Книга: Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Назад: Глава 7. Господство на Пелопоннесе

Глава 8. Клеомен I — «безумный» царь Спарты

Почти весь жизненный путь и правление спартанского царя Клеомена I представляют собой сплошную цепь причуд и странностей, порой доходящих до откровенной экстравагантности. Это относится и к обстоятельствам его зачатия и рождения.

Отцом Клеомена I был Анаксандрид II (560–520 гг. до н. э.), весьма успешно правивший царь из Агиадов. До сих пор мы не вдавались в сложные жизненные перипетии династий спартанских царей и их битв вокруг престолонаследия; если помните, мы лишь ограничились замечанием, что, как только летописи стали более подробными, усложнились и хронологические списки царей, правивших в раннюю эпоху на основе престолонаследия от отца к сыну. Хороший пример тому — царь Анаксандрид и его преемники.

Спарта, надо сказать, вполне спокойно относилась к родственным бракам, дозволялись даже союзы между неполнородными единоутробными братьями-сестрами (у кого одна мать, но разные отцы). Учитывая это, никого не удивило, что Анаксандрид выбрал себе в жены собственную племянницу. Зато немалую тревогу в городе вызывала его неспособность зачать потомство с дочерью своей сестры.

Отметим, что по крайней мере со времен Хилона эфоры имели полномочия призывать царей к суду, и в данном случае они так и поступили. Они пригласили царя Анаксандрида пред свои очи и велели немедленно развестись с бесплодной супругой. Эфоры уже и замену ей приготовили, — согласно некоторым сведениям, в новые жены царю они прочили внучку самого Хилона. Впрочем, этому тоже удивляться не стоит, поскольку спартанские женщины — или, во всяком случае, их семьи — были воинствующими последователями гипергамии. Иными словами, дочери старались заполучить себе мужа как можно более высокопоставленного или могущественного, а поскольку спартанские женщины имели право наследовать и действительно наследовали собственность, весомая часть активов Спарты начала постепенно сосредоточиваться в руках относительно малочисленной группы женщин.

И потому вполне логично, что семейство Хилона поспешило воспользоваться его могуществом и авторитетностью на эфорском поприще, чтобы устроить выгодное замужество. Тем более что бесплодие действующей супруги Анаксандрида открывало им такую возможность.

Но тут возникла загвоздка: Анаксандрид любил свою супругу-племянницу и ни в какую не желал с ней разводиться. Он заявил эфорам, что его жена не сделала ничего плохого, и пригрозил устроить им форменный кризис власти, наперекор их воле оставаясь женатым на ней. Судорожные поиски решения увенчались скоропалительным компромиссом. Если Анаксандрид так настаивает на сохранении брака с племянницей, эфоры, так и быть, согласятся, но только при условии, что Анаксандрид заключит второй, бигамный брак — станет двоеженцем. И что второй его супругой должна стать выбранная ими невеста из семейства Хилона.

Эфоры в первую очередь пеклись о том, чтобы династия Агиадов продолжилась, и в этом вполне преуспели. Едва только Анаксандрид зачал ребенка со второй супругой, как первая тоже забеременела. И эта внезапная волна плодовитости посеяла глубокие подозрения в семействе и во всей партии Хилона. Первая жена Анаксандрида просто-напросто прикидывается, что понесла, зашушукались они, лишь бы обесценить второй брак царя. С того дня бедная женщина день и ночь находилась под бдительным присмотром, и даже рожать ей пришлось в присутствии наблюдателя, желавшего убедиться, что новорожденный выйдет именно из ее чрева. Новорожденный не подкачал и после всесторонне взыскательного осмотра эфорами получил имя Дорией. Словно желая доказать, что то первое зачатие не было исключением и она никакая не бесплодная, сразу после Дориея племянница Анаксандрида родила еще двоих младенцев подряд, вполне жизнеспособных и названных Леонидом и Клеомбротом.

Притом что династический демарш прежде бездетной племянницы не пропал даром, принеся царю троих наследников, семейство Хилона не без успеха настаивало, что законным наследником Агиадов должен считаться первый родившийся от Анаксандрида сын — рожденный им от второй жены и звавшийся Клеоменом. (Между тем эта история невольно раскрывает нам отношение к женщинам в те времена: заметьте, что в летописях ни одна из супруг царя не названа по имени; хотя обе самым непосредственным, можно сказать интимным образом участвовали в событиях, для потомков они так и остались безымянными «курицами-несушками». Никто не удосужился хотя бы словом указать в летописях, как эти две дамы относились к пляскам вокруг рождения царских наследников или друг к дружке.)

Как и следовало ожидать, Дорией, первенец царской супруги номер один, не так чтобы сильно приветствовал выбор Клеомена в царские наследники, тем более что тот уже проявлял склонность к эксцентричным выходкам. То, что спартанцы предпочли этого рожденного в неправомерном браке сумасброда ему, здравомыслящему законному отпрыску первой, «надлежащей» супруги царя, огорчило Дориея до такой степени, что он, как говорится, хлопнул дверью, устремившись прочь из Спарты, чтобы искать себе жизни — и преждевременной смерти — на стезе солдата удачи в Великой Греции (так назывались античные греческие города в Италии и на Сицилии).

