Книга: Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Дальше: Глава 3. Первая Мессенская война

Глава 2. Спарта обретает себя

ВНЕШНИЙ МИР

Скорее всего, Спарта более всего заботилась о том, как бы половчее прибрать к рукам контроль над долиной Эврота, но попутно бросала хоть и опасливые, но алчные взгляды на тучные земли соседней густонаселенной Мессении. Однако и спартанцы, и мессенцы осознавали себя народами зарождавшейся новой страны — Эллады.

Как предполагает их самоназвание, греки (эллины) по-прежнему воспринимали себя народом, происходившим от Эллина, сына легендарного Девкалиона, который среди первых поселился на землях Греции после того, как их первоначальных обитателей смыло мифическим потопом. Но подобно тому как ландшафт после наводнения навсегда утрачивает свой прежний облик, Греция вышла из горнила «темных веков» в корне изменившейся, абсолютно непохожей на себя прежнюю. Канули в небытие когда-то могущественные центры власти, им на смену пришли новые политические образования. Первыми и главными среди них стали полисы, города-государства. (Это слову «полис» мы обязаны такими понятиями, как «политик» и «политес», то есть любезная манера обхождения в противовес деревенской неотесанности.)

В Греции бронзового века господствующими элементами политического ландшафта выступали царства, возникавшие вокруг относительно крупных городов, к числу которых, например, относились Микены. Цари властвовали над собственными государствами и над зависимыми от них правителями. Царь одного из этих древних царств, как мы видели на примере очевидных трений между Пелланой и Менелайоном, собственной волей решал, в каком городе располагаться его столице. Средоточием политической власти выступал верховный правитель, а не его местопребывание.

В новой Греции архаической эпохи положение вещей изменилось. Теперь центром власти стал полис, а без своего полиса правитель превращался не более чем в изгнанника, лишенного всяких притязаний. (К тому же правителями полисов чаще всего были не цари в прямом смысле этого термина. Полисы пробовали разные формы правления, в том числе олигархию богатой аристократии или единовластных правителей (тиранов), которые в целом походили на царей, но не обладали той легитимностью, какую дает унаследованная корона.)

Среди новых центров власти возвысились города-государства Афины и Коринф. Афины выросли в особенно крупный полис, объединив в единое политическое образование различные города и деревни Аттики в Западной Греции, — вспомним легенду о нашем знакомом царе-детопохитителе Тезее из времен мифического героического века. По соседству с Афинами располагалась Беотия, женщины которой на всю Грецию славились несказанной красотой, а мужчины, как сплетничали злые языки, — недалекостью ума. Главным городом Беотии были Фивы с их мощно укрепленным акрополем, еще со времен бронзового века остававшиеся могущественным центром власти. С запада к Аттике прилегал баснословно богатый город Коринф, обязанный своим процветанием тому, что располагался на узком перешейке — Истме, — соединяющем Пелопоннес с остальной Грецией. Имея такое стратегически выгодное географическое положение, Коринф наживался на морской торговле, позволяя волоком перетаскивать торговые суда через перешеек, а также на сухопутном сообщении в направлении север — юг.

Юго-восточнее Коринфа на территории полуострова Пелопоннес, посередине между гористой Аркадией и морским побережьем, простиралась издревле заселенная плодородная область Арголида. К югу от Микен и ближе к морю — в созвучии с естественной тягой греков наступившей эры к мореплаванию — возвысился новый главный город Арголиды — полис Аргос. На заре архаической эпохи он, вероятно, и был ведущим городом всего Пелопоннеса, а Спарта, тогда еще теснившаяся в долине Эврота, могла лишь завидовать его статусу. Слишком хорошо понимали спартанцы, что их собственный город относится к числу второразрядных, поскольку, даже расширив владения на весь бассейн Эврота, Спарта добилась лишь очень незначительного прироста населения. Дальнейшей экспансии на север препятствовал Аргос, так что, если Спарта желала вырваться из тесных пределов Лаконики, ей оставался только один путь — на запад, в Мессению.

Мессения в те времена еще не была полисом, хотя город с таким названием появится на этой земле позже, только в классическую эпоху. Мессенцы скорее представляли собой общность, которая у греков называлась этносом, иными словами, племенем. Однако в том древнегреческом смысле понятие «племя» не несло коннотаций безыскусного первобытного варварства, каким его отяготили последующие века. Напротив, этнос во многих отношениях представлял собой более сложное политическое образование, чем полис. Одного доминирующего города в этносе не существовало, а входившие в него государства объединялись в некое подобие конфедерации, которая при всей ожесточенности внутриполитических распрей перед лицом внешнего мира неизменно выступала единым фронтом. (Дорийцы и ахейцы тоже составляли этносы, и, хотя первые не слишком спешили объединяться, ахейцы в последующие годы создали федерацию, и притом весьма действенную.) Первые федерации возникли в Фессалии на севере от Пелопоннеса, в Этолии на северо-западе полуострова, в Аркадии и, конечно, в Мессении.

К северу от греческой части Балканского полуострова располагалось царство в общепринятом смысле — обширная территория, где вся власть принадлежала царю. Это была Македония, которая казалась грекам слишком отсталой и примитивной, чтобы считаться греческим государством, как ни возражали против такой нелестной оценки македонские цари.

