Глава 12. Апогей
После поражения при Фермопилах перед Спартой встал выбор: возвращаться ли воинам на родину в Лакедемон, чтобы защитить свою страну, предоставив остальную Грецию участи, которую готовит ей вторжение персов, или оставаться во главе общегреческого союза и бросить все силы на то, чтобы выдворить персов из Эллады?
В этом вопросе Спарта, безусловно, старалась подстраховаться от неправильного выбора. В самом узком месте Коринфского перешейка, где его ширина составляла всего 6,3 км, спартанцы спешно возводили оборонительную стену, и другие народы Пелопоннеса с воодушевлением им помогали. Чем выше вырастала стена, тем более целесообразным решением представлялась идея прибегнуть к помощи и резервам Пелопоннеса. Если в дальнейшем персы решат атаковать Пелопоннес с суши, последующее сражение будет повторением Фермопил, но уже в более крупном масштабе.
Ксеркс повторения ни в коем случае не желал. Царь Леонид заставил его проникнуться большим уважением к способностям спартанского гоплита, стоящего на хорошо укрепленных оборонительных позициях. По счастью для царя царей, на Пелопоннесе, как и при Фермопилах, ему не было нужды прорываться сквозь ряды спартанцев, поскольку и здесь имелся обходной путь. Можно не сомневаться, что спартанский экс-диарх Демарат лелеял надежду возродить ночной кошмар Спарты и потому подначивал персов захватить остров Кифера, близко соседствующий, как мы помним, с мысом Малея. Когда угроза нависнет над самой Лаконикой, спартанцы и думать забудут об остальной Элладе. По большому счету захват Киферы мог и вовсе принудить их пойти на соглашение с персами, и тогда Эллада падет, точно хлипкий шатер в бурю.
Но и без Киферы реально было обойтись — разве мало на полуострове Пелопоннес удобных мест, где может высадиться на берег огромная армия? Благо у персидского флота хватало судов, чтобы перебросить ее куда угодно. Но тут перед Ксерксом снова вставала проблема. Хотя и сильно потрепанный в морском сражении у Артемисия, объединенный греческий флот почти в целости сохранил силы и боеспособность. И если армия Персии уважала и боялась спартанских гоплитов, то ничуть не меньшие страх и уважение афинские триремы внушали ее флоту. И следовательно, пока афинский флот фигурировал в раскладе противоборствующих сил, персы не решались куда-либо отправлять армию морем, не говоря уже о полном опасностей проходе вокруг Пелопоннеса.
Имелась и еще одна сложность. Пригодный для военной кампании сезон быстро катился к завершению, что вынуждало Ксеркса спешить. Также ему все еще требовалось обеспечивать провиантом свою огромную армию, а афинский флот представлял реальную угрозу для морских поставок зерна из Азии. Кроме того, владыка империи, земли которой простирались до самой реки Инд, не мог позволить себе торчать столько времени за пределами своих западных границ — во всяком случае, если желал и дальше сохранять всю полноту верховной власти над своими колоссальными владениями. Необходимость вернуть в крепкие руки бразды правления империей настоятельно призывала Ксеркса назад, в столицу, пока какой-нибудь пронырливый царедворец не отодвинул его от власти.
Подгоняемые этими соображениями, персы сразу после Фермопил со всей поспешностью устремились на юг. По дороге за дерзость и неповиновение они уничтожили маленькие Феспии, та же судьба постигла Платеи (персы припомнили платейцам их участие в Марафонской битве). Следующим примером смертоносной мстительности персов стали Афины. Предупреждал же афинян Дельфийский оракул, чтобы верили в свои «деревянные стены». Большинство горожан справедливо полагали, что пифия имеет в виду деревянные корпуса их трирем, однако горстка самых твердолобых упрямцев, по-своему истолковав предсказание оракула, решила засесть за деревянными стенами афинского Акрополя, где и приняла мучительную смерть. Персы установили свою власть над Афинами, хотя не видели особого интереса захватывать собственно город. И поступили с ним так, как сами афиняне в свое время обошлись с Сардами, столицей одной из персидских провинций, — иными словами, сожгли его дотла. И, желая еще сильнее наказать афинян, персы разрушили и городские стены тоже. Но сами Афины им уничтожить не удалось. Пускай они сровняли с землей физическое пространство города, зато в целости и невредимости остались афиняне, своевременно эвакуировавшиеся на остров Саламин, да и афинский флот по-прежнему здравствовал.