А Клеомен воссел на царский трон в 520 г. до н. э. (Дата неточна, и это могло случиться уже в 519 г. или даже в 518 г. до н. э.) К тому времени Спарта упрочила свою и без того крепкую хватку Пелопоннеса. Благодаря искусной дипломатии удалось заключить союз с Коринфом, а влияние Пелопоннесского союза и успешно отбитая Спартой неуместная агрессия аргивян лишили Аргос союзнических симпатий большинства аркадийских племен, перешедших на сторону Спарты. Аргос оказался в опасной изоляции и начал искать себе союзников к северу от Пелопоннеса — особенно в Афинах и Фивах. Однако их поддержка была очень скупой и неохотной, если вообще была, ибо возрастающая мощь Спарты отбивала у остальной Греции всякое желание противодействовать ей.

Под конец VI в. до н. э. Спарта даже пробовала свои силы на море. Случилось так, что она нежданно-негаданно получила в руки военный флот числом в 40 кораблей. И произошло это по неумышленной милости самосского тирана Поликрата, который столкнулся с сильной оппозицией у себя в городе. Поликрат уже знал, что преобладающей военной силой в морских сражениях на Эгейском море стали триремы (лат. triremis, от tres, tria — «три» + remus — «весло») — по-гречески триеры. Эти быстрые, мощные корабли требовали изрядной живой силы — как минимум по двести человек на экипаж. И Поликрата осенило, что если укомплектовать триремы своими политическими противниками и послать этот флот против Персии, то одного крупного поражения будет достаточно, чтобы все 8000 отравлявших ему жизнь недовольных граждан отправились прямиком на корм рыбам.

Итак, он снарядил флот из трирем на сражение против персов, а самим персам отправил тайное послание, в котором указал, когда и где им ждать нападения. Однако корабельные команды трирем имели другие виды, чем сражаться с Персией. Они вышли в море и сразу же подняли бунт, развернули суда и в спешном порядке сдались спартанцам. Спарта объединилась с Коринфом, желая двинуть новоприобретенный флот на остров Самос для свержения тирана Поликрата, но тот очень грамотно окопался в обороне. Промучившись месяц в безуспешных попытках разбить Поликрата, спартанцы махнули рукой и возвратились домой. Пускай экспедиция потерпела неудачу, однако Спарта на деле показала свою неприязнь к тирании, а также и расширявшиеся пределы досягаемости ее длинных рук. История умалчивает о дальнейшей судьбе флота мятежных самосцев, но спартанцы остались довольны пропагандистской выгодой, которую извлекли из него.

Мало того, в пароксизме высокомерия спартанцы отправили к царю царей Персии посланника с нахальным требованием оставить в покое греческие и малоазиатские города, иначе ему не миновать последствий. Очень может быть, что на то время персидский царь и слыхом не слыхивал о какой-то там Спарте, так что ее грозное предупреждение не достигло цели. И Персия покорила греческие города Ионии, что взбесило афинян, считавших ионийцев родственным себе народом. С того момента Персия стала играть все возраставшую роль в делах Греции. Однако вопреки суровому предупреждению, отправленному всесокрушающему персидскому колоссу, осторожная, сосредоточенная на себе Спарта не спешила включаться в общегреческие дела.

Даже Клеомен, который как правитель стремился действовать энергично и на упреждение, осознавал, что в лице Персии он имеет опасность, по мощи несопоставимую с угрозами от других греческих городов. В начале своего правления Клеомен носился с одним изгнанником из Милета, и тот, согласно Геродоту, почти убедил царя предпринять попытку вторжения и завоевания Персии. Юный Клеомен сначала загорелся идеей, но потом немного утих, когда выяснил, сколько времени может занять переход войска от побережья к столице Персии Сузам. Ему сообщили, что в походном порядке — месяца три при условии высокого боевого духа войска и беспрепятственном продвижении через местность.

Так Клеомен впервые осознал истинные размеры гигантской Персидской империи, и открытие его глубоко потрясло. Он-то привык к дистанциям греческого масштаба, и если за завтраком отправлял посланника в Аргос, то рассчитывал получить ответ уже к ужину следующего дня. К тому же не прошло бы и недели с отбытия спартанской армии в дальний поход, как мятежные илоты Мессении вцепились бы в глотки своих господ-спартанцев. Таковые соображения начисто отбили у Клеомена интерес к походу на Персию. (Эта история рассказана дважды от лица двоих разных ходатаев-ионийцев. Оба поведали, что Клеомену предлагались более чем щедрые взятки, однако он отверг их по настоянию своей дочери Горго.)

АФИНЫ

Прошло десять лет, прежде чем Клеомену представилась возможность всерьез применить свой дипломатический талант. Случилось это в 510 г. до н. э., когда ему подвернулся шанс вмешаться во внутренние дела Афин.

Со второй половины VI в. до н. э. Афинами правил тиран. Как уже отмечалось, чтобы так зваться, не обязательно было отличаться каким-либо тиранством: на исходе архаической Греции хватало и того, чтобы прийти к власти не заведенным порядком, а свергнув правившую династию. В Афинах такой укорененной династии не было, однако отец правившего в те времена тирана определенно пришел к власти ненадлежащим образом. Этого отца звали Писистратом. За свою бурную карьеру правителя он был несколько раз изгнан из города, но всякий раз с триумфом возвращался. Ради одного из таких возвращений он отыскал девицу гренадерских статей с величественно-устрашающей внешностью и обрядил ее в доспехи богини Афины — покровительницы города. Затем он усадил ее на повозку и вместе с ней торжественно вступил в город, возглашая, что сама Афина желает видеть его правителем.

Но более вероятно, что в тот раз афинская публика смирилась с затеянным государственным переворотом не столько из простодушного суеверия, сколько от недовольства своими тогдашними правителями. Правда, Писистрата потом еще раз прогнали от власти, однако неугомонный тиран снова вернул себе кормило — главным образом с помощью нанятых для этого важного дела солдат.

