Глава 8
Первожители города Ч. Часть вторая

На следующий день, пыльным и сухим утром начала августа на одной из центральных улиц посёлка энергетиков имени демократа Ч. у газетного киоска встретились два приятеля. Одному из них эта встреча показалась не вполне обычной. Действительно, пятница, середина дня, но время обеденного перерыва уже минуло. Советский труженик в это время обязан предаваться именно труду, а не фланировать, разряженный в пух и прах, в виду газетного киоска с неясными, но явно тунеядскими намерениями.

– Что делает в газетном киоске человек с неприличной фамилией? – привычно спросил Георгий.

– Человек с нормальной русской фамилией занимается своим делом – культурно-просветительской работой. А чем занимается его друг – ветеринарный врач?

– Ну.

– Это не ответ. Ветеринарный врач, как обычно, не в духе, хоть и нетрезв?

Старик Архиереев высунулся из оконца газетного киоска по плечи якобы для того, чтобы лучше рассмотреть и даже обнюхать Георгия. На самом же деле он не на приятеля своего смотрел, а оглядывал площадку перед зданием поселкового совета.

Георгий вздохнул. Отвернулся, закуривая.

– Я смотрю, ты слоняешься без дела туда-сюда, – продолжал Архиереев. – Несколько раз проходил мимо киоска. Нынче пятница, и в это время должен быть на работе. Так?

– Ну, – нехотя ответил Георгий.

– Тогда почему не на работе? Прогул? Тунеядство?

Георгий вздохнул.

– Что-то, кажется, запашок от тебя.

– Кажется – крестись.

– Грубо! Разве тебя в твоём ветеринарном институте не учили уважать старших и вежливо им – нам, старшим! – отвечать?

– Ну…

– Что-то кажется мне, от тебя «Пигнвином» разит. Если пьяным на улице поймают, отправят в Мирный, посадят на самолёт – и прощай, северные надбавки.

– Я не пью! – взорвался Георгий. – А злой я, потому что ненавижу твои часы. И ты знаешь, почему я их ненавижу.

– То-то я и вижу. Скажешь, что случилось?

– Это ты мне скажешь. Ты – умный. Газеты читаешь.

– Читаю. И тебе советую. Но читать надо уметь и между строк.

– Начитался уже. Хватит.

– Что случилось-то скажешь?

– Анна случилась.

– Неужели? Так быстро? Вот уж не думал, что столичная фифа так быстро и запросто даст.

Шея Георгия побагровела, подбородок окаменел. Он снова по-коровьи глубоко и шумно вздохнул.

– Неужели пошла к тебе на квартиру? Ты её «Пингвином» угощал? – не унимался Архиереев.

Из последних сил сдержав кипящее в кулаках раздражение, Георгий произнёс:

– Вредный ты старик. Ехидный. Знаешь же, что не ходила. Я вчера следил за ней.

– И?

– Байбаков её увёз.

– Надо говорить уважительно: товарищ Байбаков.

– Товарищ Байбаков увёз её на своём автомобиле. Ты не знаешь, куда?

Георгий снял очки, уставил на старика льдинки-глаза. Взгляд у Георгия серьёзный, осязаемый, словно чья-то безжалостная рука прикасается ледышками к самым нежным и чувствительным местам на теле человека. И от этих прикосновений по всему телу бегают неприятные мурашки.

– Умен ты, Георгий, не по годам, – проговорил старик, утягиваясь обратно в свой киоск. – У меня девушка ночевала, да не про твою она честь.

– Про мою честь тут всё, – возразил Георгий, отстреливая короткий бычок. – Что захочу, то и про мою честь.

Сказав так, он достал из кармана модного своего пиджака флакон с надписью «Пингвин» по сине-голубому фону и поставил его поверх разложенных на прилавке газет.

– Одного пузырька мало, – послышалось из полумрака киоска. – Ты же знаешь, я такую микстуру в чистом виде не употребляю. Мне надо перегнать, чтобы напиток получился достойного качества. А для перегонного куба объём нужен. Где это видано, чтоб первожитель посёлка Ч., открыватель алмазов и разведчик створов Савва Архиереев на старости своих трудовых лет лакал лосьон для бритья? Савва Архиереев не какой-нибудь там ветеринарный врач.

– Хватит. Клавка больше пяти флаконов в руки не отпускает.

– А ты ходи к ней каждый день. Заодно и отвлекёшься от московской зазнобы.

– Не хочу отвлекаться. Мне не надо.

– А по мне так надо. Видишь ли, жена изучила её паспорт. А там много чего занятного указано…

– Ну.

– Ты не перебивай, а слушай. Анна Евгеньевна Канкасова рождена в городе Москве.

– Ну! Это я и так знаю. Она мне сама сказала.

– Сказала-рассказала. Может, она и не так часто врёт, как ты, да только рассказала она не всё.

– Да что такое ещё можно узнать из паспорта? Национальность? Прописку?

– Национальность у неё русская, прописка – московская. Также в паспорте я обнаружил штампы отдела ЗАГС о заключении брака. Да не один.

Архиереев выждал пару минут, рассчитывая хоть на какую-нибудь реакцию, но Георгий уже надёжно прикрыл глаза стёклами своих замечательных очков. Теперь о его мыслях не дознаться. Только сжатые в кулаки ладони зачем-то прячет в карманах куртки. Но это уж у него такой обычай: любые житейские испытания принимать в позиции боксёра полулёгкого веса. А может быть, оно и правильно? Может быть, так и надо? Только жалко старику Архиерееву Жорку Лотиса. За неимением родных детей и племянников старик Архиереев расположен к Жорке Лотису если не как к сыну, то как к любимейшему племяннику, а потому долго шутить с Жоркой не станет.

– Я-то чего, – продолжал Архиереев. – А вот товарищ Байбаков так поразился обилию штампов в паспорте нашей фифы… так поразился!..

– Не называй её фифой!

– Хорошо!

– Что за штампы?

– Так всего поровну…

– Не тяни! Ну?!!

– Два штампа о браке и, соответственно, один о разводе. И это ещё не всё…

– Что же может быть ещё? Трое детей?

– Которых ты тут же усыновишь?..

Старик Архиереев рассмеялся. Лицо Георгия тут же придвинулось, заполнило собой весь проём оконца. Аромат «Пингвина» окреп.

– Ах, не дыши на меня, драконище!

Старик принялся обмахиваться свежим номером газеты «Труд», изображая приступ дурноты.

– Говори! Ну!

Георгий положил свои кулаки поверх стопок свежайших газет.

– Да полно тебе! Никаких записей не о каких детях там, конечно же, нет. Это и без изучения паспорта понятно. Зато там, как полагается, проставлена дата рождения… Ах, что-то мне душно. Убрал бы ты своё лицо, Георгий. Ей-богу, дышать стало нечем.

Георгий отшатнулся.

– На даты мне плевать.

И он действительно сплюнул себе под ноги.

– Двадцать второе сентября одна тысяча девятьсот сорокового года.

– Ну?

– Разведённая и перестарок.

– Если дважды замужем была, то уж точно не перестарок.

– Тебе не ровня по многим позициям.

– Что я, по-твоему…

Кулаки Георгия снова сжались.

– Да погоди ты! Горяч, как магма!

– Не стану годить! По-моему будет! Я – тойон.