Фивы, всегда с прохладцей относившиеся к своему членству в антиперсидском союзе, уловили знаки судьбы на теперь уже разрушенных стенах Афин и известили персов, что готовы сдать им всю Беотию. В результате Ксеркс приобрел зимнюю стоянку для своего войска, хотя его все равно приходилось держать в движении, не допуская того, чтобы имевшиеся в той местности съестные припасы оказались разграблены. Персидская армия все еще оставалась неподъемно многочисленной для снабжения, сезон военной кампании клонился к закату, а Спарта по-прежнему была не разгромлена. На счастье Ксеркса, среди его противников обнаружился разлад.
Теперь опорой общегреческого союза был остров Саламин, и на нем мнения разделились. Как выяснилось, пелопоннесцы во главе со Спартой желали вернуться по домам. Афиняне, напротив, выражали естественную заинтересованность в том, чтобы не дробить флот и как можно скорее напасть на персов. Резоны каждой из сторон были вполне понятны и объяснимы. Спартанцы справедливо тревожились, что близость персов к Мессении рискует спровоцировать восстание местного илотского населения, и хотели в нужное время иметь под рукой армию, чтобы в зародыше задавить мятеж, не дожидаясь, пока им придется бороться с двумя противниками — персами и мессенцами. И кроме того, не следовало сбрасывать со счетов Аргос. Столкнись Спарта с трудностями, воюя на два фронта, для аргивян это станет жесточайшей проверкой на честность, ибо создаст неодолимый соблазн разорвать заключенное со спартанцами перемирие и ввязаться в общую драку, чтобы прикончить ненавидимый ими Лакедемон. К тому же требовалось утрясти вопрос с престолонаследием, ведь Спарта лишилась царя, а с ним и трехсот воинов из самых знатных родов.
С другой стороны, афиняне, город и родину которых захватили персы, считали, что союзники должны отложить прочие заботы и прежде всего помочь им изгнать врага с их земель. И да, они непрестанно напоминали спартанцам, что это их, афинские, триремы не дают персам вторгнуться на Пелопоннес.
БИТВА ПРИ САЛАМИНЕ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
Ксеркс непосредственно участвовал в военных советах, и хитроумный афинский стратег Фемистокл особо позаботился о том, чтобы царь царей исправно получал известия о противнике. Как справедливо понял Фемистокл, Ксеркс только и караулил удобный момент, чтобы одним махом расправиться с союзным флотом. У персов просто не оставалось времени, чтобы по отдельности преследовать афинский флот и сухопутные войска пелопоннесцев. И потому, как только Ксерксу донесли, что афинский флот собирается разделиться на части, он отреагировал немедленно — двинул свои корабли в узкий пролив между островом Саламин и материком, чтобы в решительной битве уничтожить все суда противника, пока они еще были вместе.
Естественно, впоследствии все в один голос утверждали, что разногласия между союзниками — это не более чем притворство, чтобы ввести противника в заблуждение и вынудить сразиться в выгодных для греков условиях. О том, насколько глубокими в действительности были противоречия между союзниками, все в то время помалкивали, а нам спустя 2000 лет и подавно это не разузнать. Одно можно утверждать определенно: когда стало ясно, что сражение неизбежно, пелопоннесцы без колебаний приняли этот факт и воевали с беззаветной отдачей.
И что же? Греки одержали оглушительную победу. Легкие корабли персидского флота втянулись в узкий пролив у Саламина, где преимущество целиком и полностью перешло на сторону тяжелых афинских трирем. Происходи битва в открытом море, куда более маневренные, чем у греков, персидские корабли могли бы тучами (учитывая их численный перевес) окружать греческие суда, чтобы топить их или захватывать. В водах узкого пролива персы лишались пространства для маневра, почему греки и спровоцировали их принять бой именно там. Долгое время противники сражались почти на равных, а корабли царицы Артемисии Галикарнасской, державшей сторону персов, являли чудеса героизма. Тем не менее в ближнем бою греческие моряки, превосходившие персов качеством вооружения и доспехов, наголову разбили неприятеля, а персам, как и в битве при Марафоне, снова не удалось обернуть свое численное преимущество себе на пользу. В конце концов греки вынудили персов отступить, и, отходя, те напоролись на засаду эгинских кораблей: жители этого острова рассудили, что без оков Персидской империи им будет куда как лучше.
В общем и целом персы потеряли при Саламине от трети до половины своего флота (за отсутствием сколько-нибудь удовлетворительной оценки численности персидских кораблей доля потерь тоже поневоле остается неточной). Потери греков составили 40 кораблей, и они тоже под некоторым вопросом, учитывая предположительную привычку афинян занижать собственные потери. Одно не вызывает сомнений — сражение при Саламине целиком и полностью изменило ход греко-персидской войны, а вполне возможно, что и ход истории.