Несмотря на насильственный захват власти, афиняне, как представляется, оставались более или менее довольными правлением Писистрата, ибо тот правил со знанием дела и ничего тиранического себе не позволял. Геродот допускает, что Писистрат «управлял городом… руководя государственными делами справедливо и дельно». Главной опорой его власти были низшие классы, и Писистрат нацеливал свою политику на интересы беднейших крестьян, поддерживал их и защищал от афинской аристократии. Развернутая им обширная программа общественных работ пошла на пользу афинской экономике, в том числе строительству водопровода, который положил конец зависимости города в вопросах водоснабжения от речушки Эридан. Она протекала через Афины, и чем ниже по течению, тем сильнее загрязнялась мусором и нечистотами. Так что на выходе из городских стен вода в ней была какой угодно, но только не питьевой.

В отличие от большинства тиранов, Писистрат окончил дни в собственной постели, перед этим устроив мирную передачу власти своим двоим сыновьям. С того времени дела пошли вкривь и вкось. Один сын был убит (по причинам, имевшим лишь частичное отношение к политике), второй сделался диктатором откровенно параноидального толка. В этом противники тирана и разглядели свой долгожданный шанс. Борьбу против Писистратидов возглавил представитель аристократического рода, именовавшегося Алкмеонидами (двумя поколениями позже на свет появится самый известный отпрыск этого рода Перикл).

Алкмеониды призвали Спарту помочь Афинам сбросить ярмо тирании — как раньше спартанцы помогли свергнуть своих тиранов жителям Сикиона и Коринфа. Клеомен и сам желал поучаствовать в таком деле, однако осторожные эфоры и примкнувшая к ним герусия настаивали, чтобы царь сначала обратился в Дельфы и выслушал, что скажет пифия. Случилось так, что оракул оказался готов всецело — и в кои-то веки недвусмысленно — одобрить задумку спартанцев освободить Афины. Циничный Геродот предполагает, что такая сговорчивость оракула имела некоторое отношение к тому факту, что представители клана Алкмеонидов вот уже какое-то время как были сосланы Писистратом в Дельфы, где не только отстроили богатый, пышный храм Аполлона, но и щедро осыпали его деньгами. Иными словами, оракул был подкуплен.

Тем не менее, даже при «божественном» благословении, первая попытка спартанцев атаковать Афины потерпела поражение. Афинский тиран благодаря лазутчикам был в курсе планов Клеомена, однако, не решаясь доверить защиту своей власти согражданам-афинянам, позаимствовал более тысячи всадников в близлежащей Фессалии. Спартанцы ничего такого не ожидали, и оказанный конницей жестокий отпор застал их врасплох. Командующий экспедиционным корпусом был убит, а остальных воинов конники погнали назад на их корабли. После этого позорного бегства остатки спартанской экспедиции отплыли домой.

Не все в высших политических кругах Спарты одобряли первую экспедицию Клеомена, но после такого сокрушительного поражения Спартанскому государству не оставалось иного выхода, кроме как всей своей мощью поддержать следующую попытку освобождения Афин. Слишком много сил положили спартанцы на создание образа непобедимой державы, чтобы теперь терпеть такое унизительное поражение на глазах у изумленной Греции. Клеомен лично встал во главе второй афинской экспедиции и повел свое войско по суше — отчасти в доказательство, что спартанская армия способна совершать походы куда захочет.

На сей раз спартанцы подготовились к встрече с фессалийской конницей и отбросили ее, почти не замедляя марша на Афины. Но Писистратиды тоже не ожидали нападения сложа руки. Они отправили свои семьи в безопасное место, а сами засели в афинском Акрополе, прихватив с собой обильные запасы пищи и воды. Клеомена такой ход событий несколько смутил, ведь, как уже отмечалось, в Античности осада была самым примитивным способом ведения войны, требовавшим от одной стороны огромного терпения, а от другой — экономного нормирования припасов. Реши Клеомен дожидаться, пока голод выгонит Писистратидов из их убежища, ушло бы намного больше времени, чем спартанцы отвели на экспедицию. И второй экспедиции грозил бы такой же бесславный провал, как первой, если бы боги еще раньше не доказали им свою поддержку. По чистой случайности спартанцам удалось перехватить семьи вождей Писистратидов при попытке последних тайком уехать из Аттики. И хотя сами вожди по-прежнему укрывались за неприступными стенами Акрополя, их жены и дети теперь оказались в руках у Спарты. А это давало повод начать переговоры.

В конечном счете в обмен на свободу жен и детей Писистратиды согласились отправиться в изгнание из Афин. А бывший тиран Гиппий решил удалиться не только из Афин, но и из Греции вообще. Он направился в Персию, где умолял местного царя восстановить его у власти в Афинах в качестве персидского вассала. (А поскольку со временем афиняне стали проявлять все больше оскорбительной дерзости по отношению к царю Персии, тот в конце концов внял мольбам Гиппия.)

Итак, аристократический афинский род Алкмеонидов достиг цели — сбросил своих соперников Писистратидов. Алкмеониды немедленно встали к кормилу восстановленной государственной власти и дали ясно понять Клеомену, что ему и его спартанцам за их усилия и жертвы причитаются не более чем прохладные благодарности и горячие пожелания доброго пути домой в Спарту. Что до самого Клеомена, то он, судя по всему, вовсю наслаждался благосклонным гостеприимством супруги одного из первейших афинских аристократов Исагора (по этому поводу даже случился небольшой скандал) и, дабы подкрепить свои претензии на ахейское происхождение, посетил храм Афины, куда категорически воспрещался вход дорийцам (об этом инциденте упоминалось в подглаве «Истоки, часть II»).