– Бог, проживающий на восьмом ярусе светлого неба с тобой! Пусть тойон. Только угомонись!

И старик Архиереев замахал на Георгия сложенным трубочкой свежим номером газеты «Труд». Георгий отступил.

– Кстати, товарищ Байбаков паспорт и командировочное удостоверение её вместе с женой изучал при поселении ко мне на квартиру. Изучал по её же собственному настоянию. В результате изучения товарищ Байбаков сдулся.

– Ну?

Сдёрнув с носа очки, Георгий снова вонзился взглядом в Архиереева.

– Вот те и ну. Ухажёрский пыл его ослаб, а вернее, вовсе исчез.

– Исчез? – льдистые глаза Георгия немного потеплели.

Теперь завздыхал Архиереев. Ну, как же тяжел Георгий. Простой ветеринарный врач, а норов, как у Наполеона Бонапарта. Намекнув на минутное охлаждение товарища Бондарева, старик рассчитывает подсыпать ледку на разогревающуюся ревность приятеля и, выходит, переборщил. Теперь Георгий с удвоенным рвением станет добиваться внимания столичной дамочки. К чему это приведёт, одному лишь Баянаю известно. Надо как-то выправлять ситуацию.

– Вот не думаю, что товарищ Байбаков окончательно отступится. Он – отличный производственник и по производственным показателям идёт от победы к победе, – проговорил старик Архиереев.

– А я?

– Ну а тебе следовало бы выяснить, с какой целью эдакая дамочка в наш Ч. явилась.

– Это пусть Байбаков выясняет…

– Товарищ Байбаков.

– Вот заладил: «Байбаков-Байбаков». Не с ним ли ты на камнях у Вилюя жил, как при коммунизме?

– Я при коммунизме не жил и не доживу. А в палатках мы куковали в 1956 году с товарищем Цейхмистером…

Старик заметил, как его приятель при последней фразе подпрыгнул. Разве пренебрежение к мечтам о коммунизме ему не понравилось? Ещё бы! Георгию Лотису всего-навсего двадцать шестой год минул. Мальчишка, а не отбыв положенного по возрасту срока в комсомольской организации, уже стал кандидатом в члены КПСС, уже пытается карабкаться по карьерной лестнице куда-то вверх. В таком случае ему тем более не следует, именуя руководителя треста «Вилюйгэсстрой», пропускать слово «товарищ». И тем более не стоит заступать товарищу Байбакову дорогу, если тот стремится поближе познакомиться с заезжей бабёнкой. Вот он, Георгий, горе-Гоша, стоит посреди улицы, на глазах у редких прохожих которую уж по счёту сигаретку цедит, «Пингвином» вызывающе пахнет, вместо того чтобы спортивные достижения показывать. С женой развёлся, неприкаянный. Того и гляди по партийной линии выговор за аморалку подцепит. Или хуже того…

Старик Архиереев ещё раз горестно вздохнул.

– В командировку она приехала, – проговорил Георгий. – Показывала мне командировочное удостоверение, а там …

Сам себя прервав на полуслове, Георгий замялся и умолк, а старик Архиереев отвлёкся на проезжавшего мимо мотоциклиста и не расспросил приятеля о том, что же было такого необычного в обыкновенном документе.

Газетный киоск и одинокая фигура возле него потонули в клубах уличной пыли. Лихой наездник легко опознаваем по алому шлему и номерному знаку транспортного средства. Это персональный водитель и порученец руководителя треста «Вилюйгэсстрой» по фамилии Лёвка Витюк. Правой рукой Лёвка правит транспортным средством, а в левой руке у него огромный букет чайного цвета едва распустившихся роз. А в коляске его мотоцикла необычайных размеров коробка, перевязанная синим бантом из поделочной бумаги.

– Ишь ты! – присвистнул старик Архиереев. – Товарищ Байбаков не только все кусты в оранжерее ободрал, но и детишек без поделочной бумаги оставил. А что уж там в коробе – боюсь и вообразить…

– И мчится Витюк к твоему дому, старик. А ты говорил «сдулся». Такие, как товарищ Байбаков, не сдуваются. У товарища Байбакова отличные производственные показатели. От победы к победе…

И Георгий с досадой сплюнул в едва успевшую осесть пыль.

– Не тужи. Лучше купи газету и почитай о высоких производственных показателях…

– Не хочу. Не надо мне…

Поворотившись к киоску спиной, Георгий, казалось обиделся и на старика, и на его киоск, и на содержание всей советской периодики в совокупности. Обиделся, но почему-то не уходил, продолжая топтаться на пыльной обочине.

– Клара Филипповна уж доложилась… – ласково проговорил старик и умолк.

Текли минуты. К киоску подходили редкие покупатели, меняли медь на газеты, перебрасывались короткими фразами с Архиереевым, искоса посматривая на Георгия, и торопились по делам. Пятница же! Рабочее время. Георгий же продолжал топтаться у киоска тунеядец тунеядцем.

– Я уже ушел на работу, – продолжал Архиереев, проводив очередного покупателя. – Когда Клара Филипповна послала мне вслед соседского мальчишку.

Георгий обернулся, уставился на старика, чадя сигареткой. Ах, этот модник. И курточка-то у него заграничного пошива, и ботинки свои непростые он пачкает в уличной пыли, и сигаретка. Нет, Георгий нипочём не станет курить какую-нибудь там «Приму». Сигареты у него непременно с фильтром и заграничные, в красно-белой упаковке с надписью латинскими буквами. Слово заковыристое, так запросто и не прочтёшь. Старик молчал, разглядывая приятеля так, словно видел впервые. У Георгия характер властный, обидчивый, но старик знал: мальчишка скоро сдастся. Любопытство сильнее любой обиды. Так и вышло. Всем своим видом показывая равнодушие, Георгий спросил:

– Что сказал мальчишка?

– Да ничего особенного. Всё как обычно. Припомни сам, какой нынче день.

– Какой? Не томи, старик!

Бросив в пыль очередную недокуренную сигаретку, Георгий просунул в оконце киоска голову. Памятуя о том, что мальчишка и подраться не дурак, Архиереев отстранился.

– Да не таращи ты на меня свои глазищи. Апрельский снег у тебя, не глаза.

– Говори. Быстро. Коротко.

– Да что там говорить-то! Осип приехал. Вот и весь сказ.

Георгий шумно выдохнул, пряча за напускным равнодушием радость.

– Наконец-то! – вырвалось у него.

– Да что за конец-то? Нынче первая пятница месяца. Эвенк явился, ровно поезд, по расписанию. Только с несчастливыми вестями. Беда у него.

– Шутки у тебя! Я на поездах не ездил. Ничего про их расписания не знаю. Говори теперь, что за беда.

– А по твою ветеринарную душу беда. Конь у Осипа захворал. Вот он и я явился верхом на олене. Это, я скажу тебе, представление! Вся мелюзга с улицы Чернышевского сбежалась. Чудное дело: живём в Якутии, а эвенка верхом на олене не видывали.

– Конь заболел? Что с ним? – В глазах Георгия мелькнула тревога.

– Этого не знаю – Клара Филипповна не передала.

– Надеюсь, пулька будет?

– Надеешься? Надежда – это Сатана. Гони её прочь.

– Опять ты, старик, со своими хитрыми бреднями! – вспыхнул Георгий. – Не забывай: я без малого член партии на Сатану твоего плюю.

