Глава 5
Кто вертит кем, еще вопрос большой: судьба любовью иль любовь судьбой?

Больше иных птиц мне нравятся поползни. Серая с рыжеватыми подпалинами спинка, кремовое брюшко. Поперёк головки тёмный прочерк, словно кто-то провёл чёрными чернилами от затылка к кончику клюва. А ещё ловкость в каждом движении и стремительный полёт. Зачем я не поползень? Зачем тело моё так непредсказуемо в своём неповиновении? Иной день мне шагается легко, и я оставляю дома дополнительный костыль, оставляя свободной левую руку. Но нередко бывают и дурные дни, когда тело нипочём не желает сползать с постели. Ноги ватные, словно их нет вовсе или отчаянно болят. Тогда вся надежда на руки, но и они слишком слабы, чтобы поддерживать непослушное тело в вертикальном положении. В такие дни каждое движение доставляет ужасные мучения. В такие дни всё моё счастье в том, что некому меня жалеть, некому надо мной смеяться, если, упав, я ползу по белым мхам, ровно огромный уж. Но и уж ловок, как поползень, а я пачкаю выстиранное бабушкой платье и плачу, и во всём моём облике не найти присущей хорошей женщине чистоты и опрятности. Я ругаюсь грязно и не в силах справить нужду, не запачкав своей одежды.

Однако в тот день мне шагалось легко. Правая моя рука не дрожала и была сильной, как рука вольного боотура-удальца. Она крепко сжимала костыль. В левой же руке я несла авоську с подарками, горсть карамелей в ярких фантиках – для бабушки. Банку мочёной морошки – для того, другого, человека. Обеим моим ногам также хвалу воздаю. Ни одна из них меня не подвела, не оступилась, не изнуряла меня невыносимой болью. Птицей-поползнем, ловким, быстрым, красивым, взбиралась я на вершину холма, где в своём чум-утэне, который Осип почему-то называл тордохом, жила моя родная госпожа-бабушка, родная, единственная и самая добрая. Мужа госпожи-бабушки, Осипа, я дедушкой не считала. Он был чем-то вроде нашей прислуги или преданного мажордома. О таких стариках я читала в переводах английских книжек, которые я брала в библиотеке Амакинской экспедиции. Осип называл геологов чудаками потому, что, не имея на всех хороших зимних домов (некоторые геологи из года в год зимовали в палатках), они всё же располагали довольно обширной библиотекой и берегли её рачительней собственных жилищ. Столько книг! Читать – не перечитать! Несколько сотен томов, и я прочла их все. Особенно меня интересовали книжки по геологии, но и беллетристикой я тоже увлекалась.

Итак, муж моей госпожи-бабушки Осип вовсе не является моим дедушкой. Но настоящий дедушка у меня тоже есть. Нелюдим и неразговорчив, он без веских на то оснований не показывается людям на глаза. Горожан и жителей крупных посёлков особенно не любит. Меня же привечает более остальных. Позволяя любоваться своей мощью, он едва ли не каждый день беседует со мной. Никто из живущих не может сравниться с ним в остроумии. Сколько песенок и сказок я узнала от него!

Вот и сейчас, незримый для иных, он сопровождает меня к чум-утэну госпожи-бабушки. Мы следуем по тропинке след в след. На этот раз он рассказал мне историю о боотуре Кодакчоне – пешем воине, путешествовавшем по трём Сивир-землям, верхней, средней и нижней, рядом с Кеян-землёй. На окраине Кидан-земли Кодакчон встретил красавицу Монгукчон, на которой женился. Да-да! Господин-Эhэкээн часто называет меня Монгукчон и не первый раз предрекает мне встречу с женихом.

И то правда! У нынешней необыкновенной легкости моего тела есть одна важная причина. Нынче мне приснился замечательный сон о черноволосом и черноглазом печальном юноше – путешественнике между землями. Однако юноша из сна не слишком-то похож на легендарного Кодакчона. Мой принц из сновидения прибыл в наши края из очень дальних мест. Верхняя Сивир-земля, обиталище Годового Быка, тоже очень далека, но мой принц не эвенк, он из Москвы!