Тем не менее неблагодарность Алкмеонидов глубоко уязвила Клеомена. Хотя он не намеревался сажать в Афинах марионеточное правительство, но рассчитывал все же, что новая администрация благосклонно отнесется к интересам Спарты. Алкмеониды же, похоже, замыслили еще больше демократизировать государство, в чем, как считали спартанцы, Афины и так уже зашли слишком далеко. Все это расположило Клеомена с сочувствием отнестись к жалобам Исагора, когда этого достойного мужа изгнали прочь из Афин. В результате, как и несколько лет назад, Клеомен снова повел спартанское войско в Афины, но если в первый раз он шел свергать тирана Гиппия, то теперь — посадить на трон тирана Исагора. Греки того времени не упустили случая указать на непоследовательность Клеомена, сильно подпортившую его репутацию благородного борца с тираниями.

Алкмеониды не успели покинуть Афины к приходу Клеомена, и их немедленно вышвырнули из власти, поскольку предусмотрительный Исагор еще раньше вручил Клеомену список из семисот афинских семейств, которые считал враждебными себе. Тот перечень охватывал значительную часть афинян, а остальных, не попавших в него, порядком возмутил. Впрочем, возмущение по поводу этого пресловутого списка не шло ни в какое сравнение с той яростью, которая охватила афинян, когда Клеомен попытался демонтировать демократические институты, столь дорогие их сердцам и столь тяжелой ценой завоеванные, а взамен навязать подавляющую их свободы олигархию, считавшуюся у спартанцев предпочтительной формой правления.

Афинский народ восстал. У Клеомена было при себе слишком мало сил, чтобы противостоять всему народу Афин, что вынудило его отступить в Акрополь. Сомнительно, чтобы в тот момент он оценил всю иронию события, сам очутившись в афинском Акрополе на положении осажденного теми, кто желал свергнуть действующую власть. Но, в отличие от припасливых Писистратидов, Клеомен не позаботился взять с собой запас воды и продовольствия. Как и в прошлый раз, начались переговоры между осажденными и осаждающими, по результатам которых Клеомен со своей дружиной убрался из Аттики, поджав хвост и лелея в сердцах жажду отмщения. На тот момент счет у Клеомена с Аттикой составил 1:2 не в его пользу, а Афины от дружественного нейтралитета перешли к холодной враждебности. Такой итог никак не впечатлял эфоров и герусию.

Полный решимости заставить Афины заплатить за унижение, Клеомен принялся спешно сколачивать устрашающих размеров армию, привлекая войска членов Пелопоннесского союза. Кроме того, жаждавший мести царь позаимствовал войска у дружественного Коринфа, а для большего усиления — подразделения из Беотии и Халкиды, поскольку в походе Клеомена эти государства узрели свой шанс невозбранного грабежа. По общему мнению союзников, завидев такую мощную объединенную армию, афиняне должны тут же прекратить сопротивление и безропотно принять тиранию Исагора. Спарта согласится залатать израненную государственную гордость солидной контрибуцией, которой непременно поделится с союзниками. В Афинах правитель Исагор сделается послушной игрушкой в руках Спарты, какой не пожелали стать Алкмеониды, а по возвращении Клеомена домой его акции среди спартанцев взлетят до небес.

Словом, сценарий был прекрасен во всех отношениях, но, к несчастью Клеомена, афиняне, судя по всему, не потрудились с ним ознакомиться. Вместо того чтобы их обескуражить, вторжение их только рассердило. Собранная ими армия заставила вздрогнуть нападавших, живо напомнив тем, что Аттика была тогда одним из крупнейших и самых многонаселенных государств Греции. Видя, что афиняне готовы к драке и жаждут ее, коринфское войско оробело. Потому что одно дело — попугать противника силой и совсем другое — ввязаться в реальный бой и сложить головы ради того, только чтобы снова накачать сдувшееся эго царя Клеомена. И коринфяне известили спартанского царя, ошеломленного и негодующего, что отправляются по домам.

С того момента события развивались стремительно. Соправитель Клеомена царь Демарат из рода Еврипонтидов настаивал, что коринфяне правы и что он тоже не видит смысла рисковать спартанской армией в никому не нужном сражении. Их раздора с Клеоменом оказалось достаточно для остальных членов союза и особенно для тех, кто с неохотой присоединился к экспедиции. Да, они принесли клятву подчиняться на войне Спарте, но ее цари разошлись во мнениях, и союзники решили, что вправе сами выбрать, какому из них повиноваться. Они проголосовали за Демарата, причем проголосовали ногами. И в самое короткое время громадная устрашающая военная сила Клеомена растаяла, как снег весной.

Афиняне испытали чуть ли не разочарование, поскольку уже выбрали поле для сражения, но оказалось, только для того, чтобы наблюдать, как разбегается армия неприятеля. Хорошо хоть, что беотийцам не удалось уйти далеко, поскольку их Беотия соседствовала с Аттикой. На них-то афиняне и обрушили всю силу своего гнева, а заодно на халкидян, примкнувших к беотийцам в призрачной надежде, что им будет безопаснее унести ноги. Афиняне одержали победу, и ее эхо прокатилось по всей Греции. Триумф укрепил поддержку их едва оперившейся демократии, поскольку вся Греция увидела, чего способен достичь сплоченный афинский народ.