В ответ старик лишь кряхтел да тряс головой, притворяясь совсем одряхлевшим и тупым.

– Значит, в пять часов?

– Какое там в пять! В пять я киоск закрою. А дойти? А умыться? А рубаху переодеть? Ты же знаешь, Клара не любит, когда мы за преферанс в будничной одежде садимся, а я в свои шестьдесят два года уже не такой шустрый, как ты… Конечно, там твоя зазноба и тебе хочется прийти пораньше…

– Оставь это! Я всё понял. Как обычно, в восемнадцать тридцать буду с хорошей закуской.

Сказав так, Георгий исчез в клубах пыли, поднятой так некстати проезжавшим вилюйгэсстроевским грузовиком.

Конечно, старик Архиереев тоже ждет не дождётся пяти часов, когда с полным на то правом сможет запереть окошко своего киоска и пешком, нескорым прогулочным шагом честно отработавшего своё гражданина, отправиться на окраину Ч. Там, в доме NN, нынче вечером состоится сеанс игры. Но не шахматной, а именно карточной.

«Культурно проводить досуг» – так это у них называется. Жена старика Архиереева, Клара Филипповна, в шахматной игре не смыслит ни бельмеса, не считает это занятие забавным и отдаёт предпочтение рукоделию, в то время как старик с Георгием каждую пятницу устраивают небольшой шахматный турнир. Из комода извлекаются шахматная доска и специальные шахматные часы. Играют в быстрые шахматы. Счёт ведут, как на футбольном турнире: выигрыш – два очка, ничья – по одному очку, при проигрыше очки не начисляются. Но если в Ч. являлся давнишний приятель старика, эвенк Осип Поводырёв, то шахматы остаются в стороне. В таком случае и Клара Филипповна убирает в дальний ящик своё рукоделие. Стол в крошечной зале Архиереевых накрывается зелёной, с пышной бахромой старинной скатертью. На стол выставляется лампа с зелёным же абажуром, литровый графин мутного стекла с запрещённой в Ч., высокоградусной жидкостью и колода игральных карт. Хозяйка садится в своё персональное кресло. Обивка сиденья и спинки гобеленовая, довольно потёртая, но деревянные детали украшены искусной резьбой и покрыты лаком. Так что кресло чем-то напоминает монарший трон. Кресло тяжелое, и вряд ли его сдвигают с места даже для того, чтобы помыть пол. Кресло будто специально поставлено напротив небольшой, уставленной старинными образами полочки, под которой розово светится никогда не угасающая лампада. Клара Филипповна расписывает пульку в обычной ученической тетради, время от времени посматривая на свой импровизированный иконостас. Записи ведет аккуратно и профессионально, остро очиненным карандашом. Георгий ценит такие вечера не только из-за преферанса. Интересней игры разговоры, которые ведут между собой старик Архиереев и муж шаманки. Да-да, жена Осипа Поводырёва слывёт в окрестностях Ч. шаманкой. Разумеется, вопросы шаманства не обсуждаются на общих собраниях трудовых коллективов и тем более на партийных собраниях, но если кто-то заболевал или бесследно исчезала чья-то корова, то Аграфена Поводырёва может и облегчить болезнь, и найти пропавшую скотину. Люди брешут, будто Аграфена прибегает к колдовству. Но Поводырёвы живут неблизко от посёлка. До бывшего посёлка Амакинской экспедиции не вдруг и доберёшься. Если только острая нужна прижмёт: болезнь или утрата. А тот, кто на отшибе, не так глаза колет, чем бы ни занимался. Зыбучая зависть не так душу язвит, если человек не каждый день на глазах торжество своей хорошей жизни празднует. Так, люди посудачат, поплюются через левое плечо и позабудут до нового случая острой нужды. Но уж если припрёт, то моторку срочно ищи или оленя под седло, или собачью упряжку – по другому до бывшего посёлка Амакинской экспедиции, где уединённо живут Поводырёвы, не добраться. Однако кандидат в члены КПСС верить в колдовство не должен. Кандидат в члены КПСС верит в результаты изысканий фундаментальных и прикладных наук. И ещё. Кандидат в члены КПСС держит рот на крепком замке. Особенно в общественных местах, и своё близкое дружеское знакомство с семьёй Поводырёвых не афиширует.

Анна привела причёску в порядок, нарядилась в красивое, розовых оттенков, платье в тон преподнесённым товарищем Байбаковым розам. Такие цвета хорошо гармонируют с зелёным. Розы, Анна, зелёные скатерть и абажур – итог её усилий радовал глаз. Сумрачная зала Архиереевых сделалась нарядной, превратив и без того радостный пятничный вечер в настоящий праздник. В зеленоватом свете старинной бронзовой лампы лицо Анны показалось Георгию осунувшимся. Она сидела в единственном в этом доме кресле с высокой гобеленовой спинкой. Стул, согласно законам гостеприимства, уступила ей хозяйка, пристроившаяся тут же рядом на табуретке.

Игравший в паре с Георгием, Осип всё время пасовал. Неподвижное его лицо скрывалось в тени. Старик Архиереев, в противоположность эвенку, вистовал яростно. Пару раз объявлял мизер. Клара Филипповна писала висты и в гору, между делом объясняя скучающей томной Анне правила игры в преферанс.

Осип – высокий, сутуловатый эвенк – показался Анне замкнутым до застенчивости и интеллигентным. Войдя в залу, он сразу пристроился на одной из табуреток и застыл в неподвижности, похожий на изваяние какого-то неведомого божества. Живые, подвижные его глаза следили не только за карточной игрой. Время от времени он бросал смелые взгляды и на Анну, и на Георгия, словно сопоставляя их, прикидывая: пара – не пара. Лицо Георгия казалось Анне угрюмым. Он всё время молчал, глядя в карты либо следил за ловкими руками Клары Филипповны.

– Помнишь ли, Клара, как мы впервые увидели Осипа и Аграфену? – Старик Архиереев улыбнулся, сразу сделавшись похожим на настороженного таракана.

– Как не помнить, помню. Дело было в апреле. Мы работали тогда на Эрбейэкском створе. Помнишь ли, Осип, как вы явились по последнему снегу?

– Так и есть, – кивнул Осип.

– Однажды утром я с изумлением увидел возле нашего лагеря палатку, – продолжил мысль жены старик Архиереев. – Перед ней, прямо на снегу, сидел ребенок двух-трёх лет, в одной короткой рубашонке. То, что мальчик, сразу было видно – рубашонка не доставала и до пупа. Мальчонка пыхтел, возился в снегу. Румяный такой!

– Это был Терентий, наш сын, – проговорил Осип, и по лицу его пробежала тень улыбки.

– А за палаткой стояли твои олени, – продолжал Архиереев.

– Лошадь и корова, – поправил его Осип. – Тогда мы присоединились к вашей коммуне.

– Да, пожили мы при коммунизме! – кивнула Клара Филипповна. – Осипа зачислили в штат экспедиции. Он занимался охотой и рыбалкой. Доставлял мне на кухню мясо, птицу, рыбу. Мы с Аграфеной стряпали.

– Expedition? Что за экспедиция? – встрепенулась Анна.

Клара Филипповна, мастерски и даже с некоторым изяществом перетасовав колоду, снова сдала карты.