Я так торопилась влезть на холм, так хотела поскорее увидеть суженого, что несколько раз едва не упала. В таких случаях господин-дедушка ругал меня, призывая к осторожности. Падение – для меня большая беда, очень-очень трудно самой подняться на ноги. И господин-дедушка в таком деле мне не помощник, потому что и сам стар и неловок.

Наконец, в изнеможении сил я выбралась на вершину холма, на благословенное, открытое всем шестнадцати ветрам место процветания под рукотворным куполом благоденствия, возведённым искусством моей госпожи-бабушки. А вот и её островерхое жилище и её корова. Суженный прохаживается возле входа в чум-утэн. Точно такой, как во сне, – высокий, черноволосый, косая сажень в плечах – и очень грустный.

«Будь вежлива и деликатна с ним, – услышала я голос господина-дедушки. – Не уподобляйся глупому оленю Осипа, который лягнул почётного гостя. Этот человек посвятил юность постижению различных наук и обладает отменным здоровьем. Ах, если бы не глупый олень, которого и заколоть не грех! Но этот человек необходим нам для важных дел».

Важный гость долго не замечал меня, погруженный в какие-то грустные мысли. Он стоял, растерянно озираясь. На лице его лежали тени усталости. Ему бы присесть или прилечь, но занять скамейку бабушки он не решается, а под слоем мха таится вечная мерзлота, готовая проглотить любого, доверившегося ей.

Он размышлял, а я тем временем подбирала правильные слова – очень уж мне хотелось понравиться учёному гостю. Наконец, я решила сослаться на бабушку, что я и сделала без промедления:

– У вас, в больших городах, люди ходят загривком вперёд, а лица у них на затылке. Так говорит бабушка Аграфена. Но вы не такой. У вас лицо спереди.

Услышав мой голос, суженый тотчас обернулся ко мне, да и застыл, поражённый. Минуты падали водопадом со скалы. Смущённая его смятением, я молча ожидала хоть какого-нибудь ответа. Неловкость разрешила моя госпожа-бабушка.

Полог чум-утэна откинулся, и моя любимая явилась из полумрака своего жилища на яркий солнечный свет. Впечатляющий её выход, как обычно, сопровождался перезвоном её многочисленных украшений. Обе собаки следовали за ней с самым миролюбивым видом. Сказать по чести, я так и не смогла избавиться от страха перед собаками. Наверное, я выгляжу такой же смешной, как наш городской гость, с опаской посматривающий на бабушкину корову, в то время как на самом деле ему следовало бы бояться сопровождавшего меня повсюду дедушку.

– А вот и моя дочка пожаловала, – проговорила бабушка. – Посмотри-полюбуйся, какая она у меня красавица! Как прослышала о твоём приезде, тут же достала из шкафа лучшие наряды и украшения. Мы, как видишь, живём в глуши. Гостей видим редко. Тем более из Москвы.

– Ах, Москва! – не удержавшись, воскликнула я.

Левая рука моя ослабела и выпустила витую ручку авоськи, но госпожа-бабушка подхватила подарки, не дав банке с мочёной морошкой разбиться. В то же время она зорко следила за зарослями, в которых скрылся господин-дедушка.

– Он не выйдет. Не волнуйся, – успокоила я бабушку, а та уже подсунула под меня свою скамейку, заставила меня усесться и даже оправила на мне платье.

– Это Мира. Она не только красива. Мира знает наизусть много сказок и готова рассказать их тебе, – проговорила бабушка, улыбаясь.

Она польстила мне. Какая там моя красота! На самом деле нет ничего на свете краше улыбки госпожи-бабушки.