Разумеется, в архаическую, а затем в классическую эпоху понятие «Греция» охватывало намного большее цивилизационное пространство, чем собственно материковая Греция. Самые значимые центры эллинистической цивилизации динамично развивались на негреческих заморских территориях — на Сицилии и Крите, в материковой Анатолии и на островах Эгейского архипелага. На острове Лесбос был основан город Митилена, где в дальнейшем родится один из знаменитейших поэтов-лириков Греции Алкей, — его непревзойденный талант затмит, пожалуй, разве что талант его согражданки Сапфо, которую Платон величал десятой музой. Обратим внимание, что Митилена была лишь одним из очагов блистательной культуры Восточной Греции, как собирательно называли греческие города Анатолии и Эгейского архипелага. Другие ионические города, Милет и Эфес, станут первопроходцами на пути к интеллектуальной революции V в. до н. э., чьи идеи, как известно, перехватят Афины в период всплеска открытий, которые заложат основы нашей современности.

Неудивительно, что Афины выдвинулись в разряд центров ионической культуры, поскольку тоже считались ионийским полисом. Согласно преданиям самих ионийцев, их первоначальной родиной был Пелопоннес. И кстати, древние греки тоже терялись в догадках о том, что же стало с народами, которых дорийцы вытеснили из Спарты и прочих мест, и решили для себя этот вопрос: уверовали, что вытесненные из родных мест дорийцами ионийцы хлынули на восток, на острова Эгейского моря и анатолийское побережье. Правда, в таком объяснении проглядывает некоторое упрощение, поскольку, по данным археологов, ряд ионических городов существовал еще в бронзовом веке. Тем не менее древние греки верили в свое объяснение, и оно приобрело чрезвычайную политическую важность, когда дорическая Спарта в конечном счете схлестнулась в военном противостоянии с ионическими Афинами.

Происхождение большинства греческих колоний покрыто мраком неизвестности, поскольку большая их часть уже существовала к тому времени, когда хаос «темных веков» достаточно улегся, для того чтобы обычай вести хронологические летописи мог возобновиться. У большинства этих новых городов имелись по крайней мере предания, повествующие, выходцами из каких мест были те, кто их колонизовал, но это не означало политического контроля. Может, греческие колонисты и питали нежные чувства к своим метрополиям, однако приказам своих бывших родин подчинялись не больше, чем, например, Австралия — решениям британского правительства. Притом что и у дорийцев, и у ионийцев, по всей вероятности, сложились собственные празднества, религиозные центры и традиции, города новой Греции с их одержимостью своей независимостью и оголтелой воинственностью только приветствовали возможность заключить альянс с кем угодно — будь то ионийцы, дорийцы или хоть ахейцы, — главное, чтобы новоявленный союзник обеспечил им превосходство над соседями.

Например, греческий полис на Сицилии мог ввязаться в трехстороннюю борьбу с сикулами, уроженцами Сицилии из близлежащего соперничавшего с ними города, и одновременно с карфагенянами, также основавшими колонию на острове. В том же ключе город-союзник в предыдущей войне мог с необыкновенной легкостью сделаться противником в следующей. Таким образом, альянсы были непрочными и легко менялись, стоило измениться политической обстановке. (Правда, кое-что в сицилийской политике оставалось постоянным: греки и карфагеняне до такой степени не выносили и презирали друг друга, что почти никогда не действовали заодно.)

Точно так же, как заселенные греками Эгейский архипелаг и Анатолия традиционно звались Ионией, колонии, располагавшиеся к западу от Греции, получили собирательное название Magna Graecia — Великая Греция. Под этим звучным именем объединялись самые разнородные образования — от Нового города на западе Апеннинского полуострова (совр. Неаполь) до Кирены на африканском побережье и Эмпория, угнездившегося у подножия Пиренеев на Иберийском полуострове.

Эти заморские города имели немаловажное значение даже для Спарты, стиснутой в сердце Пелопоннеса без выхода к морю. Греки уже укрепились в своей ипостаси мореходов и торговцев, и теперь потоки товаров из Малой Азии, Крыма и Египта (где у греков имелась колония) беспрепятственно поступали через Грецию в Южную Италию и обратно. Вместе с движением товаров и людей происходило движение идей. Хорошим примером тому служит алфавит, который, насколько установлено, возник в Египте среди расквартированных там войск наемников. Вместо использования пиктограмм, как это предполагает иероглифическое письмо, они придумали выражать части речи буквами. Новшество быстро переняли финикийцы (включая карфагенян, поскольку Карфаген был основан финикийскими колонистами). От тех идею алфавитного письма подхватили греки, но повернули буквы набок, чем устранили последние остатки пиктографических элементов. В результате маленькая головка с рогами, обозначавшая в финикийской письменности слово aleph (бык), превратилась в лишенную смысла букву α (альфа) греческого алфавита и а в современной латинице. От греков буквенная система письма перешла к италийским народам, включая этрусков, и позже была передана ими римлянам, а те еще упростили ее и подарили потомкам.

