Промежуток

Эрар был санитар не из лучших. Он никогда лишний раз не беспокоился о пациентах, а когда приходилось, был так груб, что они предпочитали лишний раз ничего у него не просить. Новички, которые пробыли в госпитале всего несколько дней, думали, что он глухой, потому что он не реагировал на их просьбы, а кричать им не хотелось – чтобы не тревожить соседей по палате. Подметал палату он тоже как попало, потому что в одной руке он держал метлу, а в другой – «Petit Parisien», и можно с уверенностью сказать, что когда он садился на самую дальнюю кровать с номером «Le Rire» двухлетней давности, присланным пациентам вместе с другими старыми газетами, он был не менее эффективен, чем когда угрюмо работал. Только одно он делал хорошо – высматривал Генералов. Он блестяще предсказывал их приближение, даже если они были еще далеко. В дни или часы, когда был шанс, что появится Генерал, он припадал к окнам и внимательно следил за дорогой. Издалека заприметив дубовые листья, он объявлял об этом всей палате, чтобы санитары и медсестры успели прибраться до прихода Генерала. Он отлично примечал дубовые листья – золотые дубовые листья на генеральских кепи – и ни разу не дал ложной тревоги, приняв полковника за Генерала, так что напрасно прибирать палату не приходилось. С уборкой он, конечно, не помогал, а оставался у окна, сообщая о продвижении Генерала по дороге – что сейчас он зашел в Salle III, что он вышел из Salle III, что беседовал возле Salle II, что теперь наконец поднимается на пригорок к Salle I и скоро будет на месте. Иногда Генерал безосновательно долго поднимался по пригорку, по деревянной дорожке, ведущей к палате, и на это время он пропадал из виду, а Эрар развлекал нас своими сожалениями о том, что нет перископа, который можно было бы просунуть во фрамугу над дверью.

Госпиталь навещали два Генерала. Первый был большой и важный Генерал, региональный главнокомандующий, на которого всегда было приятно посмотреть, когда он выходил из своего лимузина с нормандской тростью, свисающей с запястья, в узкой, с иголочки сшитой куртке с каракулевой оборкой, в безупречно чистых перчатках. Этот большой Генерал приезжал награждать мужчин, которым полагались Croix de Guerre и Médaille Militaire, и, наградив одного-двух, он обычно делал круг по госпиталю, пожимая руки пациентам и болтая с Directrice, докторами и офицерами, которые шли за ним по пятам. Другой Генерал был не таким импозантным. Он был низенький и толстый и носил серо-синюю форму оттенка, который называли невидимым, а его кепи было накрыто серо-синим чехлом с квадратной прорезью, через которую виднелся кусочек дубовых листьев. И все-таки он был куда более грозный, чем большой Генерал, потому что он был региональным Médecin Inspecteur, ответственным за все госпитали в округе. Он делал довольно тщательный обход и подробно расспрашивал хирургов о ранах и лечении каждого пациента, а поскольку он и сам был врачом, то мог оценить их ответы. Большой Генерал был военным, а не врачом и не задавал неудобных вопросов, поэтому принимать его было хоть и хлопотно, но никогда не стыдно. Когда приходил один из Генералов, все откладывали инструменты. Хирурги торопились закончить свои операции или – при возможности – перенести их, в палатах останавливали или переносили перевязки, и хирурги бежали за Генералом, первым или вторым, и почтительно сопровождали его на обходе, который мог занять целый день. Поскольку чаще всего обходы длились не меньше двух часов, посещения Генералов, одного или двух сразу, обычно значительно нарушали распорядок дня госпиталя. Иногда случалось, что оба Генерала приезжали одновременно, и обходов было в два раза больше, поскольку Генералы начинали обходы с разных концов территории, и хирурги ломали голову, к чьей свите им нужно примкнуть. И обычно Генералы приходили в самые загруженные дни, когда работа была особенно тяжелая и ее было больше, чем мог бы сдюжить за сутки даже увеличенный вдвое персонал.