Провал имел резонанс и в Спарте: помимо того что народ, как никогда прежде, разуверился в Клеомене (сегодня мы бы сказали, что его акции рухнули до исторического минимума), раздор между царями на поле боя побудил эфоров внести поправку в основной закон Спартанского государства. Эфоры постановили, что отныне и впредь в военных походах армией станет командовать только один из царей. Это обеспечит единоначалие и позволит избежать конфузов, подобных недавнему, а у Спарты всегда будет в запасе царь на тот случай, если произойдет ужасное и армия вместе со своим главнокомандующим поляжет на поле боя.

ИОНИЯ

Ионийская Греция составляла ту часть греческого мира, что занимала Эгейское море и западное побережье Малой Азии. Ионией она называлась потому, что большинство ее жителей принадлежали к ионийскому племени; и вся Греция тех времен считала, что ионийские города на востоке ее мира основали беженцы из материковой Греции, которых в «темные века» согнали с их родных мест вторгшиеся дорийские племена.

Современная археология доказала лишь частичную правоту этих античных представлений, установив, что ионийские города появились еще до «темных веков», однако убежденность греков классической эпохи в том, что ионийцы спасались от нашествия дорийцев, имела большое значение. Из-за этого дорийцы и ионийцы, две самые крупные этнические группы, издавна относились друг к другу с изрядной долей подозрительности и антипатии. Что обернулось неприятностями, когда над всей Грецией нависла общая угроза.

Этой угрозой стала Персия, которая наливалась мощью к востоку от реки Тигр и при правлении сменявших один другого талантливых правителей неуклонно расширялась на запад, а к середине VI в. до н. э. распространила свои владения до Средиземноморья. Как отмечалось выше, Персия уже прибрала к рукам Лидию, богатейшее царство, где правил легендарный царь Крез. Следом за ней Персия захватила Египет — государство, которое на протяжении 2500 лет сохраняло независимость и собственных правителей-фараонов. Так что Персидской империи, легко проглотившей Лидийское царство и Египет, не пришлось особо напрягаться, когда она нацелилась на греческие города Малой Азии и восточного побережья Эгейского моря. Они стали легкой добычей не в последнюю очередь из-за политической раздробленности, что дало возможность персам захватывать их постепенно, один за другим.

Персы, нельзя не отметить, в целом были правителями терпимыми и более-менее покладистыми. Они позволяли греческим городам самоуправление, хотя, следуя общепринятой в VI в. до н. э. практике, для фактического управления везде ставили собственных правителей-тиранов. Но греки привыкли к тому, что каждый греческий полис пользуется полной, ничем не ущемленной независимостью, и клокотали от злобы на персидских господ. Кончилось тем, что греки подняли восстание, и, как ни парадоксально, на это их вдохновил один из тех персидских тиранов, кто был поставлен управлять ими. Он провалил одну военную операцию и в страхе потерять должность подстрекнул вверенный ему народ поднять бунт, вскоре полыхнувший и превратившийся в большой пожар.

Будучи ионийцами, афиняне видели себя естественными предводителями всех ионийских греков и, присоединившись к бунту, вскоре встали в его главе. В 498 г. до н. э. объединенные силы афинян и ионийцев вошли в столицу одной из провинций Персии Сарды (прежде бывшую столицей Лидии), разграбили и сожгли ее дотла. Такого вопиющего события не мог оставить без серьезного внимания персидский царь царей по имени Дараявауш, известный западным историкам под именем Дарий I (550–486 гг. до н. э.). Дарий обратил взор на запад и велел своим полководцам не только подавить восстание, но и всерьез присмотреться к материковой Греции за пределами того очага, откуда исходила поддержка восставших.

В четыре последующих года персы методично громили ионийских мятежников. В их политике грубая сила, с какой они подавляли сопротивление, причудливо сочеталась с удивительной мягкостью при урегулировании дел после того, как бунтари оказывались сломлены. Поскольку поставленные царем царей тираны на местах показали себя плохими правителями, персы согласились, чтобы в греческих городах главенствовала местная олигархия, а в тех, где горожане особо настаивали, даже позволяли демократическое правление. К тому же персы начали проявлять неподдельный интерес к религии и культуре греков, и на этой почве учащались смешанные браки между греками и персидской знатью.

Однако Дарию было не отказать в хорошей памяти — пускай он прощал обиды, но уж точно не забывал их. Мало того, одному из своих рабов Дарий предписал ежедневно делать ему напоминания: «Повелитель, помни об афинянах». Царь царей имел свои счеты к материковым грекам и потому не успокоился бы до тех пор, пока они не приняли бы капитуляцию. Во исполнение чего до 490-х гг. царь разослал своих глашатаев по государствам материковой Греции с требованием «земли и воды», что было равносильно признанию их покорности Персии. С одним из этих глашатаев мы познакомились в первой главе, когда он прибыл в Лаконику.

Не лучшее время выбрал перс, чтобы явиться в страну. Он оказался в Спарте, когда жители ее все еще жгуче переживали постыдный провал недавней попытки Клеомена покорить афинян и город разрывался от внутренних раздоров относительно того, кто виноват в позоре и что теперь делать. Неожиданное требование подчиниться какой-то иноземной державе, да еще и расположенной по ту сторону Эгейского моря, с точки зрения спартанцев, выглядело нелепостью и беспримерным нахальством. И им была простительна несколько раздраженная реакция на это требование. Если злополучному посланцу персидского царя так хочется их земли и воды, пускай сам их и добудет, решили спартанцы и, недолго думая, скинули его в колодец. Афиняне тоже отвергли требование Персии, правда чуточку повежливее.