Хотя спартанцы более поздних времен с подозрительностью относились к новым идеям, а торговля, как они считали, подрывала отечественные ремесла и честность народа, в архаические времена Спарта мало чем отличалась от других греческих городов. Ранние спартанцы делились расхожими мифами (и обогащали их), а также поэтическими произведениями, танцами и песнопениями, которые распространялись по обширным просторам эллинистического мира, служа его объединению.

^{Статуя куроса времен греческой архаики показывает сильное влияние Египта на искусство ранней Греции. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк}

Если в распространение идей Спарта вносила свою лепту, то распространению товаров ее географическое положение явно не благоприятствовало. Занимавшая плодородную долину реки Эврот, она располагалась внутри полуострова. Даже впадающее в залив Лаконикос устье Эврота не сулило торговым судам легкого доступа к Спарте: чтобы достичь гавани, кораблям приходилось подвергаться опасностям коварных морских стихий на пути вокруг по крайней мере одного из трех скалистых мысов, которыми ощетинилась южная оконечность Пелопоннеса. Морем добираться в Спарту было удобнее всего с востока, тем более именно в этой стороне располагалось большинство ведущих торговых центров архаической, а позже классической Греции. Но морской путь между Спартой и городами к востоку от нее был отнюдь не безопасен, поскольку требовалось обогнуть далеко выдававшийся в море коготь Пелопоннеса — скалистый мыс Малея, который пользовался дурной славой у моряков античного Средиземноморья из-за часто налетавших штормов и кораблекрушений.

^{Вид на этот ландшафт со стороны Дельф снова показывает нам, насколько малопригодной была материковая Греция для жизни и сельского хозяйства. Фото: М. Бретертон}

Тем временем соперники Спарты — Афины, Аргос и особенно Коринф — чем дальше, тем больше наживались на морской торговле. Даже далекий Сибарис в Южной Италии разбогател настолько, что его имя стало нарицательным для жизни в изнеженной роскоши и наслаждениях — сибаритства. Спарте же оставалось довольствоваться лишь жалкими крохами с этого барского стола. В силу своей географии она не имела надежд превратиться в торговую державу, а ее геология, воплощенная в бесплодных скалах горных массивов, тисками сжимавших ее тело, не оставляли шанса расти и богатеть на сельском хозяйстве, горном деле или каком-либо промысле. Одно оставалось Спарте — силой оружия вырваться из своего природного закута и сделать себя военной державой. Вместе с тем город развил в добродетель свое умение обходиться без вещей, которые все равно никак не мог заполучить. Вовсе не совпадение, что, как и Сибарис, Спарта дала начало имени нарицательному — «спартанец», — но с прямо противоположным смыслом, антониму слову «сибарит».

РОЖДЕНИЕ ДЕРЖАВЫ-ВОИНА

Хотя легенда достаточно внятно высказывается на этот счет и мы принимаем на веру, что Спарта сознательно называла себя дорийской, имея в виду свои наречие и обычаи, современные этнологи не могут с уверенностью утверждать, кем были дорийцы, какой была их численность и как у них складывались отношения с коренными ахейцами. Классический нарратив четко разделяет эти две этнические группы, однако спорным остается вопрос о том, было ли различие следствием разного происхождения или просто самоназванием народов, которые изо всех сил тянулись к нормальной жизни после хаоса «темных веков», накрывших Грецию после крушения микенской цивилизации.

В долине Эврота упадок носил характер столь глубокий и тотальный, что исчезли все поселения за исключением одного, которое продемонстрировало завидную стойкость и постоянство, — тех самых Амикл, в прошлом сопутствовавшей Менелайону деревни. И когда на оставшихся после «темных веков» руинах начала проклевываться новая жизнь, первые ее ростки появились вокруг Менелайона (тогда уже разрушенного), что естественно, поскольку эта область отличалась плодородными землями и находилась под надежной защитой гор. На западном берегу Эврота выросли четыре новых деревенских поселения: Питана, Месоя, Лимны и Киносура. Можно с достоверностью предположить, что первыми возникли парные деревни Питана и Месоя, а в дальнейшем они все больше объединялись в связи с необходимостью поддерживать в исправном состоянии общий акрополь — крепость последнего прибежища на случай войн и невзгод. С ростом населения по соседству с ними вскоре возникли еще две деревни, Лимны и Киносура.

Каким бы ни было их реальное происхождение, жители этих деревень сознательно называли себя дорийцами. В том имелся большой смысл, поскольку у дорийцев была общая канва, своего рода основа основ, объединявшая в единое целое племя и сообщество. Во главе каждого сообщества времен архаической Греции стоял царь, а ступенью ниже — узкая группа воинов-аристократов, которые в мирное время выполняли административные и судебные функции. Каждый спартанский аристократ был главой собственного кланового объединения (фратрии), куда входили его семейство, зависимые от него домохозяйства, включая домохозяйства зависимых от него семейств, а также земли, рабы и прочее имущество, оказавшееся во владении этого клана. Члены фратрии воспитывались вместе и вместе же пользовались общей собственностью. Каждый царь и каждая фратрия были связаны с определенным местом и потому образовывали «нити основы» для социальной ткани дорийцев.