Бывают в полевом госпитале плохие дни, когда забот невпроворот, а бывают дни, когда делать нечего и все валяют дурака. Плохие дни – это когда маленькие деревянные бараки трясутся и трещат от бесконечного рева пулеметов, а санитарные машины привозят поломанных, искалеченных мужчин и уезжают обратно, чтобы вернуться с новыми людскими ошметками. Кровати в Salle d’Attente, куда подъезжают машины, забиты грудами под простынями. Из-под простыней торчат грубые шипованные сапоги, а груды, которые были людьми, иногда издают стоны, а иногда молчат. На полу кучами валяется грязная, испачканная, окровавленная одежда, оторванная или отрезанная от безмолвных тел под простынями. Носильщики, переступая через грязную одежду или отбрасывая ее ногами, укладывают искривленные тела на коричневые носилки и уносят их одно за другим в операционную. Операционная забита носилками, которые лежат на полу рядами и ждут, когда их освободят от груза, а тела уложат на операционные столы. И как только освобождаются носилки, носильщики убегают обратно в Salle d’Attente, где машины сгружают свою ношу, а оттуда опять в операционную – с новыми телами. В операционной работают на трех столах, и хирурги в белых халатах так плотно стоят вокруг столов, что невозможно разглядеть, что́ происходит. Носилки лежат на полу в коридоре, стоят у стен операционной, а машины всё приезжают и приезжают.

Из операционной их несут в палаты, эти перебинтованные груды с операционных столов, эти груды, которые когда-то были мужчинами. Чистые кровати в палате заправлены, готовы принять их – эти неподвижные перебинтованные груды, которые поднимают, пихают и перекатывают с носилок на кровати. Снова и снова весь день расходится по палатам процессия носилок. Первый носильщик открывает коленом дверь и впускает вперед себя поток зимнего дождя, и тот начинает танцевать на таблицах и бумагах на столе и задувает спиртовку, над которой закипает шприц. Кто-то захлопывает дверь. Форму без сознания укладывают на кровать. Она тяжелая, и кровать прогибается под ее весом. Brancardiers собирают красные простыни и снова уходят, оставляя на зеленом линолеуме комки грязи и коричневые разводы. Снаружи ревут пулеметы, а внутри трясутся baracques, и снова и снова носильщики заносят в палату умирающего мужчину с операционного стола. Только они стоят между нами и пулеметами, эти ошметки на кроватях. Другие вроде них стоят между нами и пулеметами, другие вроде них, которые окажутся у нас еще до рассвета. Ошметки вроде них. В основном старики. Старые солдаты, седые и бородатые.

Идет атака. Это не значит, что немцы продвигаются вперед. Это значит только, что санитарные машины забиты, потому что эти старые солдаты – эти старые ошметки на кроватях – сдерживают немцев. Иначе нас бы здесь уже не было. Нашего госпиталя, нас самих, ничего бы не было, если бы не эти старые ошметки в кроватях. Эти грязные, бородатые, умирающие мужчины в кроватях сдерживают немцев. Другие сдерживают немцев в окопах. Но завтра и они будут у нас, будут истекать кровью, будут умирать. Но и тогда в окопах будут мужчины – чтобы сдерживать немцев.

Сегодня идет атака. Вчера тоже шла атака. Позавчера тоже. В семи километрах от нас надрываются пулеметы, и baracques шатаются и дрожат от их грохота. Эти мужчины, седые и бородатые, умирающие в наших чистых кроватях, пропитавшие наши чистые простыни кровью, которая сочится из-под их перевязок, были там, стонали в окопах. Когда они умрут, мы снимем кровавые простыни и заменим их свежими, чистыми, и аккуратно их заправим, чтобы принять на них муки очередного мужчины. У нас много кроватей и много свежих, чистых простыней, так что мы всегда готовы к этим старым бородатым мужчинам, которые стоят между нами и немцами.

Они выглядят такими слабыми и хрупкими, и тощими. Как им это удается, этим старикам? Прошлым летом на их месте были молодые парни. Теперь пришло время стариков.

Сегодня в палате трое умирающих. Лучше бы им умереть. Немецкие снаряды сделали их нелепыми, отталкивающими. Мы видим их в этом ужасном промежутке между жизнью и смертью. И в этом промежутке они мерзкие, абсурдные, фантастичные. Жизнь чиста и смерть чиста, но промежуток между ними мерзок, абсурден, фантастичен.