Во-первых, притом что персидский флот понес тяжелый урон и абсолютное господство на море перешло к афинским триремам, для Ксеркса сам собой отпал вопрос вторжения на Пелопоннес. Напротив, обстоятельства вынуждали его вообще отвести с территории Греции всю громаду своей армии. Даже занятые им греческие земли не смогли бы прокормить одновременно и миллион ртов персидской армии, и местное население, а зерновые конвои тоже не решили бы проблему снабжения армии из-за сильных зимних штормов и нападений афинского флота. У Ксеркса не осталось иного выхода, кроме как вывести наибольшую часть своей армии в Малую Азию. Остатки войск в Греции он передал под командование Мардония, того самого военачальника, кто так бездарно командовал персами в битве при Марафоне. Но теперь, можно сказать, из первых рук узнавший, чего стоят греки в бою, Ксеркс более сочувственно относился к его злосчастьям. Вероятно, персидский царь рассудил, что лучше оставить армию на военачальника, который уже получил тяжелый урок от гоплитов, чем на неопытного, не представляющего, каковы они в бою, и потому склонного переоценивать свои силы.
Что касается спартанцев, то они не могли не возрадоваться победе при Саламине, но одновременно их точил червячок беспокойства. Начать с того, что еще одна знаменательная победа над персами была одержана хоть и греками, но совсем не спартанцами. Фермопилы, если хорошенько разобраться, и вовсе обернулись поражением. Лавры за триумф при Марафоне и Саламине главным образом принадлежали афинянам. В этом смысле Саламин особенно тревожил спартанские умы. Конечно, флотом номинально командовал спартанец Эврибиад, но победу выковал афинский стратег Фемистокл, а в бою ее завоевали афинские корабли. И теперь афиняне могли с полным правом утверждать, что это они своими усилиями спасли Пелопоннес от нашествия персов, а значит, спасли и спартанцев тоже. Как же претила эта мысль государству, провозгласившему своим кредо воинскую доблесть!
Можно предположить, что именно после Саламина спартанцы пришли к заключению, что рано или поздно им все равно придется так или иначе разобраться с Афинами. Афиняне развивали знания и навыки в военном деле, что сильно тревожило, поскольку происходило в рамках культуры, разительно отличавшейся от спартанской. Сами спартанцы отличались консервативностью — точнее сказать, косностью. Со своей стороны, афиняне были далеко не единственным в Греции народом, который умел широко мыслить и воспринимать новые подходы, однако, иссякни вдруг поток идей извне, они бы легко восполнили пробел собственными новшествами. Афиняне питали склонность к экспериментам и новациям, тогда как спартанцы любили, чтобы все оставалось так, как заведено. Среди самых недавних экспериментов неугомонных афинян была эта их радикальная демократия, которую спартанцы от души ненавидели.
Строго говоря, Спарта и сама относилась к демократиям, во всяком случае, правление осуществляли «равные», но сложилось общее мнение, что некоторые спартанские семейства «равнее» прочих. В понятии спартанцев, чтобы править другими, сначала ты должен обучиться послушанию. Такое положение вещей они считали приемлемым. В Афинах правителем могли избрать обувщика, купца или еще кого угодно, причем избрать — нет, вы только подумайте! — посредством чистой лотереи, без того чтобы личность избираемого тщательно взвесили и обдумали знатные и достойные люди. Нет, такое никак нельзя было принять.
Впрочем, эту эксцентричность Спарта еще как-то терпела, пока Афины оставались средней руки государством. Однако Марафон, а позже Саламин вознесли их в разряд ведущих военных держав Эллады, почти не уступающих мощью самой Спарте. И спартанцы, надо думать, имели крупные возражения против этого факта, но, к своей горькой досаде, в то время ничего поделать тут не могли. Если персидская угроза сохранится и дальше, Спарта и Афины будут ох как нужны друг другу.
ДЕЛА В СПАРТЕ ПОСЛЕ ФЕРМОПИЛ
Осторожно-оборонительная позиция Спарты в войнах с персами до некоторой степени объяснялась тем, что персидское нашествие было далеко не единственной крупной угрозой городу. Если афиняне могли безраздельно посвятить силы и средства борьбе с завоевателями, то спартанцам приходилось все время оставаться начеку, в постоянной готовности подавить возможный мятеж илотов или отразить нападение воспользовавшихся удобным случаем аргивян. Положение осложнялось и тем, что преемник геройски павшего при Фермопилах Леонида, его сын Плистарх, был слишком юн, чтобы править по собственному усмотрению. Из-за чего в следующие несколько месяцев между разными фракциями спартанской элиты разгорелись распри за право властвовать от имени незрелого царя Плистарха.
В конечном счете верх одержал Павсаний, который приходился Плистарху двоюродным братом (будучи сыном родного брата погибшего Леонида) и потому не состоял в линии престолонаследования, о чем, как покажут последующие события, горько сожалел. Тем не менее хотя бы на тот момент Павсаний получил царское могущество, пусть и без царского титула, и желал извлечь из него все, что только возможно.