– Экспедиция московского института «Гидропроект» вела изыскания и исследования будущего створа будущей Вилюйской ГЭС. Мы с Кларой к ней прибились, потому что работы в «Дальстрое» как бы завершились… временно…

Старик Архиереев, прервав свои разъяснения, уставился в сданные ему женой карты. На этот раз вистовали все. Анна рассеянно следила за происходящим, не вполне, впрочем, понимая, зачем она участвует в действе карточной игры. Но самогон, выставленный хозяйкой в старинном, толстого розового стекла, штофе, показался Анне не только бодрящим, но и вкусным. Напиток имел характерный коричневатый оттенок зрелого коньяка и такой же сладковато-ванильный привкус. Пренебрегая закуской, она занюхивала напиток лепестками роз, с удовольствием ловя ревнивые взгляды Георгия. Когда игроки бросили на скатерть раскрашенные картонные прямоугольники, а хозяйка взялась за карандаш, Анна уже успела выпить пару стопок. В голове её прояснилось, язык развязался, хотелось самой тёплой дружеской беседы.

– Так что там относительно геологов и «Дальстроя»? – спросила Анна с самым оживлённым видом.

– Не геологов, а гидрологов, – мрачно проговорил Георгий. – Архиереев откинулся с «Дальстроя» прямо к нам, в Якутию. Из мест очень отдалённых в места не столь отдалённые. Гы-Гы!

Раскрашенный картон вновь шелестел в руках Клары Филипповны. Лицо её казалось сосредоточенным. Остальные игроки, включая Георгия, увлеклись самогонкой и закуской, состоящей из тощеньких, но очень вкусных вяленых рыбёшек.

– И фамилия у вас странная, – продолжала Анна. – Никогда не слышала такой фамилии. Она подходит священнику, но…

– Старик и есть из семьи священника, – тем же раздражённым тоном парировал Георгий. – Как я, младший сын. Но попа! Савва попович герой советских строек… Гы-гы!

– Ничего странного в этом нет, – прервала Георгия Клара Филипповна. – Мы с Саввушкой действительно служили на «Дальстрое». Лагерь Улах. Трасса Колыма. Не слышали?

– Вист, – проговорил Осип.

– Вист, – в тон ему отозвался Георгий.

– Вист.

– Пас.

Отозвались остальные игроки.

– Клара, снова ты пасуешь. Играть не хочешь? – улыбнулся старик.

– У Георгия странный юмор, – проговорила Анна.

– Юмор как юмор. Ничего странного.

– Я слышала, за такое раньше ссылали, – проговорила Анна не без робости.

– И ссылали, – подтвердил Архиереев. – Но только не в наших местах. К тому же я-то при должности был.

– Он лагерь охранял, – проговорил Георгий.

Анна, махнув очередную стопку, уставилась на хозяина застолья, будто тот являлся музейным экспонатом. В лице её что-то неуловимо переменилось. Блаженное выражение сменилось ребяческим, обречённо задорным, с оттенком злого озорства. С таким выражением отважные люди бросаются в ледяную воду или идут в штыковую атаку, бесшабашно надеясь на чудесное избавление от неминуемой смерти.

– Кстати, о лагерях… – начала Анна.

– А что о лагерях? Вы в Москве об этом ничего не знаете. Ту жалкую память, что вы имели, в вас вытравили, она выветрилась от благополучной жизни, – прервал её Архиереев. – А те, кто хоть что-то помнят, помалкивают.

Хозяйка тем временем снова раздала карты.

– Оставь девушку в покое, – вступилась за Анну она. – Вистуешь?

– Пас, – сказал Осип.

– Пас, – подтвердил Георгий.

– Я сама ничего не знаю. Но мой groom… Он знает. Его зовут Гамлет… Ах, в нашей семье случилась a terrible story. Дело в том, что отец Гамлета – моего жениха – не совсем его родной отец, а отчим. Он усыновил Гамлета, когда тот был ещё kid. Но когда Гамлет вырос, он узнал, что его настоящий, родной отец пропал в этих самых лагерях. A terrible story! Почему-то это открытие произвело на Гамлета ужасное впечатление, и он, сбежав из дома, отправился сюда…

– В Ч.? – уточнила Клара Филипповна.

– Я же говорю: here! Он вообразил себе, что его отец где-то здесь покоится, в местной мерзлоте. Ну я и помчалась за ним. Все мы очень обеспокоены. Он уже три недели не выходит на связь.

Георгий, бросив карты на стол, выскочил за дверь.

– Опять расстроился, – тихо проговорил Осип.

– «Ты моя Офелия» – так он меня называл, – невозмутимо продолжала Анна. – Он меня любил.

– Любил, да разлюбил. Слабый он и слишком романтичный, чтобы любить по-настоящему, – проговорил хозяин.

Архиереев был серьёзен, но Анна всё же заметила под пышными усами улыбочку не без ехидства.

– Зачем вы так? Не разлюбил. Гамлет и сейчас любит меня.

– Как, ты говоришь, его звали? – Архиереев рассмеялся. – Гамлет?

– Гамлет, – повторила Анна.

– Гамлет, и точка?

– Hamlet and nothing more!

Анна потянулась к штофу.

– Милая, у наших людей должно быть имя, отчество и фамилия, а также дата рождения и национальность. При царе горохе в паспорт писали ещё сословие и вероисповедание, но теперь это необязательно. Если, как ты утверждаешь, указанный Гамлет являлся твоим женихом, то вся эта информация должна быть тебе известна…

– Вот пристал-то! С ножом к горлу! – вспыхнула Анна. – Я про Гамлета всё знаю. Да он вырос на моих глазах! И паспорт знаю, и метрику. Гамлет Гамлетович Тер-Оганян.

– А мамашу его почтенную наверняка зовут Гертрудой, – проговорил Архиереев с непонятной улыбочкой.

– Да. Гертруда Оганесовна. А вы откуда знаете?

– Нам только Клавдия не хватает для украшения классического букета, – тихо проговорил старик. – Таким образом, каково имя отчима?.. Ах, впрочем, мне ли не знать его имя!

– Не важно. – Анна махнула очередную стопку и, уже не стесняясь, утёрла рот тыльной стороной ладони. – Сегодня у нас день отдыха. Вам – картишки, мне – conversations. А завтра товарищем Байбаковым мне обещана прогулка на какую-то местную fishing. Тут неподалёку…

Клара Филипповна фыркнула. Смуглое лицо Осипа оставалось невозмутимым.

– Жаль, Георгий этого не слышит, – проговорил Архиереев.

– Слышит-слышит, – возразила мужу хозяйка. – У него слух, как у лесного животного.

– Которого из двух Гамлетов ты ищешь? – поинтересовался Архиереев. – Гамлета-отца или Гамлета-сына? По сюжету повествования тебе полгалось бы искать сына, преисполненного заботами об отце и…

Старик внезапно осёкся, опустил долу свои нагловатые, искрящиеся сарказмом глазки.

– Отца моего Гамлета действительно звали Гамлет…

Анна не смогла договорить. Архиереев зашёлся хохотом. Клара Филипповна выскочила из-за стола и последовала за Георгием, зажимая рот ладонью. Даже Осип разулыбался.

– Хоть мы и живём в глуши, но нам известно полное имя датского принца. Гамлет Гамлетович – так его звали, – проговорил он.

– Неужели? – хмыкнула Анна.