Вон там, в самом конце палаты, лежит Роллен. Его привезли три дня назад. Осколок снаряда пробил ему правое веко, оставив такую мелкую рану, что и перевязывать не пришлось. Но, по словам рентгенолога, этот мелкий осколок obus застрял где-то в черепе над левым ухом, и теперь Роллен парализован. Парализована вся правая половина тела, и болтается ватная рука, и болтается ватная нога, подергиваясь. Один затуманенный глаз все время открыт, а другой – все время закрыт. Он подхватил менингит, и скоро его кровать освободится. Из носа у него течет желтая пена, густая, желтая, пузыристая пена, и эта желтая пена лопается, пузырится. Она вздымается пузырьками под его носом, выше и выше, и потом пузырьки лопаются и стекают густыми потоками в его лохматую бороду. На стене над его головой висят его медали. Их повесили высоко, чтобы он мог их видеть. Сегодня он их не видит, потому что он без сознания, но вчера и позавчера, когда он еще был не так плох, он смотрел на них и плакал. Он знал, что его наградили in extremis, потому что он умрет, и он не хотел умирать. Поэтому, пока Генерал награждал его, он всё стонал и стонал и говорил, что не хочет умирать. Он спас от смерти трех мужчин, заслужив три медали, и тогда он не думал о смерти. Но в палате он всё стонал и стонал и говорил, что не хочет умирать.

А за теми красными ширмами стоит Анри. Он священник, и его призвали медбратом. Он отличный медбрат, очень аккуратный и внимательный к пациентам. Он пришел из соседней палаты, Salle II, чтобы соборовать мужчину в кровати за красными ширмами. Загляните за ширмы и увидите Анри в рубашке с небольшим мятым фиолетовым орарем на шее. Нет, пациент ни разу за все время не пришел в сознание, но Анри говорит, что это ничего. Может быть, он католик. Попробовать стоит. Даже если он не католик, хуже ему от этого не будет. Я рада видеть Анри за этими ширмами. За несколько минут до этого он ходил по палате и искал вату для святого елея, а потом увлекся, наблюдая, как доктора делают перевязки, и так долго с ними простоял, что я думала, не подоспеет за ширмы вовремя.

Видите этого мужчину на соседней кровати? Он тоже умирает. Ему трепанировали череп. Он не может говорить, но знает свои имя и часть, потому что они написаны на медали у него на запястье. Он хочет писать! Ну разве не смешно? У него есть блокнот и карандаш, и весь день напролет он пишет и пишет в этом блокноте и раздает свои записи всем, кто проходит мимо. Есть у него в голове что-то такое, что он хочет донести до мира перед смертью. Но никто его не понимает. Никто не может прочесть то, что он пишет, – это просто каракули, загогулины, белиберда. День и ночь – потому что он не спит – он пишет в этом блокноте, вырывает листы и раздает их всем, кто проходит мимо. И никто не понимает, потому что это нечитаемые, бессмысленные каракули. Однажды мы отобрали у него бумагу, чтобы посмотреть, что он будет делать, и он стал писать пальцем на деревянном подоконнике. То же самое – каракули, но следов не оставалось, и это так его расстраивало, что мы отдали ему бумагу, и теперь он снова счастлив. По крайней мере, так мне кажется. Он выглядит довольным, когда мы берем у него лист бумаги и делаем вид, что читаем. Он выглядит счастливым, выводя те каракули, которые считает словами. Осторожно! Не подходите слишком близко! Он плюется. Да, каждый раз, как допишет строчку, плюется. И далеко. Через всю палату. Видите, его кровать и соседняя накрыты клеенкой? Это потому, что он плюется. Большими такими плевками – через всю палату. И все время пишет не переставая, день и ночь. Пишет в этом блокноте и плюет через всю палату, как допишет строчку. Есть у него в голове что-то такое, что он хочет донести до мира. Как считаете, он думает о немцах? Но он умирает. И с каждым днем плевки падают всё ближе.

Смерть достойна и жизнь достойна, а промежутки ужасны. Нелепые, отталкивающие промежутки.

Кажется, Эрар кричит? Кричит, что Генералы на подходе, оба сразу? Скорее! За уборку! Вытрите пену под носом у Роллена! Натяните ему простыни туже! Возьмите мокрое полотенце и протрите чехол на этой кровати и на соседней. Посмотрите, закончил ли Анри. Уберите ширмы. Натяните простыни потуже. Приберите палату – скажите остальным не дергаться! Генералы идут!

Париж,

9 мая 1916