В целом народ Спарты воспринял поражение при Фермопилах с чувством гордости за несгибаемую стойкость своих трехсот (ну, или почти трехсот) сограждан. Но если в личности царя Леонида воплотились лучшие доблести истинных спартанцев, то их наихудшие качества проявились в том, как они обошлись с выжившими участниками битвы при Фермопилах.
Двоих воинов, Еврита и Аристодема, еще до сражения поразил недуг. Однако страдавший от глазной болезни, практически ослепший Еврит потребовал свои доспехи и велел илоту вести его на битву. Поскольку он почти ничего не видел, его в скором времени сразил противник. Что касается Аристодема, то он «потерял силы» (как сообщает Геродот, не уточняя, о телесных силах речь или о моральных) и остался на одре болезни, из-за чего пропустил сражение.
По возвращении в Лакедемон Аристодема ожидало бесчестие и позор. Бесчестие состояло в том, что никто не зажигал ему огня и не разговаривал с ним, а позор — в том, что ему дали прозвание Аристодем-трус.
Помимо Еврита и Аристодема, в живых остался еще один из трехсот спартанцев — Пантит: во исполнение приказа он отправился гонцом в Фессалию. А сражение происходило, когда он отсутствовал, впрочем, спартанцы не сочли это за достаточно уважительную причину. И по возвращении в Лакедемон Пантита ожидали позор и хулы за то, что он не погиб, как остальные, геройской смертью на поле боя. Не вынеся этого, Пантит в конце концов повесился.
Подобное отношение к тем, кто не пал в бою, пускай и прискорбно само по себе, зато показывает, что весь спартанский народ теперь был всецело привержен войне и готов воевать. Но испытывают ли такую готовность афиняне — вот что тревожило предводителей Спарты. Персидский военачальник Мардоний хорошо понимал, насколько важна роль афинян и их флота в войне в целом, и изо всех сил старался отколоть их от антиперсидского союза. Пока его армия отсутствовала, некоторые афиняне зимой вернулись в разрушенный город и поселились на пепелищах своих бывших домов. К ним-то и отправил Мардоний своего эмиссара, царя Македонии Александра, рассудив про себя, что более подходящего человека ему не сыскать.
Мардоний поручил ему двойную миссию. Во-первых, Александру надлежало убедить афинян в мощи Персии, колоссальной и неодолимой. Во-вторых, выставить себя примером того, что ассимиляцию в Персидскую империю нельзя считать такой уж кошмарной участью. Персы — правители терпимые и покладистые, просто подчинитесь им на весьма разумных условиях, которые они предлагают, убеждал афинян Александр, и жизнь пойдет почти прежним чередом, разве что теперь афиняне больше не смогут совершать разбойные набеги на Малую Азию и в целом нарушать покой народов, населяющих берега Эгейского моря.
Спартанцы немедленно отправили в Афины собственных эмиссаров. Те заявили, что это афиняне своими пиратскими замашками ввергли Элладу в теперешние неприятности и, мало того, втянули в них ни в чем не повинную Спарту. И раз спартанцы, заметьте, ничем не спровоцировавшие войну, сейчас исполнились решимости воевать до победного, то пускай и афиняне докажут, что готовы довести до конца дело, которое начали. В качестве стимула спартанцы сообщили, что готовы предоставить кров и пищу женщинам, детям и всему мирному населению Афин на то время, пока длится война.
Александр получил у афинян от ворот поворот, но своей угрозой отступничества афиняне поставили себя в положение, позволяющее им диктовать стратегию остальной Элладе. В Спарте преобладали те взгляды, что грекам следует понадежнее окопаться на Пелопоннесе и предоставить персам самим напасть на них. Афинян такой вариант категорически не устраивал, и ситуация на несколько месяцев зашла в тупик. Спартанцы клялись, что готовы освободить Афины от персов, однако на деле виртуозно проводили политику бездействия. В конце концов возмущенные тем, что спартанская армия не выступает в поход, а только знай себе укрепляет Истм (Коринфский перешеек), Афины прислали в Спарту посольство с длинным перечнем укоров и попреков. Послы справедливо указывали, что пригодный для военного похода сезон заканчивается: на дворе уже август, а спартанцы так и не выступили против персов.
По прибытии в Лакедемон афинские послы… явились к эфорам и сказали вот что: «Послали нас афиняне и велели передать вам, что царь мидян возвращает нам нашу землю и желает заключить с нами союз на условиях полного равенства [обеих сторон], без обмана и коварства. (Мардоний пошел на уступки после того, как афиняне отвергли то, что предлагал Александр.)