– И понимаем мы многое, – продолжал Осип. – Вы считаете себя лучше, потому что приехали из столицы, а на нас смотрите, как на тараканов.

– Ну что вы!

– Простите. Нет, не как на тараканов. Я читал, что в научных центрах ставят опыты на крысах и мышах. На белых почему-то. Так вот, для вас мы – белые мыши. Вы поставили свой опыт и теперь наблюдаете результаты.

Сказав так, Осип распялил в улыбке свой неприятно щербатый рот.

Поток смущения не смог погасить задора, бушевавшего в Анне. Конечно, её немного смущала такая вот неискренняя улыбчивость хозяина дома и таёжника Осипа. В их улыбочках таился какой-то подвох, но Анна пока ещё верила в собственные силы. Впрочем, надо же было как-то сгладить ситуацию. А тут и Клара Филипповна вернулась, сгребла со стола разбросанные карты, вопросительно посматривая на мужа.

– Ах, я и не знала, что принца датского тоже звали Гамлет Гамлетович, – щебетала Анна. – А вы такие highly educated people! Наверное, длинными зимними вечерами подолгу читаете, а потом обсуждаете прочитанное…

– Да, мы обсуждаем, – подтвердил Архиереев.

– Вся округа знает о вашем приезде, – сказал Осип. – Люди судачат. До безымянной речки докатились нынче утром на рыбнадзоровском катере.

– Да вы выпейте ещё самогону, – предложила хозяйка, выливая из штофа в стопку Анны последние капли.

– А хотите, я прочитаю стихи? – воскликнула та.

– Начинается!

Сказав так, хозяйка подалась в сторону кухни.

– Я поставить самовар, – пояснила она.

– Ах, у вас и самовар имеется? – умилилась Анна.

– Стихи – это интересно, – улыбнулся Осип. – Московские? Я слышал, в Москве развелось много хороших поэтов. Читают с выражением, как артисты. Много людей собирается слушать их. Вы тоже умеете читать стихи с выражением, как артистка или поэт?

– Ну как вам сказать… – Анна смутилась, растерялась, собралась, насупилась, решилась, и всё это в мгновение ока под пристальным и критическим взглядом Осипа.

Эх, не ударить бы в грязь лицом. Декламатор она никудышный, не то что Гамлет. Гамлет! Мысли о нём придавали отваги. Если уж она решилась прилететь сюда ради него, то решится и прочесть стихи. Заботливая рука хозяина подала ей напиток, придающий смелости. Прежде самовара хозяйка доставила из кухни заново наполненный штоф. Анна тут же махнула стопку одним глотком, резко запрокинув голову.

– Ишь ты! – хмыкнул Осип. – Москвичка, сразу видно.

Анна прокашлялась. Внимательная хозяйка, как раз вовремя явившаяся из кухни в сопровождении горячего самовара и несколько подостывшего Георгия, пришла ей на помощь, подав чистое, пахнущее морозной свежестью полотенце. Каждый их шаг, любое движение сопровождались скрипом половиц, мелодичным и уютным. Теперь весь дом Архиереевых казался Анне огромной музыкальной шкатулкой, наполненной тихими скрипами, путаными, загадочными речами и едва знакомыми запахами запретного: ладан, мира, ваниль с оттенком сивушного маслица. Увидев собственное, показавшееся ей весьма приятным, отражение в округлом боку самовара, Анна воодушевилась. Она старалась декламировать громко, чтобы перебить тихие голоса хозяев и их гостей, и ей удалось всецело овладеть их вниманием.

Она, конечно, подражала. Подражала, сама не ведая кому. Возможно, Вознесенскому, а может быть, Ахмадуллиной. Ей хотелось быть широкой, шикарно-интеллектуальной. Ах, ей хотелось бы запеть под гитару, если б только Господом ей были дарованы слух и хоть самые скромные вокальные данные! Она верила, что, хоть и подделывается под известных всей Москве поэтов, но декламирует вовсе не плохо. Однако старик Архиереев явно скучал, позёвывая и посматривая на забытую всеми колоду. Жена его, казалось, всецело сосредоточилась на чайном сервизе, сахарнице и розетках для варенья. Улыбчиво-заинтересованное выражение на лице Осипа сменила обычная непроницаемая гримаса. Георгий же – вот странный человек! – забился подальше от света абажура в самый тёмный из углов и замер там.

– Это стихи о вас? – спросил Осип, выдержав вежливую паузу после конца декламации.

– Да. О моём поколении.

– Что такое ваше поколение?

– Как что? – опешила Анна. – Моё поколение – это поколение рождённых во время войны. Я родилась в сороковом году.

Она, конечно, заметила, как переглянулись старик и Георгий, но не придала значения ни вспыхнувшему смущению – а может, это снова гнев? – Георгия, ни многозначительной улыбочке старика. Да разве мало их было, этих улыбочек?

А над чашками уже курился парок пахнущего разнотравьем чая. А в розетках уже благоухало теми же травами варенье. На стол явился и порезанный толстыми ломтями кирпич хлеба, и жёлтый, покрытый испариной брусок сливочного масла.

– У нас масло мажут на хлеб, а потом кладут варенье, – на всякий случай пояснила для Анны хозяйка.

– Я как-то больше привыкла к икре и сыровяленой колбасе. И без хлеба, – отозвалась Анна, принимая из рук Клары Филипповны огромный бутерброд. – Ах, как пахнет! Это морошка?

– Волчья ягода, – буркнул Георгий из своего угла.

И все тут же напустились на него, укоряя за грубость. Только укоризны эти почему тоже казались Анне фальшивыми. Однако сопровождавшие чаепитие разговоры об Эрбейэкском створе и экспедиции гидрологов, исследовавших его в 1956 и 1957 годах, были подлинными. Собеседники сыпали именами и жаргонными словечками. Порой Анна теряла нить разговора, принималась переспрашивать, и ей отвечали пространно и подробно. Один раз прозвучала и знакомая Анне фамилия. Впрочем, друга отца Анны, товарища Цейхмистера, в Ч. упоминали так часто, что он в Москве уж, наверное, обыкался.

– Погодите! Но товарищ же Цейхмистер, дядя Клава, должен же всех вас знать! – воскликнула Анна.

– Цейхмистер подписал ей командировочное удостоверение. Я сам видел, – многозначительно произнёс Георгий, обращаясь к старику Архиерееву.

– И я видела документ, – подтвердила хозяйка.

– Ах вот оно что! – Архиереев хлопнул себя по ляжкам. – Клавдий Васильевич! Вот он, наш Клавдий! Классика! Тогда по сюжету Гамлет уже должен быть убит на дуэли.

– No!!! No!!! – Анна замахала на старика руками. – We don’t need such a plot!!!

– Ты бы обратила лучше внимание на нашего Георгия, – проговорил Осип.

– На Георгия! – подхватил Архиереев. – Он человек так же, как и ты, разведённый. И главное, он не гоняется за какими-то там мощами. Георгий здесь, среди нас! Он никакой не Гамлет, а всего лишь ветеринарный врач…

– Всего лишь!

Пламенным речам хозяина вторил скромный backing vocal Осипа.

– Ты обрати внимание на того, кто готов быть рядом и в горе, и в радости, и везде, и во всём, а не гоняться за каким-то призрачным богатством, которое советскому человеку ни к чему.

– И Жорка готов… – вторил Осип. – Ему богатство ни к чему.