Что до «нитей утка», то ими служили три племени — гиллеи, памфилы и диманы. Все дорийцы принадлежали к одному из этих трех племен, а значит, должны были благоволить и содействовать прежде всего своим соплеменникам, оказывая им предпочтение перед другими дорийцами и уж тем более перед греками вообще. Таким образом, от каждого требовалось хранить верность дорийцам в целом (тем, кто не входил непосредственно в его общину), а также своему царю и своему клану. Эта дуальная социальная структура хорошо просматривается в том, как в военное время строилась спартанская армия: ее главнокомандующим был царь, полки формировались племенами, а подразделения полков основывались на кланах. (Спартанцы выделялись уникальным устройством власти, поскольку у них было два царя, и благодаря этому дуумвирату один мог оставаться в стране и заниматься внутренними делами, пока второй вел войны на чужбине.)

В теории два спартанских царя являлись потомками близнецов Прокла и Еврисфена, исконных правителей Спарты, которые, как мы помним, обведенные вокруг пальца коварным Кресфонтом, упустили Мессению, когда посредством жребия делили между собой царства. В реальности же довольно-таки очевидно, что исконные цари Спарты происходили из династии Агиадов. Если принять за факт место их традиционного погребения близ деревни Питана, напрашивается вывод, что эти Агиады и были первоначальными правителями впоследствии объединившихся Питаны и Месои. Позже присоединившиеся к их конфедерации Лимны и Киносура на тот момент тоже успели объединиться под правлением царской династии Еврипонтидов. Эти две царские династии — Агиады и Еврипонтиды — совместно правили Спартой на протяжении почти всей ее истории.

Если доверять хронологическому списку спартанских царей, то в ранней Спарте каждый царь наследовал трон от своего отца, и эта модель преемственности власти ни разу не нарушалась еще с далеких времен Агиса или Еврипонта, сыновей Прокла и Еврисфена. Поскольку в последующие века, когда события фиксировались лучше, преемственность спартанских царей уже не имеет прежней стройности, приходится признать, что ранние списки, вероятно, подверглись кардинальной редакции и их намеренно подгоняли под хронологию других зафиксированных летописями событий. Так что список первых царей Спарты имеет к действительности такое же отношение, как и основополагающая легенда ранней Спарты. Иными словами, на неравномерных промежутках времени легенда и исторические события неуклюже притянуты за уши друг к другу для того, чтобы удобрить почву для следующего поколения мифов, которые обнаруживают тесную близость к реальности.

Как мы помним, всего в нескольких километрах к югу от только-только объединившейся Спарты располагалось давнее, прочно утвердившееся поселение Амиклы, и потому неудивительно, что первые попытки экспансии были ориентированы на север, в противоположном от Амикл направлении. При нескольких сменявшихся на своем троне царях Спарта небезуспешно подчиняла себе мелкие поселения в верховьях Эврота, пока ее гегемония не распространилась на всю северную Лаконику. Затем Спарта обратила взор на юг и постепенно поглотила мелкие поселения, лежавшие между ней и Амиклами, а после и сами Амиклы. Но если другие поселения и деревушки безропотно покорялись Спарте, понимая, что сопротивляться бесполезно, то хорошо укрепленные Амиклы дали яростный отпор захватчикам, и взять город удалось только после длительной жестокой осады. Завоевание Амикл устранило последнее препятствие для территориального расширения на юг, и вскоре спартанцы прибрали к рукам нижнюю часть долины Эврота, а значит, всю Лаконику.

Амиклы и ряд других поселений находились достаточно близко к территории Спарты, чтобы войти непосредственно в ее состав. Однако поглощение Амикл как заселенного места не предполагало, что их жители тоже вольются в население Спарты — их просто выгнали вон; и в Амиклах расселились спартиаты, численность которых так возросла, что в собственно Спарте им стало тесно. О том, что случилось с жителями Амикл, после того как их согнали с насиженного места, некое представление дает нам участь населения соседнего покоренного спартанцами города, Гелоса. Горожан Гелоса обратили в рабов, причем они не принадлежали какому-то конкретному завоевателю, а перешли в собственность государства, которое по своему усмотрению распределяло их труд на полях тех или иных спартанских землевладельцев. Большинство интересовавшихся этимологией классических греков склонялись к мнению, что первоначальное название порабощенных людей пошло именно от самоназвания жителей Гелоса — илоты (гелоты), — а позже так стали называть все попавшее в полурабскую зависимость население Спарты. Но в последующем исследователи указали на то, что hel, корень слова «илот», переводится как «захваченный в плен» или «порабощенный».

Господство Спарты не обязательно означало для покоренных поглощение или рабство (если не говорить о деревнях в непосредственной близости от нее). Поселения, которые не вошли в состав «города» Спарта, оставались самоуправляющимися административными единицами. А жители этих внешних по отношению к Спарте поселений получили название периэки. Им вменялось в обязанность финансово участвовать в делах Спарты и пополнять личный состав ее армии, однако в определенной степени они могли считать себя независимыми народами. Что, впрочем, не мешало спартанским чиновникам вмешиваться в дела периэков, если они видели в том необходимость, а в некоторых случаях даже предавать их смерти без суда и следствия. Вот почему Лаконика со стороны воспринималась как единое государство, а ее жителей остальной греческий мир называл лакедемонянами, хотя в реальности существовало жесткое разделение на спартиатов, периэков и илотов.