Он жалует нам кроме нашей земли еще и другую по нашему выбору. А мы не приняли его предложений… потому, что измена Элладе для нас — отвратительное деяние. Мы отказались… хотя мы знали, что мир с царем нам выгоднее войны. Все же добровольно мы, конечно, не заключили мира с персами. И [поэтому] наш образ действий и намерения по отношению к эллинам честны и искренни. Вы же, напротив, были тогда в сильнейшей тревоге: как бы мы не помирились с персидским царем.
А после того, как вам стали ясны наши намерения (именно, что мы никогда не предадим Эллады) и так как стена на Истме была почти готова, тогда вы стали совершенно безразличны к афинянам. Договорившись с нами встретить персов в Беотии, вы покинули нас и допустили варваров в Аттику. …Вы поступили нечестно. <…> Афиняне требуют теперь, чтобы вы без промедления послали войско и вместе с ними дали отпор врагу в Аттике».
Даже получив открытый ультиматум афинян, эфоры продолжали колебаться. Они пообещали афинским послам, что ответят завтра, но потом отложили свой ответ на день, а потом еще на один. Таким манером эфоры тянули время добрых две недели, и под конец рассерженные проволочкой афиняне объявили, что готовы отказаться от своей посольской миссии.
И тогда некто Хилей из Тегеи указал эфорам на один неприятный факт, которого те не желали замечать. Стоит афинянам привести в исполнение свою угрозу и действительно вступить в союз с Персией, как мало того, что афинский флот перестанет защищать Пелопоннес от вторжения персов, так те же самые афинские триремы, которые сейчас стоят на страже безопасности спартанцев, еще и возглавят атаку на Спарту. И чего будет стоить выстроенная поперек Истма оборонительная стена, если персы смогут высадиться в любой точке побережья, где пожелают. Аргумент прозвучал очень убедительно — настолько, что, когда афинские послы на следующий день явились сказать эфорам последнее прощай, им сообщили, что пятитысячная спартанская армия еще накануне ночью выступила в поход против чужеземцев. Своим ультиматумом афиняне все-таки вывели блефующих спартанцев на чистую воду, и теперь решающему сражению в войне против персов предстояло состояться на севере.
БИТВА ПРИ ПЛАТЕЯХ
За отсутствием других источников ход вышеописанных событий мы позаимствуем у Геродота, а тот, как мы помним, обращался к афинской аудитории, не питавшей особых симпатий к Спарте. Более расположенный к ней автор мог бы утверждать, что она никогда не изменяла своему намерению воевать за Аттику, раз дала слово. В конце концов, спартанцы слишком дорожили своими обещаниями, чтобы ими разбрасываться.
В таком ракурсе лихорадочное строительство стены на Истме приобретает больший смысл. Это позволяет допустить, что осмотрительные спартанцы предвидели и такой сценарий, когда будут вынуждены воевать на севере, потерпят поражение и снова отступят на Пелопоннес. Поскольку битва на суше не нанесет урона флоту, стена послужит гарантией, что прибежище греков останется под надежной защитой все то время, пока союзники будут перегруппировывать силы для следующей попытки изгнать персов. Если не достроить стену до того, как спартанцы выступят на север, это может обернуться катастрофой: потерпи спартанцы поражение, преследующие их войска персов хлынут через Истм, минуя Коринф, напрямую в Арголиду. А Аргос тут же и даже со всем удовольствием сдастся персам, после чего для Греции все будет кончено. При таком взгляде на ситуацию действия спартанских эфоров приобретают новый смысл: они не просто так тянули время, а пытались дипломатическими средствами сдерживать ребяческое нетерпение афинян до того момента, пока все стратегические составляющие не займут положенных им мест и не обезопасят продвижение на север. По окончании работ на стене спартанское войско в любом случае выступило бы на север, с афинским ли ультиматумом или без оного.
Нам никогда не узнать, как на самом деле все происходило, однако неоспорим тот факт, что спартанцы в конце концов сдержали обещание и выступили на север, чтобы воевать с Мардонием за освобождение Греции.
Разумеется, Спарта не собиралась биться с персами в одиночку. Пятитысячное войско спартиатов сопровождали такая же группа периэков и (как сообщает Геродот) порядка 35 тысяч илотов, так что общая численность армии Лакедемона составляла 45 тысяч человек. (Так и остается неизвестным, предназначались ли илоты как вспомогательные войска, в качестве резерва, или спартанцы намеренно забрали с собой в дальний поход самых опасных, чтобы те не могли взбунтовать Мессению и все время оставались бы на виду. Важно отметить также, что, согласно выведенному спартанцами эмпирическому правилу, каждый гоплит должен быть готов положить восьмерых илотов, — и примерно такая пропорция соблюдалась в шагавшей на север спартанской армии.)