– Он так только, из спортивного интереса, – продолжил хозяин дома. – Как этот вот преферанс.

– Такое богатство и не потратить, не использовать. К чему оно при нашем-то коммунизме? – резюмировал Осип.

– Интересные вы вещи говорите, – пролепетала Анна. – Сама-то я о коммунизме никогда не думала всерьёз. Так только, для галочки, потому что положено. Но теперь я начинаю подозревать, что он действительно есть где-то.

Принимая из рук хозяйки очередную стопку, она бросила на Георгия нарочито мимолётный взгляд. Тот сидел неподвижно, ссутулив плечи и опустив подбородок на грудь так, что выражения лица не разглядишь. Он не шевелился, не возражал, лишь узкие, такие деликатные с виду его ладони время от времени сжимались в кулаки.

Между тем хозяин застолья не унимался. Рассуждая о возможных видах доступного советскому человеку богатств, а именно золоте, брилиантах и денежных купюрах, он пришёл к логическому выводу о бесполезности оных в советском быту, потому что у советского человека и так всё есть.

– И небеса, и воды со всем живущим в них, и недра земные со всем их содержимым – всё может использовать. А бытовые излишества только вредят здоровью. Правда, мамочка? – так закончил Архиереев свою речь.

– Бытовые излишества – это вычищенная выгребная яма, – свароливо отозвалась та и добавила, казалось бы, ни к селу ни к городу:

– К тому ж Серёженька Байбаков женат, а от Жоры жена полтора года как сбежала, и он, одинокий, всё горюет. И ни золотом, ни бриллиантами этому делу не помочь.

– It’s not true! Diamonds can help everything! – горячо возразила Анна, но, казалось, её никто не услышал.

На некоторое время все умолкли. Каждый обдумывал сказанное.

А сказано было ох как много! Из этого многого лишнее почти всё. Георгий размышлял о том, как станет в случае чего выкручиваться, и жалел Анну, возлагая премногие надежды на выпитые ею два штофа самогона. Действительно, при неблагоприятном раскладе на два штофа самогона можно многое списать.

Первой о недописанной «пульке» вспомнила хозяйка. Запричитала об упущенном времени, забеспокоилась об устройстве ночлега для уставшего в дороге Осипа, который, дескать, прибыл из мест дальних, с той самой заимки, на которую собирается препроводить Анну товарищ Байбаков для осмотра достопримечательностей.

– Мы отвлеклись от игры, – проговорил Осип, аккуратно, рубашкой вверх, вручая хозяйке забытую колоду. – Надо завершить. Тогда и спать пойдём.

Утомлённая перелётом и обильными возлияниями, Анна перестала следить за игрой. Между делом, не замечаемая увлечёнными друг другом игроками, прикорнула на жёсткой банкетке под образами и задремала. Сквозь сон слышала она шлёпанье и шелест карт, бульканье и стук, и звон соударяющихся стопок, тихие голоса играющих, то и дело произносивших однообразные «вист» и «пас». Розоватый сумрак светлой северной ночи, зеленоватый свет из-под абажура, красный огонёк лампады под образами – вот всё, что могла различить она сквозь наваливающуюся дрёму. Тяжёлое одеяло безмятежного покоя обездвижило её.

Время от времени один из игроков приближался к ней. В такие моменты розоватый лампадный свет и зелёный электрический закрывала густая тень. Над ней склонялись, засматривали в лицо, и от этих знаков чуткого внимания ей становилось ещё уютней, ещё счастливей. «Спит», «Ишь, как угрелась душевно», «Измаялась в дороге. Пусть спит» – так говорили всяк на свой лад и старик Архиереев, и Клара Филипповна, и Осип. Только Георгий ни разу не подошёл, чтобы полюбоваться её младенческим, некрепким с устатку сном.

Завершили игру около трёх часов пополуночи. Анна знала это наверняка, потому что Георгий нарочно объявил время:

– Два сорок пять. Пора расходиться. Завтра ещё на заимку всем ехать. Неизвестно, сколько времени будем добираться.

– Завтра суббота, – отозвался Осип. – На заимку можно и в воскресенье. Товарищ Байбаков, бывая у нас, всегда прихватывает и понедельник.

– На заимку – завтра, – твёрдо повторил Георгий.

– Тише ты! Мамзель разбудишь! – зашептал ему наперекор старик Архиереев. – Мамочка, ну что же ты? Подвела итог?

Клара Филипповна отвечала мужу усталым, тихим голосом. По её расчётам выходило, что Георгий и Осип нынче оказались в проигрыше, а супруги Архиереевы – напротив. Осип принялся сокрушаться, сетовать, пенять на невнимательность Георгия. Тот рычал в ответ едва ли не по-тигриному нечто вовсе уж невразумительное, поминутно именуя Осипа «хитрым саха». Хозяин тихо сокрушался об опустевшем самоваре:

– Где это видано, чаю выпили больше, чем самогону.

Потом стали толковать о каких-то «звездочках». Кто, кому, когда и сколько задолжал. Анна слышала, как прогибаются скрипят обветшавшие половицы – это хозяйка дома снова, в который уж раз, удалилась на кухню, чтобы снять с плиты задорно свистевший чайник – они порешили, прежде чем разойтись, ещё раз напиться чаю. За чаем продолжали заниматься подсчётами. Анна приготовилась услышать характерный шелест купюр и звон монет, но ничего подобного не произошло. А переговаривались они теперь так тихо, что ни слова не разобрать, и Анне почудилось, будто, подобно ей, заснули над своими картами. Она было приоткрыла глаза, приподнялась, но, наткнувшись на настороженный взгляд Георгия, осенним листом опала на своё ложе, но улеглась на бок, чтобы видеть и стол, освещаемый зелёной лампой, и сидящих за ним людей.

– Она подсматривает! – громко произнёс Георгий. – Не спит.

– Она-то ни бельмеса не смыслит, да и всё равно ей, а вот у тебя «звёздочки» темноцветные, с трещинами, дефектные, – в тон ему сварливо отозвался хозяин.

– Других нынче не имею! – возмутился Георгий. – Зато их много. Ты пересчитай, переведи на ювелирное качество!

И старик принялся за подсчёты. Из-под полуприкрытых век Анна видела его шевелящиеся усы, прищуренные глаза. Хозяин действительно подсчитывал что-то, используя при этом невесть откуда взявшуюся логарифмическую линейку. Заскучав, Анна задремала.

Гостеприимные, они убрали со стола, не потревожив её сна, а потом пришли и встали над ней все четверо.

– Спит, как дитя, – без какого-либо выражения проговорил Осип.

– Отнеси её в спальню, – скомандовала хозяйка.

– Мамочка, это ты мне предлагаешь? – изумился Георгий.

– Тебе. Ты – мужчина.

– Архиереев тоже мужчина. И Осип.

– Ах, какой же ты неудельный! Недаром твоя мать…

– Не говори о матери! Не смей!!!

– Тише ты! Опять буйствуешь!

– Давайте разбудим, и сама пойдёт, – предложил Осип, и тут же кто-то прикоснулся к её плечу.

Пришлось открыть глаза. Пришлось смотреть на них, докучливых, мешающих её сладким грёзам, но лица их скрывались в тени, черт не разобрать. Одного лишь Георгия она видит ясно. Этот почему-то снял и оставил на столе свои очки. Анна приметила: он сделал это ещё в тот момент, когда они занимались подсчётами. Наверное, без очков лучше видны таинственные «звёздочки».