АРГОС

Зато в Аргосе персов встретили не без налета настороженности. Спартанцы встревожились, поскольку они раньше относились к аргивянам с большим подозрением, а тут еще прибавился риск, что Аргос может превратиться в плацдарм для объединенного вторжения Персии и Аргоса в Лаконику. Как истые спартанцы, и притом спартанцы под предводительством задиристого царя Клеомена, они решили нанести удар первыми, сработать на упреждение. Сказано — сделано, и их армия выступила в поход на Аргос. Спартой двигали вполне ясные, как представляется, намерения: во-первых, наказать аргивян за симпатии к персам; во-вторых, показать всей Греции, что Спарту рано сбрасывать со счетов из-за небольших недоразумений в окрестностях Афин, поскольку она все еще представляет собой серьезную силу; и в-третьих, если вообще возможно, вывести из игры аргосскую армию, чтобы не дать персам использовать ее против Спарты.

Необходимо отметить, что приведенная выше последовательность событий — это не более чем одна из интерпретаций того, что реально происходило, но задокументировано смутно и скудно. Геродот, наш самый ранний информатор, отстоял от тех событий всего на полвека, однако не стал помещать их в хронологический контекст. Другие античные историки, в том числе Плутарх и Цицерон, описывали те события спустя почти пятьсот лет, так что их толкования, а также приведенная ими хронология тоже не вызывают большого доверия.

Словом, спартанцы, когда бы это ни было, вторглись на территорию Арголиды в окрестностях города Тиринф, наиболее примечательного тем, что там родился Геракл. Многочисленная армия аргивян уже их поджидала. Греческий мир изготовился наблюдать очередную жаркую рукопашную, в которой спартанские гоплиты и аргосские воины померяются силой и доблестью. Не тут-то было — и мы подозрительно часто отмечали это в ранней истории Спарты, — спартанцы в который раз одержали победу хитростью. В чем конкретно она состояла, так и остается неясным, поскольку на сей счет мы располагаем двумя разными версиями.

По первой версии, аргивяне ориентировались по военным сигналам спартанцев и копировали их действия. Когда спартанские трубы давали сигнал к бою, аргивяне тоже выстраивались в боевые порядки; когда спартанцы пытались сдвинуться вправо или влево, аргивяне зеркально повторяли их маневр. Клеомен отдал своим воинам команду «отбой», аргивяне тоже ее выполнили. Такая же история произошла на следующий день, когда два войска снова встали друг против друга. И тут Клеомен скомандовал своему разойтись для приема пищи. Аргивяне тоже покинули строй и уселись завтракать. К несчастью ничего не подозревавших аргивян, Клеомен еще днем раньше подметил их тактику копировать все действия и тогда же велел своим воинам, чтобы те наутро не подчинялись приказу разойтись на завтрак. Так что спартанцы остались в строю, и, как только армия неприятеля расслабилась и с удобством расположилась вкусить завтрак, спартанцы напали на них и легко обратили их в бегство.

При всей неспортивности такого варианта действий лакедемонян в этой битве, по версии Цицерона, они повели себя с еще большей подлостью. По Цицерону, когда войска сошлись лицом к лицу, Клеомен затребовал четырехдневного перемирия с тем, чтобы поискать пути мирного разрешения конфликта. Аргивяне согласились, и той же ночью спартанцы напали на их лагерь и перебили ничего не подозревавших, чересчур доверчивых противников. А когда в осуждение за вероломство Клеомена с упреком спросили, куда же в том сражении подевался знаменитый кодекс чести спартанца, тот ответил, что перемирие было заключено на четыре дня, а о ночах речи не шло.

Какой из двух версий верить, каждый волен выбрать сам, но если вкратце, то развязка битвы при Сепее (под таким названием она вошла в историю) заключалась в том, что спартанцы застали аргивян врасплох и разбили их. Однако Клеомен был готов продолжать разгром, поскольку нет никаких сомнений, что под занавес сражения он повел себя откровенно бесчестно. Остатки аргосской армии укрылись в священной роще основателя города, давшего ему название. Далее предоставим слово Геродоту:

[Теперь вероломство Клеомена стало очевидно.] Узнав от перебежчиков имена запертых в святилище аргосцев, он велел вызывать их поименно, объявляя при этом, что получил уже за них выкуп [от их друзей или родных в Аргосе]… Так Клеомен вызвал одного за другим около 500 аргосцев и казнил их… Оставшиеся в святилище не знали о их судьбе… пока кто-то из них не влез на дерево и не увидел сверху, что там творится. Тогда, конечно, никто уже больше не вышел на зов.

Тогда Клеомен приказал всем илотам навалить вокруг [святилища] дров и затем поджечь рощу.

Остатки армии аргивян погибли в огне, и теперь Аргос лишился всякой защиты. Тем не менее захватывать его Клеомен не стал. Пускай на первый взгляд не укладывается в голове, что спартанский царь не взял город, который сам шел к нему в руки, однако его поведению имелись объяснения, причем целых три и все разные, в зависимости от того, кто их давал. Сами аргивяне излагали дело так:

Среди всех доблестных деяний, совершенных сообща женщинами, нет более знаменитого, чем борьба, которую вели в защиту своей родины против спартанского царя Клеомена аргосские женщины, вдохновляемые поэтессой Телесиллой. Она, как передают, происходила из знатного дома…

А когда Клеомен, нанеся аргосцам большие потери (нет надобности верить сказке, будто число убитых составило семь тысяч семьсот семьдесят семь), подступил к городу, все женщины в цвете возраста, воодушевленные неким божественным порывом, поднялись на защиту родины. Предводительствуемые Телесиллой, они вооружаются, занимают укрепления, окружают своими отрядами стены, изумляя этим врагов. Они отразили Клеомена с большими для него потерями…

У спартанцев имелось другое объяснение. Они считали, что аргивянки подкупили Клеомена, чтобы он оставил их город в покое. Как только царь вернулся в Лаконику, спартанцы призвали его на суд. И Клеомен привел собственные резоны, почему не взял Аргос.