Думается, для понятности можно привести аналогию из XX в. Если США больше напоминают Аттику, область, ставшую единым городом под главенством Афин, то бывший СССР больше уподоблялся Лаконике. По сложившейся традиции в зарубежных странах всех советских граждан называли «русскими», несмотря на то что между ними существовали реальные различия, которые вышли наружу после развала СССР.

Обратите внимание, что мы до сих пор барахтаемся в сумеречной исторической зоне, где одни только археологические находки, да еще ненадежные в плане объективности предания спартанцев и их противников позволяют нам уловить неясные отблески ранней спартанской истории. Итак, согласно спартанским преданиям, царь Телекл отправил три отряда колонистов заселять территорию Мессении, распластавшуюся по ту сторону хребта Тайгет. Сам Телекл позже был убит мессенцами при весьма неоднозначных обстоятельствах. И сейчас мы опишем их во всех доступных подробностях.

МЕССЕНСКИЙ НАРРАТИВ КАК ПРОТИВОВЕС СПАРТАНСКОМУ

Когда-то, еще на закате VIII в. до н. э., Спарта захватила соседнюю область под названием Мессения. Это, во всяком случае, факт бесспорный. Зато далеко не бесспорно почти все прочее, что имело отношение к тому знаковому историческому событию. Ровно потому, что завоевание Мессении так решительно и всеобъемлюще определило всю последующую историю Спарты, мы лишены всякой возможности доискаться сколько-нибудь точных подробностей этого дела. Не что иное, как покорение Мессении, сыграло определяющую роль в становлении Спартанского государства, и потому спартанцы изо всей мочи старались убедить самих себя и окружающий мир, что захват ее был оправдан. Для этого потребовалось приложить чрезвычайные усилия, ибо в классическую эпоху ни одно греческое государство не позволяло себе подобным способом завоевывать своих соседей. И в данном случае историческая правда пала одной из первых жертв спартанских ухищрений, так что живший уже в новую эру древнегреческий историк Павсаний (ок. 115 — ок. 180) горько сетовал на малочисленность и ненадежность своих источников.

А поскольку Павсаний, как видно, целенаправленно старался установить реальные обстоятельства, а прочие источники, способные пролить на них свет, утрачены, приходится и нам волей-неволей судить об истоках войны по его словам. Возьмем, однако, на заметку многочисленные оговорки, которые добавлял расстроенный историк:

Но ведь известно, что по многим вопросам в Элладе идут постоянные споры. …Младшим был Линкей, о котором Пиндар сказал — пусть этому верит, кто хочет, — что он обладал настолько острым зрением, что мог видеть насквозь через ствол дуба. <…> Но ни тот ни другой [ни Мирон из Приены, ни Риан из Бены] не описали всего хода событий последовательно, от начала войны до ее конца, но только отдельные части по своему усмотрению… Так как оба автора говорят о нем столь различно, то мне не осталось ничего другого, как придерживаться одного какого-нибудь рассказа, а не объединять оба. <…> Что же касается Мирона, то и в других его работах можно заметить, что он не очень обращает внимание, соответствуют ли истине его рассказы и убедительно ли то, что он хочет передать; в той же степени эти свойства сказались и в его истории Мессении.

Коротко говоря, все сохранившиеся сведения о конфликте Спарты с Мессенией исходят не от здравомыслящих историков, а преподнесены пропагандистами, стихотворцами и распространителями мифов. Чему не стоит сильно удивляться, поскольку история оформилась в отдельную область знаний и профессию только через несколько веков после завоевания Мессении. Но и в эти более поздние времена, как предстояло убедиться одному из первых историков, Фукидиду Афинскому (ок. 460 — ок. 396 гг. до н. э.), спартанцы умели мастерски отбивать у чересчур пытливых исследователей желание глубоко копаться в подробностях их прошлого.

При таких стараниях спартанцев оберегать свой основополагающий нарратив от посягательств нас не удивит, что, согласно самым ранним летописным источникам Мессении, страна еще во времена Троянской войны находилась под властью Лаконики. Похоже, что в пользу этого факта свидетельствует подробный «Каталог кораблей», приведенный во второй песне «Илиады». Там Гомер (или иной источник, поскольку есть предположение, что «Каталог» является вставкой, авторство которой не принадлежит Гомеру) скрупулезно перечисляет все отплывшие в Трою корабли греческой армии, имена командующих, а также города и поселения, снарядившие суда. У всех кораблей из южного Пелопоннеса был один и тот же лаконский вождь, независимо от того, прибыли они из Лаконики или из Мессении. Вот и античный географ времен Римской империи Страбон (ок. 64/63 г. до н. э. — ок. 23/24 г. н. э.) недвусмысленно заявляет относительно Мессении, что «эта страна во времена Троянской войны… была частью Лаконики и называлась Мессеной».