– Она проснулась, – проговорил Архиереев.

– Вставайте, кэрэ куо, – проговорил Осип. – Спать надо не здесь, а на мягкой постели.

Пришлось подниматься. Сначала Анна села. Потом с немалым трудом спустила с кушетки ноги. Попыталась встать – половицы скрипнули. Хозяйка, устало вздохнув, побрела в сторону кухни. Мужчины последовали за ней, тихо переговариваясь на непонятном языке, снова и снова повторяя одно лишь понятное ей слово – звёздочка.

Путь через залу показался ей невероятно долгим, а половицы под ногами оглушительно отзывчивыми. Голова кружилась. Круглый стол, спинки стульев, оклеенные неброскими обоями неровные стены – всё служило ей опорой. Так, преодолев дверной проём, она оказалась в тёмном коридоре. Где-то совсем рядом были люди. Она слышала дыхание и едва различимые шепотки. Но нигде ни одного окошка, в которое бы заглядывала светлая северная ночь. Ни единого лучика, проникающего через щель под дверью в тёмное пространство её космоса.

– Ну вот, я заблудилась! – пролепетала Анна.

Георгий отозвался сразу. Анна вздрогнула, услышав его голос.

– Тебе направо. Два шага – и ударишься лбом о дверь своей комнаты.

– Ты и сам в двух шагах…

Анна размахивала в темноте руками, пытаясь нашарить его в темноте, и он ухватил её за запястье.

– Тебе туда! – Георгий дёрнул её за руку.

Она сделала шаг в сторону, подалась на его голос. В тот же миг их тела соприкоснулись. Анна ожидала объятий, нечаянных и от того ещё более горячих и желанных, но Георгий, отпустив её запястье, стоял по стойке «смирно», руки по швам. Она сомкнула руки у него за спиной, прижалась. Он не двигался.

– В чужом месте как-то… Спать одной… – сказала она для начала.

Георгий молчал и не шевелился.

– Если ты стесняешься, можно ещё выпить. У меня в чемодане есть хороший коньяк. Армянский…

Георгий молчал и не шевелился.

– Ах, похоже, я не сказала о главном. Ты мне нравишься.

Георгий молчал. Она попыталась его поцеловать. Он отстранился. Попытался высвободиться, но она смогла его удержать.

– Кровать там узкая, не очень удобная для двоих. Но мы ведь с тобой не спать на ней собираемся. Мы будем совсем другим заниматься.

Ей удалось нашарить его в темноте. Напряженное угловатое тело не реагировало на ласки.

– Спокойной ночи! – прорычала темнота.

Он отшатнулся, сбрасывая с себя её руки. Он собрался уходить! Он отказывает ей!!!

– Но почему? Я знаю, что нравлюсь тебе. Я не могу тебе не нравиться. Чёрт! Чёрт! Everyone likes me!

– Местного чёрта зовут Бай Баянай. Московские черти в наших краях не рулят. Пока!

– Послушай!..

– Не кричи. Хозяева и Осип услышат. Неловко.

В коридорчике темно, но Анна как-то сумела понять, что он приложил палец к губам. Половицы скрипнули. Он уходит!

Её руки снова нашли его в темноте: сначала рукав, потом плечо, потом шею. Она притянула его к себе, ткнулась носом наугад в пуговицы на груди. Потянула за собой. Несколько бесконечно долгих минут они барахтались под аккомпанемент ветхих половиц в тесном коридорчике на пороге её скромных апартаментов.

После темноты коридора сумеречный свет северной ночи показался Анне ослепительно-ярким, а убранство её постели с периной на панцирной сетке кружевным подзором и горой подушек– белее зимнего сугроба. Разметать, разрушить этот идеальный порядок. Испачкать, уничтожить белизну. Ах, что, если панцирь скрипит так же громко, как половицы? Плевать! Они устроятся на полу. Чёрт! Она забыла – половицы скрипят!

Какие маленькие и непослушные пуговицы на его рубахе. Как неподатлива пряжка на ремне! Она уже сломала об неё один ноготь! Да и сам он, будто одеревенел. Почему не поможет ей? Или слишком пьян, или не понимает, в чём дело?

Ах, задёрнуть бы занавески. Что, если этот дикарь застесняется обнимать её при свете? Впрочем, кажется, хозяева говорили, дескать, он был женат, да жена сбежала…

Пощёчина оказалась внезапной и оглушающей. Анна пребольно ударилась спиной о подоконник. Падая, задела рукой герань, и через мгновение горшок грянулся на пол рядом с ней. Несколько минут она просидела на полу, рассеянно прислушиваясь к скрипу половиц, трелям птахи за окном и гудению комаров. Наконец, она услышала и неаппетитный запах табака – кто-то определённо курил в садике неподалёку от её окошка. В борьбе с оконной щеколдой она потеряла ещё один ноготь и разбила ещё один горшок с геранью. Наконец, окошко распахнулось, и Анна подставила распалённое лицо комариным укусам.

Георгий сидел на длинной скамье, устало опираясь спиной на стену дома. Рядом с ним на серой доске лежала пачка сигарет «Мальборо» и красивая, сверкающая зажигалка с логотипом, выгравированным латинским готическим шрифтом. На его лицо падала тень нависающих ветвей какого-то дерева. Красный огонёк сигареты, время от времени разгораясь, подрумянивал его хмурый профиль.

– Послушай! Ты меня ударил! – проговорила Анна.

– Думаешь, тебе всё можно? – огрызнулся он и добавил:

– Если тебе всё можно, то почему мне нельзя?

– Но почему? Я просто хотела приласкать…

– Меня? – Он наконец обернулся.

В сумеречном свете глаза Георгия сияли, как светлячки. Так они светятся у животных, когда их радужка поймает в темноте случайный луч света. Анна вздрогнула, но решимость к выяснению отношений в ней не убавилась.

– Ты меня ударил, – повторила она. – Ты мужчина. Я женщина. И ты меня ударил. Что смотришь? Что скажешь?

– Не хочу говорить.

Он отвернулся. Она продолжала:

– Мужчина не должен бить женщину. Never. Ни при каких обстоятельствах. Мужчина должен быть рыцарем. Don’t you know about it?

– Не знаю…

Георгий куда-то спрятал коротенький бычок и тут же закурил новую сигарету.

– А должен бы знать, ведь ты образованный человек, ветеринарный врач. Вот мой Гамлет…

Георгий внезапно окрысился:

– Ну!!! Ветеринарный врач. Конечно, ветеринарный врач. Именно ветеринарный, а не какой-нибудь Гамлет!..

Он подскочил к окну, уставился на Анну огромными, побелевшими, очень злыми глазами. Она заметила, как дрожат его руки. Нечаянно или нарочно – не понять, но Георгий смял в кулаке зажженную сигарету и даже не поморщился.

– Гамлет! Гамлет! – передразнил он. – Завтра девушка товарища Байбакова узнает, что к чему. Завтра дедушка разберется, чья она любовница или подруга!..