К спартанским силам афиняне выставили 8000 своих гоплитов, а также небольшую группу лучников. С афинянами шли и платейцы, малые числом, но полные угрюмой решимости свести давние счеты с персидским колоссом. Коринф выставил 5000 гоплитов, а многие малые города — свои небольшие формирования численностью менее тысячи воинов. По примеру лакедемонской армии другие гоплитские войска тоже шли в сопровождении иррегулярной легкой пехоты. Правда, не чуждые снобизма греческие историки считали, что только гоплиты имеют реальное военное значение.
В соответствии с этой логикой греки высокомерно пренебрегали собственными силами легкой пехоты, зато педантично учитывали каждого персидского воина (и не исключено, что некоторых посчитали дважды), и потому численное превосходство остававшейся в Греции персидской армии, скорее всего, относится к области фантазий. Согласно современным оценкам, греческая армия насчитывала от 80 до 100 тысяч воинов, причем треть составляли гоплиты. На тот момент это было самое многочисленное войско из когда-либо собиравшихся эллинами и, вероятно, равное по численности персидскому, которое Геродот (пере)оценивал в 300 тысяч воинов, а историк Диодор Сицилийский позже и вовсе раздул до полумиллиона, причислив к нему чуть ли не все мужское население покоренных персами греческих полисов, включая фиванцев и фессалийцев.
Лишь в одном пункте сходятся все подсчеты воюющих сторон. Персы располагали огромной конницей — и хорошей в том числе, — тогда как у эллинов этот род войск был невелик или вообще отсутствовал. Таким образом, во всех боевых действиях Мардоний основывал бы свою тактику на извлечении максимальной пользы из кавалерии, а эллины пытались бы свести эту пользу на нет.
Спарта решила поставить во главе сводных греческих сил своего полководца, а остальные греки настолько привыкли к ее военному лидерству, что никаких возражений не высказали. В итоге главнокомандующим греческой армией стал Павсаний — состоявший регентом при малолетнем сыне покойного царя Леонида.
Первое столкновение греков с персами вылилось в борьбу стратегий Павсания и Мардония. Греческая армия продвигалась вперед, Мардоний отводил войска. Не потому, что боялся схватки, а из практических соображений: чтобы принять бой на равнинах Беотии, где он в полной мере использовал бы боевые возможности своей конницы. По тем же причинам Павсаний, двигая вперед войско, старался прижимать его к подножиям холмов. Греки и персы словно бы исполняли причудливый танец, завершившийся в конце августа 479 г. до н. э. у предгорий горного хребта Киферон, вблизи разрушенного теперь города Платеи.
Не понаслышке зная о том, как сложно содержать армию в полевых условиях, Мардоний справедливо подозревал, что греки, прежде не собиравшие таких огромных армий, споткнутся о проблему снабжения. На холмах они оставались неуязвимы для персидского войска, потому что Мардоний прекрасно понимал всю самоубийственность атаки на гоплитов, когда те прочно закрепились на оборонительных позициях. С другой стороны, холмы и предгорья оставляли мало возможностей пополнять запасы продовольствия и питьевой воды, а пути подвоза и того и другого пролегали по открытой местности. Здесь-то Мардонию и пригодилась бы его конница. Он намеревался перерезать линии снабжения греков и предоставить жажде и голоду довершить их уничтожение.
Следующие несколько дней греки стояли на своих позициях и с надеждой ожидали атаки персов. Вместо этого персидская конница прочесывала местность на подходах к их линиям снабжения и перехватила по крайней мере два конвоя, отправленных пополнить запасы. С греческих позиций открывался прекрасный вид на реку Асоп, увы, столь же недоступную для них, как воды самого Стикса. Персы расположили лагерь у реки, их лучникам и коннице не составило бы труда пресечь любые попытки греков пополнить из Асопа свои запасы. Единственным доступным для греков источником воды оставался горный родник.
Как только Мардонию об этом донесли, — а в рядах греков хватало сочувствующих персам, — он послал конницу отрезать их от этого единственного источника. Без воды и продовольствия Павсанию, совершенно переигранному Мардонием в военном искусстве, оставался один выход — бросить свои позиции. Здесь мы видим очередной пример бездарности Павсания как военачальника. Он намеревался отвести армию к развалинам Платей в расчете, что основатели города наверняка позаботились разместить его так, чтобы обеспечить безопасные пути подхода и достаточно источников водоснабжения. Однако всякий военачальник прекрасно знает, что поэтапный отвод войск на виду у противника представляет собой сложнейший маневр, успех которого далеко не очевиден. Павсаний же сам осложнил себе задачу приказом совершить маневр под покровом ночи, притом что имел под началом самую многочисленную армию, какой никогда прежде не командовал ни один греческий полководец и, мало того, какая включала контингенты разных национальностей без опыта слаженного взаимодействия. В итоге он получил на свою голову то, что современные военные эксперты называют организованным хаосом (от обычного он отличается еще большей хаотичностью).