Мнение Страбона более чем устроило бы спартанцев. Будь установлено, что Мессения находилась в зависимости от Лаконики еще до вторжения дорийцев, ее захват Спартой можно было бы представить как восстановление прежнего порядка вещей, а не как новый и тревожный поворот событий. Именно тревожный, потому что, кроме Спарты, никто из классических греков не удерживал на постоянной основе территорий другого государства, не говоря уже о порабощении его жителей. Самое большее, на что решались другие, так это изгонять жителей побежденных городов и заселять их собственными колонистами, да и те вскоре становились независимыми политическими образованиями. Спартанцам же, чтобы оправдать захват соседней страны и все последующие действия в ее отношении, требовалось, во-первых, выставить власть Лаконики над Мессенией как имеющую под собой исторический прецедент, а во-вторых, доказать, что Мессения представляла для них экзистенциальную угрозу.

История Мессении времен независимости в промежутке между дорийским вторжением и завоеванием ее спартанцами, таким образом, по-разному трактуется двумя соперничающими нарративами. Версия спартанцев призвана подтвердить правомерность вторжения в Мессению и справедливость ее последующей оккупации. Соперники Спарты — в том числе и сами мессенцы — старались выставить ее действия как вероломные, неправомерные и несправедливые. Под действием этой диалектики противоположностей история независимости Мессении почти наверняка преобразилась скорее в вымысел, чем в нечто похожее на правду. И все же по двум причинам имеет смысл пересказать ее: во-первых, никакими другими сведениями мы все равно не располагаем; а во-вторых, именно эта история определила, как воспринимал Спарту внешний мир и, что не менее важно, как спартанцы воспринимали самих себя.

Как рассказывает Страбон, непосредственно за дорийским вторжением Гераклид Кресфонт, получив в свои руки Мессению, разделил ее на пять административных центров, основу которых составляли города. Шаг достаточно разумный, поскольку сама география подсказывала такое разделение. Столицей он назначил город под названием Стениклар, где и сосредоточилась наибольшая часть дорийского населения («…и собрал туда всех дорийцев», — уточняет Страбон). Как мы уже видели, царь Кресфонт встретил свою смерть, попытавшись силой насадить господство дорийцев над ахейскими мессенцами. В гневе те подняли восстание, свергли и убили царя.

Таким образом, главные причины Мессенской войны, как их преподносят античные авторы, выглядят вполне правдоподобно. Она брала начало в древнем как мир, неиссякаемом источнике неминуемых конфликтов — трений на этнической почве, в нашем случае между пришлыми дорийцами и исконным ахейским населением южного Пелопоннеса.

При жизни Кресфонта спартанские вожди были не слишком высокого мнения о его персоне, однако хорошо понимали, что нельзя стерпеть инцидент со свержением ахейцами их дорийского правителя или позволить ему повториться. В конце концов, спартанцы тоже относили себя к дорийцам, а ахейцы составляли немалую долю их подданных. Придерживаясь этой логики, армия спартанцев двинулась через перевалы Тайгета в Мессению и восстановила власть дорийцев.

После убийства Кресфонта лаконцы, вероятно, раздумывали, не поставить ли на царство кого-нибудь из своих. Но в итоге предпочли восстановить у власти династию Кресфонта и посадили на трон его сына Эпита. Имея перед глазами печальный пример отца, Эпит был полон решимости любыми путями избежать подобной участи. Он ясно осознавал свое положение: случись новое восстание, Спарта не преминет жестоко отомстить за него, но ввиду трудностей сообщения из-за горных перевалов спартанцы не смогут ни спасти его голову, ни предотвратить самого восстания. И Эпит принялся изо всех сил умасливать своих ахейских подданных, чтобы те признали законность его правления. Более того, само имя, под которым мы знаем этого персонажа, вероятно, было производным от названия мессенского города Эпи. В стараниях отождествить себя со своей страной (из тех же побуждений века спустя британский королевский дом Ганноверов взял себе английское имя Виндзоры) Эпит, как и его более поздние преемники, всячески маскировал свое истинное происхождение и бросал все силы на то, чтобы выглядеть еще большим мессенцем, чем сами коренные мессенцы.

В Мессении затея сработала с таким блеском, что ахейцы стали считать династию Эпитидов законными правителями. Зато дорийское население Мессении вполне естественно не разделяло восторга своих царей по поводу такого поворота событий. Вместо того чтобы по праву завоевателей занимать место в кругах местной элиты, мессенские дорийцы оказались на положении неугодных, отставленных от дел маргиналов. Они всё чаще поглядывали в сторону Спарты, ожидая от нее поддержки и защиты, и та охотно предоставляла им все это, поскольку в вопросе этнической принадлежности двигалась в противоположном направлении. С годами спартанцы все сильнее культивировали свое дорийское происхождение, и дошло до того, что ахейское население постепенно утратило даже право считаться гражданами своего государства (согласно данной интерпретации событий) и было низведено до положения периэков Лаконики.

При доброй воле обеих сторон не было никаких серьезных причин, почему бы ахейской Мессении и дорийской Спарте не жить в мирном соседстве, какое царило между ними на заре VIII в. до н. э. Как говорится, чем крепче заборы, тем лучше соседи, а горный массив Тайгет надежнее всякой ограды разделял два народа.