По его словам, Дельфийский оракул еще раньше сообщил, что боги разрешают ему захватить Аргос. Но после он узнал, что дотла сожженная им священная роща тоже носила имя Аргос (по имени героя, которому посвящались ее деревья), и тогда его охватили сомнения, распространялось ли дарованное богами разрешение и на одноименный город?

После того как Клеомен выиграл битву с аргивянами, а спасшихся в священной роще сжег, он отправился в храм Геры испросить у богов их волю. В ответ на его мольбы из груди статуи богини вырвались языки пламени, и он истолковал их в том смысле, что ему не дозволено врываться в город, и потому вернулся с армией домой. Богобоязненных спартанцев такое объяснение вполне удовлетворило, и Клеомен был оправдан, однако с тех пор эфоры, надо полагать, начали еще строже присматривать за своим плутавшим в мыслях царем.

^{Храм Геры в Спарте. Гера почиталась как богиня супружества, какие бы эксцентричные формы ни принимал институт брака у спартанцев. Фото: Дж. Уолен}

Есть и четвертое объяснение. Спартанская армия выступила против Аргоса, чтобы лишить аргивян военных возможностей напасть на Лакедемонию совместно с персами. Таким образом, главным для спартанцев было уничтожить армию Аргоса, а вовсе не захватывать его территорию, которую потом пришлось бы удерживать силами своего же войска, ведь оно — если принять во внимание напряженную дипломатическую обстановку — в любой момент могло бы потребоваться где-нибудь еще. И как только спартанские воины сделали свое дело и устранили аргосскую армию из расклада военных сил, они вернулись домой, готовые решать новые военные задачи, вместо того чтобы увязнуть в Арголиде и держать в узде враждебно настроенное местное население, равно как и завистливого, недоверчивого соседа Арголиды, каким, без сомнения, сделался бы в этой ситуации Коринф.

ЭГИНА, АРКАДИЯ И СМЕРТЬ

И спартанская армия действительно в самом скором времени потребовалась «где-нибудь еще». В Сароническом заливе в непосредственной близости от Афин лежит остров Эгина, и расположенный на нем город извечно соперничал с Афинами. Потому-то, когда те гордо отклонили требование Персии подчиниться, Эгина в пику афинянам с радостью преподнесла глашатаю персидского царя свои землю и воду. Эгинцы, вероятно, рассчитывали, что союз с персами обеспечит им достаточную военную силу, чтобы напасть на Афины, — таким же расчетом, хотя и наоборот, руководствовались спартанцы, когда отправились уничтожать аргосское войско, чтобы не дать аргивянам возможности в союзе с теми же персами напасть на них.

Как только в Спарту пришло известие о симпатиях Эгины к Персии, Клеомен немедленно изготовился действовать. В 491 г. до н. э. спартанцы высадились на остров с намерением арестовать всех, кто пытался сотрудничать с персами. Стоит ли говорить, что экспедиционным войском командовал сам царь Клеомен, и, как это раньше случилось в Афинах, его особые дипломатические дарования немедленно сплотили против него все местное население.

Жители Эгины, хорошо представлявшие себе военную мощь Спарты, тут же объявили, что не питают к ней никаких враждебных чувств, разве что к одному из ее царей, ибо второй спартанский царь Демарат выступил против вторжения на остров Клеомена и призывал поскорее вернуть того домой. (Сам Демарат находился в Спарте во исполнение нового указа эфоров, согласно которому царям запрещалось вместе покидать город.)

Вот уже во второй раз союзники Спарты оборачивали себе на пользу разногласия между двумя ее царями. И Клеомен исполнился решимости сделать все возможное, чтобы этот случай оказался последним. Он на время отвлекся от Эгины, предоставив ее жителей их собственной судьбе, и поспешил в Спарту окончательно выяснить отношения со своим соправителем и главнейшим соперником. Но сначала ему следовало заглянуть в Дельфы, чтобы услышать, что напророчит ему по этому поводу оракул.

Вернувшись в Спарту, Клеомен не стал открыто ополчаться на Демарата. Вместо того он призвал к себе его родича по имени Леотихид. Они с Демаратом, два отпрыска царского рода Еврипонтидов, питали друг к другу давнюю ненависть, поскольку Леотихид присмотрел себе в жены одну девушку, а Демарат увел ее у него из-под носа. И теперь, подстрекаемый Клеоменом, Леотихид объявил перед герусией, что Демарат на самом деле не принадлежит к роду Еврипонтидов и потому не имеет законного права занимать трон. Здесь мы видим очередной отблеск всей сложности престолонаследия, которая в Спарте была не так проста и прямолинейна, как изображает хронологический список ее царей.

В списке указано, что Демарат приходился сыном Аристону. И все бы хорошо, если бы не тот факт, что Аристон женился на матери Демарата вскоре после ее развода с предыдущим супругом. Леотихид же в своем иске утверждал, что на момент брака с Аристоном мать Демарата уже была беременна. Более того, он, Леотихид, готов представить свидетельские показания одной служанки, что либо Демарат не приходился Аристону сыном, либо появился на свет неправдоподобно преждевременно. Вообще-то мать Демарата и сама говорила, что тот родился раньше срока, семимесячным, однако зароненного Леотихидом сомнения оказалось достаточно для спартанцев, чтобы они всерьез восприняли предложение Клеомена вопросить Дельфы о родителе его царя-соправителя.