С наступлением рассвета ошеломленным персам открылась презабавная картина: беспорядочные скопления греческой армии, рассыпанные между холмами, равниной и подходами к Платеям. Часть формирований уже стояли в боевых порядках перед городом, другие были на марше, а греческий арьергард еще даже не сдвинулся со своих позиций. Лучшего Мардоний не мог и пожелать — греки как будто нарочно сделали то, о чем он мечтал: их силы растянуты, дезорганизованы и уязвимы. Он тут же отдал своей армии приказ уничтожить противника.
Первыми под удар должны были попасть афиняне. Как и ряд других групп, афиняне оказались между городом и предгорьями, и, видя это, Павсаний приказал им отойти на позиции спартанцев, стоявших у расположенного на вершине холма святилища богини плодородия Деметры. Над спартанцами (и бывшими с ними тегейцами) нависла прямая угроза, так как Мардоний уже бросил против них конницу. Правда, персидские всадники не намеревалась ввязываться в бой со спартанцами, поскольку, выстроенные в боевой порядок, те легко бы их перебили. Задачей было просто удерживать их на месте до подхода основных сил персидской армии.
Видя, что афиняне идут на подмогу спартанцам, Мардоний отдал приказ на первое в этом сражении боевое столкновение своей пехоты с греками — послал фиванских союзников перехватить афинскую фалангу. Пока фиванцы дрались с афинянами, Мардоний имел все возможности беспрепятственно разобраться со спартанцами и тегейцами. Для начала он велел своим лучникам осыпать спартанцев залпами стрел — в порядке, выражаясь современным языком, артподготовки. Затем бросил в атаку элитную персидскую пехоту. Спартанцы страдали от обстрела, но пока медлили вступить в бой с противником, поскольку их полководец приносил жертвы богам, а те упрямо не желали даровать ему свое благословение.
В немалых количествах полегли жертвенные козлы и спартанцы, прежде чем благочестивый Павсаний сумел разыскать божество — им оказалась Гера, — готовое явить ему добрые предзнаменования. И в самый подходящий момент спартанцы смогли наконец обрушиться на подступавшую персидскую пехоту.
Персы, сомкнув свои плетеные щиты, беспрерывно осыпали эллинов градом стрел… Тегейцы первыми… двинулись на варваров. Сразу же после молитвы Павсания… и лакедемоняне наконец также пошли на персов. Персы же перестали пускать стрелы и выступили навстречу. Сначала схватка завязалась около укрепления из плетеных щитов. [Персидские лучники воткнули их в землю для защиты от ответного огня]. Когда же укрепление пало, начался долгий и жаркий бой у самого святилища Деметры, пока дело не дошло до рукопашной. Ибо варвары хватались за длинные копья [гоплитов] и ломали их. Персы не уступали эллинам в отваге и телесной силе; у них не было только тяжелого вооружения и к тому же еще боевой опытности. Не могли они сравниться с противником также и боевым искусством. Персы устремлялись на спартанцев по одному или собирались кучей по 10 человек и больше и погибали.
…Потерпели же персы поражение главным образом потому, что у них не было тяжелого вооружения и они должны были сражаться легковооруженными против гоплитов.
Мардоний верхом на приметном белоснежном коне держался у самой передовой, окруженный своим элитным войском. Персидский военачальник видел, что его воины уступают грекам, но знал, что его армия неисчислимой мощью давит на дерущихся в одиночестве спартанцев. Если бы она победила спартанцев только численным перевесом, остатки дезорганизованной греческой армии можно было бы перебить порознь, отряд за отрядом. Вопрос упирался лишь в то, сколько еще напирать на спартанцев, прежде чем физическая усталость окончательно возьмет над ними верх. И здесь Мардоний совершил ошибку. Он так страстно желал, чтобы его воины прорывались вперед, что сам вырвался вперед слишком далеко:
…и первыми лакедемоняне погнали персов; спартанец по имени Аимнест убил Мардония, разбив ему камнем голову…
Пораженный камнем, Мардоний упал с коня. Пока их военачальник мелькал в гуще боя, вдохновленные персы стойко держались, но после его гибели сникли. Зато спартанцы воспрянули духом и усилили атаку. Вот когда они оценили преимущество позиций на вершине холма: заставь противника немного отступить — и он сам побежит под уклон. Персы не останавливались до тех пор, пока не скрылись за укреплением, которым они обнесли свой лагерь у реки Асоп. Спартанцы, не считавшие себя большими мастерами штурма оборонительных укреплений, взяли паузу для заслуженного отдыха и тем временем разрабатывали план на следующий день.