Сам горный массив, надо сказать, не очень-то вписывается в канонические представления о горе — треугольной, со склонами, поднимающимися к центральной вершине. По форме Тайгет скорее напоминает горное плато, чрезвычайно глыбистое и скошенное на одну сторону. К Мессении Тайгет обращен относительно пологим склоном, тогда как со стороны Спарты почти отвесно обрывается в долину Эврота. Мало того, при своем звании горного хребта Тайгет не является целостным географическим образованием. Северная его часть протягивается до Аркадии, отличается неимоверной крутизной и местами почти непроходима. Природа южного массива, называемого Дентелиатис, более приветлива, причем настолько, что не чуждые оптимизма римляне называли «полями Дентелиатиса» участки пригодной для возделывания земли, затесавшиеся между горными пиками. Местность здесь больше подходит для перемещения торговцев или войск, потому она выступала связующим звеном в сообщении между Лаконикой, Мессенией и Аркадией.

Чрезвычайная важность придавалась демаркации границы между Спартой и Мессенией на территории Дентелиатиса — так, чтобы обе стороны точно знали, какие части этой области к чьей юрисдикции относятся. Немудрено, что прямо на границе появились храм и святилище. Оба они посвящались богине, считавшейся покровительницей всего хребта Тайгет (а в мифах она еще и покровительствовала самой нимфе Тайгете), — богине охоты Артемиде. В этом дипломатически щекотливом месте храм носил название Артемиды в Лимнах (храм Артемиды, именуемой Лимнатидой, то есть Владычицей Озер, уточняет Павсаний). Впоследствии археологи приблизительно определили, что храм располагался вблизи современной деревни Пигадия в глубокой долине, которая выгибается дугой на юго-запад и заходит на территорию тогдашней Мессении.

^{Вид на горный массив Тайгет с развалин спартанского акрополя. Фото: Дж. Уолен}

В этом приграничном храме Артемиды мессенцы соприкасались с лаконцами. И более того, видимо, вместе справляли религиозные празднества. И отношения между двумя народами тогда — а речь идет о середине VIII в. — оставались вполне дружественными. Но позже на одном из таких празднеств произошло нечто чудовищное. Лаконцы и мессенцы были единодушны в том, что тот вероломный поступок так поражал своей вопиющей омерзительностью, что породил взаимную ненависть, столь жгучую и неизбывную, что она не угасала все то время, пока существовали сами мессенцы и лаконцы. Павсаний приводит эту историю в своем «Описании Эллады», и ее краткий пересказ мы даем ниже.

Случилось так, что Телекл (спартанский царь-колонизатор, с которым мы уже знакомы) привел юных девушек в святилище Артемиды в Лимнах на религиозные торжества. В храме они застали большую компанию мессенских юношей, еще раньше прибывших справлять этот праздник, а может быть, какой-то другой. Во всяком случае, некоторые религиозные празднества Древней Греции имели много общего с Рождеством и Пасхой в том, как их принято сегодня отмечать на Западе. Иными словами, наряду с чисто религиозными обрядами особое место отводилось общению, веселью, танцам и застольям. Думается, легко представить, как могла отреагировать разгульная компания уже порядком разгоряченных возлияниями молодых людей на внезапное появление прекрасных девушек. Спартанский царь всеми силами старался защитить отданных под его попечение девушек. Более того, он так усердствовал, что был убит в разгоревшейся потасовке. Девушек изнасиловали, и те, не снеся стыда, наложили на себя руки. Так что можно себе представить, в какую бешеную ярость привел спартанцев этот дикий случай, тем более что мессенцы с пеной у рта отрицали свою вину.

Мессенцы выдвигают совершенно иную версию того происшествия. По их словам, на самом деле случившееся было дьявольским заговором, который подстроил сам царь Телекл, желавший завладеть землями Мессении. (Как мы убедились, Телекл к тому времени уже нажил себе дурную репутацию подобными делами.) Он прознал, что молодые мессенцы из аристократических родов соберутся на празднество в храм Артемиды, и специально привел с собой стайку прекрасных дев. На самом деле «дев» изображали переодетые юноши, которых Телекл выбрал из числа самых младших воинов, кто еще не носил бороды. Обряженные в девичьи одеяния, браслеты и прочие женские украшения, воины вступили в храм с кинжалами под одеждой и убийством на уме. Каждый прямиком устремился к мессенцу, кого заранее наметил себе жертвой. Правда, юнцов подвела неопытность, и мессенцы быстро разгадали их уловку. Последовала скоротечная жестокая схватка, в которой мессенцы перебили безбородых юнцов вместе с их подстрекателем Телеклом.

Телекл не в одиночку замышлял свой заговор, а сначала посоветовался с народом, и потому вся Спарта заранее знала, что затевает ее царь. Вот почему, объясняли мессенцы, после инцидента в храме Спарта даже пальцем не пошевелила, делая вид, что ничего не случилось. Слишком хорошо осознавали спартанцы свою вину, чтобы требовать от Мессении удовлетворения за то, что, в сущности, было провалившейся попыткой массового убийства. Лишь спустя поколение Спарте удалось подкорректировать коллективную память и убедить себя, что в храме были убиты не ряженые юнцы, а действительно девы, и их смерть «запомнилась» спартанцам как дело рук мессенцев, не погнушавшихся беспримерным насилием. «Вот что говорят и те и другие, — вздыхает Павсаний. — А верить может каждый, чему он хочет, смотря по своим симпатиям».