И снова оракул высказался ясно. Через пифию объявил он, что Демарат никакой не Аристонов сын. После чего того, естественно, попросили с трона, а взамен посадили править Леотихида. Негодующий Демарат покинул Спарту и отправился в Персию искать прибежища у Дария I. Царь царей принял беженца с распростертыми объятиями, щедро наделил его землями и богатыми поместьями. И кроме того, он поставил Демарата своим советником по делам Греции, а особенно по всему, что имело отношение к Спарте и оказалось бесценным для Дария, когда он спустя некоторое время вторгся в Элладу.

Итак, Клеомен развязал себе руки, чтобы снова взяться за Эгину. На сей раз он, к полному своему удовольствию, сумел расквитаться с островитянами. Он бросил главных пособников персов в тюрьму, а потом передал их в руки афинянам. Однако скандал уже заварился. Пытливые умы задались вопросом: зачем Клеомен завернул в Дельфы, когда несолоно хлебавши возвращался из первого похода на Эгину? И кстати припомнили, что афинских Алкмеонидов давно подозревали в подкупе оракула, чтобы заполучить поддержку спартанцев в борьбе против Писистратидов. И значит, Клеомен по дороге из Эгины навестил Дельфы, чтобы поинтересоваться, не прочь ли оракул за взятку дать нужное прорицание. Конечно, не прочь. Тут и двух мнений не возникало.

Как только поползли слухи о мздоимстве оракула, дельфийские власти быстренько убрали подкупленного Клеоменом человека и лишили места жрицу, служившую оракулу в храме Аполлона. А эфоры тем временем крепко призадумались, как поступить с Клеоменом за то, что он под ложным предлогом избавился от своего соправителя. Сам Клеомен не стал дожидаться, когда его официально призовут к ответу, и бежал из Спарты. Все равно ему нечем было оправдываться.

Де-юре он так и оставался царем Спарты из династии Агиадов, а немногословные по натуре спартанцы и вовсе прикусили языки, не желая полоскать свое грязное белье на виду у иноземцев. Так что, когда Клеомен прибыл в Аркадию и начал собирать армию, аркадянам оставалось лишь гадать, что затевают спартанцы, однако союзное соглашение обязывало их выставить требуемое Клеоменом войско. Конечно, им также могло показаться странным, что Клеомен настаивал, чтобы новобранцы принесли самые что ни на есть священные и ужасные клятвы на верность, — правда, на верность именно Клеомену, а не его стране.

Если союзники Спарты пребывали в некотором замешательстве, то в ней самой не находили себе места от тревоги. Спартанцы отправляли к Клеомену посланцев с заверениями, что не собираются давать дальнейший ход обвинениям во взяточничестве Дельфам, что все прощено и забыто, и спрашивали, не соизволит ли Клеомен любезно вернуться на родину и снова занять царский престол. Клеомен поверил и прибыл в Спарту. Вскоре по возвращении его заковали в кандалы, а через довольно короткое время он умер — как поговаривали, покончил с собой.

Видимо, из-за того, что скептически настроенные греки ни на миг не поверили в эту байку, спартанцы нарушили свой извечный кодекс молчания и раскрыли некоторые подробности дела. Царь Клеомен, сообщили они, с самого рождения был слегка не в себе и порой доходило до откровенных сумасбродств, однако встряска из-за связанных с Демаратом событий и их аркадийских последствий окончательно лишила его рассудка. Вскоре после возвращения в Спарту у Клеомена обнаружилась ненормальность — он норовил ткнуть тупым концом своего жезла в лицо всякого, кто попадался ему под руку, что вынудило спартанцев поместить его в заключение ради его же собственной безопасности. Но даже закованный в цепи, Клеомен ухитрился завладеть ножом и…

…схватив это железное орудие, царь принялся увечить свое тело, начиная от голеней. Он изрезал мясо [на теле] на полосы: от голеней до ляжек и от ляжек до бедер и паха. Дойдя до живота, Клеомен и его изрезал на полосы и таким образом скончался.

Как ни странно, греки сочли эту ужасную смерть убедительным доказательством самоубийства. В конце концов, разве не Клеомен уничтожил священную рощу Аргоса? И не он ли подло мухлевал с клятвой в предшествующей битве? Но что самое главное, он посмел подкупить жрицу храма Аполлона, а всем известно, что Аполлон без всякого понимания относился к подобным проделкам. Все же помнят, как однажды этот бог живьем освежевал сатира Марсия, дерзнувшего усомниться в непревзойденности его мастерства игры на лире. Сильно ли наказание Клеомена отличается от кары Марсия?

^{В классическую эпоху основным музыкальным инструментом служила лира. Профессиональные лиристы получали высокую плату за свое искусство, однако — за пределами Спарты — всякому эллину знатного происхождения полагалось более-менее хорошо владеть игрой на лире. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк}

С исчезновением Клеомена царская корона династии Агиадов перешла к личности совсем, совсем иного склада, нежели Клеомен, — к его сводному брату Леониду. Надо полагать, во время этой неоднозначной истории боги все же приглядывали за Грецией. В итоге именно Леониду, а не его безумному сводному братцу Клеомену выпало защищать Фермопилы в тот критический момент, когда Персия угрожала покорить и поработить Грецию.

Назад: Глава 7. Господство на Пелопоннесе

Дальше: Глава 9. Спартанская армия