Продолжал Георгий ещё более бессвязно. Поминутно поминая какого-то безымянного дедушку, какую-то женщину с архаичным именем Аграфена. Он добился главного: Анна наконец испугалась. Она одна вдали от дома, среди чужих людей, чьи дела и намерения ей не понятны. Удар страха был внезапным и резким, так умелая и крепкая рука ударяет киянкой по доске. Через мгновение Анна обнаружила себя на полу, собирающей в подол нарядного платья черепки разбитых цветочных горшков, рассыпанную землю и поломанные стебли герани.

– Я знаю, кто ты! Ты – аферистка. И командировка у тебя поддельная, а возможно, и паспорт!..

– Нет. Паспорт настоящий. Да и командировка тоже. Я действительно работаю в «Гидропроекте». Всё можно проверить.

Анна говорила ещё что-то, неумело оправдываясь. Георгий выкрикивал упрёки. Он торчал в оконном проёме со стороны палисадника.

– Строишь из себя… что-то! А сама за сутки три бутылки водки выпила. А ещё и самогон. И ни в чём не созналась. Хорошая у тебя закалочка. Всё! «Гамлет! Гамлет!» Кому нужен твой Гамлет?!! Я выведу тебя!.. Я докажу!.. Или ты думаешь, я дурак?!!

Наконец-то она сообразила: ревность! Анне казалось, что громкий, спотыкающийся его голос перебудит всю округу, но дом спал и снаружи не доносилось ни звука. Она собирала мусор в подол, не щадила собственного нарядного платья, пытаясь такими нехитрыми действиями заглушить нарастающую тревогу. По окончании уборки у неё появился повод покинуть крошечную спаленку, оставив продолжавшего изрыгать загадочные и путаные угрозы Георгия наедине с его гневом.

Нечто похожее на мусорное ведро сыскалось в пустой кухне у печки. Анна ссыпала черепки, комья торфа переломанные останки самого мещанского в мире цветка – герани в печную золу.

В полубеспамятстве искала обратную дорогу в свою спаленку. Несколько раз, как слепой кутёнок, тыкалась лбом в разные двери, которые оказались не просто притворенными, но запертыми. Наконец, она узрела перед собой гору подушек девственной белизны, безукоризненно чистое стёганое покрывало и какие-то ещё мещанские, под стать герани, кружева. Анна прикоснулась к вязи кружева грязным пальцем.

– Подумать только, ришелье! – прошептала она, со всего маху падая на кровать.

Панцирная сетка ответила ей мелодичным звоном. Часть подушек полетела на пол – Анна не любила высоких изголовий. Не озадачивалась она и поисками одеяла. С неё хватило и покрывала, в которое она кое-как завернулась. Анна уснула мгновенно и крепко, ни разу так и не вспомнив о напугавшем её Георгии.

– Ну и места у нас…

– Да что за места? Что опять?

– Ночь от утра неотличима. Я живу, как во сне.

– Обвязывай на ночь голову тёмным платком, как это делаю я.

– Конечно! И писать в нужнике стану приседая, как ты!

– Ах ты, старый грубиян!

– Что я! Мне до нашего тойона далеко!

– Тише ты! Кэрэ куо спит…

– А Осип? Не спит?

– Ушёл. Надеется успеть вперёд них к оставленному посёлку Амакинской экспедиции. Да попусту это.

– Ох, уж этот посёлок! Сколько бед от него произошло!

– А ты помнишь…

– Как не помнить? Дома на берегу реки, дощатые мостовые, баня, клуб, геофизическая лаборатория, камеральные помещения утопают в болоте. Геологи, чтоб добраться до общежития, скакали по мосткам. Помнишь Бога?..

– Помню, как Георгий убегал от него. Искали чуть не три недели. Он тогда вернулся другим, с побелевшими глазами и полны карманы звёздочек.

– Научил его Бог на свою голову.

– На наше счастье…

– Тише, старая. Слышишь, кровать звенит?

Услышав последнюю фразу, произнесённую стариком Архиереевым уже шепотом, Анна замерла. Действительно, прислушиваясь к тихому разговору хозяев, она позволила себе несколько раз перевернуться с боку на бок.

– Не от того она звенит, – шепотом произнесла хозяйка. – Пойдём посмотрим что к чему.

– Экая ты любопытная! Неловко… Вдруг они там…

– Ловко. Гоша наш ловкач, да не по этой части. Говорю тебе: она в комнате одна.

Анна натянула на нос край покрывала и плотно зажмурила глаза, когда половицы «запели» под дверью её спальни.

– Спит? – тихо просил Архиереев.

– Тише ты. Не ори, – оглушительным шепотом отозвалась его жена.

– Одетая спит. Платье всё измяла. Чулок не сняла. Ты посмотри, какие у неё чулки. Я таких и не видывал.

– Сраму ты не знаешь. Рассматривать чулки кэрэ куо. Да ты спятил. Георгий…

– Тише! Она открыла глаза…

Анна действительно открыла глаза и уставилась в пасмурные лица стариков так, словно видела обоих впервые. Она ждала укоризны, упрёков и даже брани, не теряя хладнокровия. Она лежит в чистой постели одетая, в праздничном платье и чулках, не вполне еще трезвая. Она, конечно, попытается оправдаться. Возможно, даже извинится, но если…

– Что же ты наделала? Как же ухитрилась так бельё перепачкать? – всплеснула руками хозяйка.

– Слабый народец московский. Выпили-то всего-ничего, половину четверти или чуть более – и вот какие последствия, – пробормотал старик.

– Да что там… Напилась я вчера, – нехотя ответила Анна. – Сами и угощали. Сами пили вместе со мной.

– Всё разбросала. А горшки-то? Герань-то где? – ворчал хозяин, собирая по полу разбросанные подушки.

Движения внаклонку давались ему легко, дышал он неслышно, без одышки. Порой он останавливал свою работу, замирал, согнувшись в пояснице. Высматривал что-то на половицах. Отгибал края пёстрого коврика, будто что-то потерял. Хозяйка же тянула из-под головы подушку. Причитания её казались Анне слишком громкими и не к месту.

– Как же отстирать-то это? И покрывало извозила. Хорошо, хоть туфли сняла. Какой разгром! С кем воевала?

На последний вопрос Анна сочла необходимым ответить:

– Он ударил меня. В том, что горшки разбились, виноват он, а не я!

– Он у нас такой! – усмехнулся Архиереев. – Недотрога! Как жена сбежала, баб к себе не подпускает, но москвичка ему нравится, выходит, не всё ещё потеряно и для неё и, главное, для него.

Старик подмигнул Анне, поманил жену, протягивая ей на раскрытой ладони какой-то крошечный, с чечевичное семя, сверкающий предмет.

– Звёздочка. Нашлась-таки Жоркина пропажа. А нечего было без толку руками махать. Ты, Савва, сам-то старый, а глаза, как у молодого орла!

Сказав так, жена погладила мужа по голове. Потом они оба долго, склонив седые головы к стариковской ладони, рассматривали сверкающую «чечевицу». Так счастливые родители смотрят на спящее в колыбели родное новорожденное дитя.

– Говорила я тебе: не дело – прятать ЭТО в цветочный горшок. Это тебе ещё повезло, что она осколки и герань с землёй в печную золу ссыпала. А поступи она по другому – вот была бы тебе работа и от Жорки нагоняй!

– Мне надо позвонить в Москву, – тихо проговорила Анна.

– В Москву звонить – это дело, – быстро отозвался старик.

– Скоро Серёженька явится и отведёт тебя на переговорный пункт, – сказала его жена.