События в храме Артемиды Лимнатиды нанесли непоправимый урон отношениям между дорийцами и ахейцами, разрушили их прежнее мирное соседство, хотя и не чуждое вспышек раздражения. И теперь хватило бы даже крошечной искры, чтобы запалить пожар взаимной ненависти. Как сообщает Павсаний, такая искра вскоре воспоследовала — ею послужил вполне обыденный случай кражи скота, переросший в смертоубийство, междоусобицу, разрыв дипломатических отношений и войну.

По словам Павсания, дело было так: мессенец по имени Полихар договорился арендовать у лаконского крестьянина Эвефна выгон для своего скота. А тот, едва только мессенские коровы оказались на его земле, собрал их и продал заезжему купцу.

Сам же Эвефн побежал к Полихару и горько жаловался, что на него напали разбойники и захватили всех коров. Но тут как на грех явился один из пастухов и изобличил вранье Эвефна. Возмущенный Полихар потребовал отдать ему прибыль за продажу коров и даже послал своего сына сопровождать Эвефна домой для уверенности, что тот не улизнет с вырученным от продажи золотом, а принесет его Полихару. Но Эвефн не испытывал ни малейшего желания делиться неправедно добытым богатством и, улучив момент, когда поблизости никого не было, убил сына Полихара, а сам, прихватив золото, сбежал в Спарту.

И все бы закончилось мирно, откликнись спартанцы на гневные требования Полихара выдать ему убийцу сына. Сам Эвефн принялся выставлять себя несчастной дорийской жертвой вздорного ахейца и подначивал простой народ протестовать против выдачи его в Мессению. Можно не сомневаться, что при этом часто поминалось давнее убийство девушек в храме Артемиды Лимнатиды. Видя, что власти Спарты тянут и увиливают от ответа, Полихар решил взять дело в свои руки. Он рассудил, что, раз спартанцы укрывают убийцу его сына, значит, они и сами были, в сущности, такими же. И принялся казнить всякого местного спартанца и всякого дорийского чужестранца, кто только попадался ему под руку.

И тут вполне ожидаемо зашевелились спартанские власти, прежде изо всех сил делавшие вид, будто нет никакого Полихара с его жалобами. К мессенским властям отправились послы с требованием выдать Полихара в Спарту на суд и расправу. Мессенцы нисколько не возражали откликнуться на просьбу при условии, что им с той же целью будет выдан Эвефн. Спартанцы воспротивились, и их послы вернулись из Мессении с пустыми руками.

С того момента Спарта начала тайно готовиться к войне. А в Мессении тем временем бушевали споры об участи Полихара. Дело дошло до того, что в пылу спора противоборствующие партии схватились за оружие, что стоило жизни одному из двух царей страны, после чего вспыхнула межклановая усобица. Выживший царь Антиох предложил, чтобы Спарта и Мессения передали дело на решение независимого суда в Аргосе. Спартанцы не удосужились ответить на предложение, что было для мессенцев зловещим знаком, ибо втайне спартанцы уже решили начать войну.

Спарта считала, что ее решение оправданно. Мессения издавна зависела от Лаконики, и так оставалось бы и впредь, если бы Кресфонт своими гнусными проделками при жребии не увел Мессению из рук лаконских царей Гераклидов. Самим же мессенцам, как отдельному независимому народу, Спарта ставила в вину, что они ненадежны, склонны к насилию, жестоки и импульсивны, кивая при этом на убийство Полихаром невинных спартанцев, а также на изнасилование молоденьких спартанок, случившееся поколение назад и не имевшее оправданий.

Однажды Спарта уже вторгалась в Мессению, чтобы восстановить на троне династию Кресфонта. А «в благодарность» мессенские цари-ренегаты только и знали, что поддерживать ахейское население и несправедливо притеснять местных дорийцев. Вот почему дорийским спартанцам пришло время исправить свою давнюю ошибку, когда они посадили на мессенский престол сына Кресфонта Эпита вместо того, чтобы подчинить те земли Лаконике, как и следовало сделать, руководствуясь историческим прецедентом.

Павсаний рассказывает, что случилось дальше:

Несколько месяцев спустя умер Антиох, и Эвфай, сын Антиоха, принял власть. Лакедемоняне не послали вестника, чтобы объявить мессенцам войну, не объявили они также [официально] о прекращении между ними дружбы, но, приготовившись к войне тайно и насколько возможно незаметно, в недоступных местах, они вперед дали клятву, что ни длительность войны — если бы ее считать даже не очень короткой, — ни те бедствия — если бы они были для воюющих очень значительными — не заставят их отказаться от предприятия прежде, чем они не овладеют Мессенией силой оружия. <…> Принеся предварительно такую клятву, они ночью напали на Амфею… небольшой городок в Мессении у границ Лаконии.

Назад: Глава 1. Знакомьтесь, Спарта

Дальше: Глава 3. Первая Мессенская война