Между тем афиняне прогнали фалангу фиванцев. Пускай Геродот отрицает это, Плутарх, возможно, прав, когда утверждает, что фиванцы, как и другие призванные персами под свои знамена греки, бились не слишком усердно. Скорее они просто обозначили атаку, а потом отступили назад. Со своей стороны, афиняне, вероятно, вошли в их незавидное положение и не стали их преследовать, чтобы не вынуждать драться всерьез. Афинская фаланга отправилась на соединение со спартанцами, чтобы поучаствовать в интересной ситуации, которая сложилась у оборонительной стены персов.
Изобретательность афинян вкупе с боевой мощью спартанцев коротко и ясно продемонстрировали, что, сумей два государства подавить разногласия и долгое время действовать сообща, будущее Греции могло бы повернуть совсем в другое русло. Но в тот раз афиняне лишь на очень короткое время объединились со спартанцами и вместе сокрушили укрепление персов. Последние стойко сражались, пока держалась их оборонительная стена, но, когда греки наконец разрушили ее, персы понесли жестокие потери. Эллины одержали победу, полную и безоговорочную.
ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ
К ночи от того, что недавно представляло собой мощную, призванную завоевать всю Элладу персидскую армию, остались лишь многочисленные разрозненные группы испуганных воинов, беспорядочно бежавших к далекому Геллеспонту. Массовое бегство персов не обернулось их массовой бойней лишь по воле двух обстоятельств. Первое заключалось в том, что в сражении не участвовало 40-тысячное персидское войско под командованием некого Артабаза — либо потому, что он не верил в полководческие дарования Мардония (как предполагает Геродот), либо потому, что события разворачивались слишком стремительно и он просто не успел ввести в бой свое войско. Но в любом случае это сыграло на руку персам, поскольку у отступавшей армии откуда ни возьмись де-факто появился не потрепанный в боях арьергард, который ее и прикрыл.
Вторым обстоятельством была персидская конница: она почти не понесла потерь в сражении, под конец вылившемся в кровавую схватку пехоты против пехоты. Теперь конница, будто щитом, прикрывала бежавших персов, поскольку представляла смертельную угрозу преследующим, рискни те нарушить боевые порядки. В этом случае их ожидала бы участь мегарцев, слишком увлекшихся хаотичным преследованием противника: «…на них бросились фиванские всадники, издали завидев спешащих в беспорядке врагов. Всадники… стремительно ударили по врагу и уложили на месте не менее 600 человек, остальных же преследовали и оттеснили на Киферон».
Как и всегда, количество потерь с обеих сторон зависит от того, кто вел подсчеты. По утверждению Геродота, у персов потери составили 250 тысяч человек, у греков — 159 воинов. Но поскольку сам же он упоминает о 600 погибших мегарцах, понятно, что он и здесь верен своему обыкновению записывать в греческие потери только гоплитов. Плутарх поднимает на смех этот подсчет, указывая на тот факт, что в последовавшие за сражением годы греческие семейства поставили своим павшим сотни персональных памятников, и многие из них сохранились до его времени. Историк Диодор Сицилийский, скорее всего опиравшийся на сведения утраченного для нас историка Эфора, указывает погибшими 10 тысяч греков. Его данные вполне реалистичны, если предположить, что не задействованная в главных боях персидская конница по ходу битвы только и делала, что вихрем носилась по рядам легкой пехоты греков, какую ей удавалось застать вне позиций, — а ее у греков при Платеях было очень много. По всей вероятности, мы можем предположить, что потери легкой пехоты греков составили 9000 человек, а потери гоплитов — 1000 (из них, по Геродоту, 92 спартанца).
Потери персов у разных источников разнятся еще больше ввиду отсутствия семейств, которые могли бы объявить о гибели своего родственника в бою. По предположению Геродота, греки перебили почти все персидское войско, и с практической точки зрения он прав. После битвы при Платеях армия Мардония перестала существовать, а с ней и последняя возможность угрожать материковой Греции вторжением.
Как подкрепление этой точки зрения, греки позже обнаружили, что по чистому совпадению ровно в тот день, когда они добивали армию неприятеля при Платеях, его флот отчалил от побережья материковой Греции в попытке покинуть Эгейское море. Жаждавший мести союзный флот греков настиг вражеские корабли у острова Самос, однако деморализованные персидские моряки даже не попытались дать бой на море. Вместо того они вытащили корабли на берег и изготовились оборонять это импровизированное защитное укрепление у подножия горного массива Микале.
Атаку греков возглавил спартанский царь Леотихид. Примерно так же, как почти в то же время при Платеях, греки поначалу пасовали перед трудностями штурма персидских укреплений и несли большие потери. Но как только им удалось прорвать укрепление, тяжеловооруженные гоплиты устроили персам показательную бойню и более чем выправили соотношение потерь.