Осип помнит бабушку молодой. Ах, как она танцевала тогда! А как пела! Её таланты не иссякли и сейчас. Мелодичный грохот её бубна, звон её ожерелий, обаяние её голоса и движений чаруют и сейчас. Когда она танцует, я впадаю в некое подобие транса. Искалеченные болезнью конечности перестают болеть. Я забываю о горечи минувшего, и тревожные мысли о будущем перестают томить меня. Осип и Изольда оба в один голос уверяют, будто в такие моменты и я танцую, и я пою. Ах, если б сбылось такое чудо! Но высот бабушкиного искусства никому не постичь. Особенно мне. И не только из-за увечья. Сестра Изольда вполне здорова, но петь, но танцевать?.. Иное дело – трудолюбие и смирение. Этих качеств нам с Изольдой не занимать. Зато бабушка умеет и себя подать, и гостя принять честь по чести. У неё всё устроено так, будто каждый день гостей поджидает. Вот и сейчас вынесла из чум-утэна трёхногий столик. Ах, чего на нём только нет! И вяленая оленина, и сметана, и лепёшки, и вяленая рыба. Среди этого великолепия очень кстати пришлись и мои карамели, и мочёная морошка. Гость посматривал на наше изобилие со сдержанным интересом. Ко мне он обращается ласково, с необычной для наших мест любезностью. Называет меня «очаровательной» и «милой». Однако я заметила, как он смущается, как отводит взгляд от моего костыля, с какой нарочитостью «не замечает» моих неловких движений. Мы расселись вокруг трёхногого столика. Неподалёку, над большим и весёлым костром, уже закипал котёл с бабушкиным колдовским варевом. Брат Георгий иронично называл бабушкин чай «компотом». А мне очень нравился его горьковатый вкус и терпкое, долгое, дарующее лёгкость послевкусие. Если бабушка варит свой «компот», значит, будут танцы, зазвенят серебряные колокольчики на шее и поясе госпожи-бабушки. Ах, как жаль, что с нами нет Изольды!

– Меня зовут Гамлет, – проговорил гость. – Гамлет Тер-Оганян. Я приехал сюда по делу. О, я и не думал, что вы тут так живёте!

– Как? – спросила я.

Он недолго маялся, подыскивая слова. Видимо, привык с ходу говорить всё, что думает, не опасаясь за последствия. Скорее всего, он не только образован, но и происходит из семьи важного московского начальника, такого, как руководитель Амакинской экспедиции товарищ Богатых.

– Я думал, здесь жизни нет никакой. Точнее, трудная жизнь. Мало еды. Всюду очереди. Бедность. А тут у вас… – произносит он, и в голосе его звучит растерянность.

Вот он потянулся к заднему карману брюк с таким видом, словно там хранится драгоценность.

– Здесь мало людей, – ответила я. – Некому в очереди становиться. А жизнь здесь небедная. Знаешь, как рассказывал об этих местах легендарный Кодакчон своему приятелю из племени Ала Тураах?

– Откуда мне…

– А вот слушай: «Охотился я на матушке Вилюе. Вывел случай к маленькой речке. Надо её перейти, а мне лень снимать торбаса. Перешёл речку вброд, не разуваясь. Выбрался на противоположный берег, глянул: а у меня в голенищах столько рыбы, что на большой котёл хватит». Или вот такая история, рассказанная Кодакчоном всё тому же Серому ворону. «Поздно вечером, в темноте, я расположился на ночлег на берегу всё той же крошечной безымянной речки. Привязал коня. Думал, к молоденькой лиственнице привязал. А наутро глядь: бродит мой конь и волочит за собой красавца-журавля. Журавль-бедняга так объелся, что с места не мог двинуться, вот я и привязал коня к журавлиной шее»…

– Любопытные истории. Оригинально! – Гамлет смотрит на меня с искренним интересом.

Глаза его сделались масляными, словно он саламата объелся.

– Да, да. Это может быть очень интересно для фольклёристов, – добавляет он.

Тем временем бабушка разливает по кружкам кипящий, пахучий настой из котелка. Перед тем как проглотить его, Гамлет отведал и молока, и вяленой оленины, и мочёной морошки поклевал, а вот от моих карамелей отказался. Он пытался скрыть брезгливость, но у него это не получилось. Бабушка заставила нас обоих выпить «компот», требовала, чтобы мы осушили кружки до дна, но Гамлет долго вертел оловянную посудину так и эдак, рассматривая её мятые бока и неровную кромку. Несколько раз на его красивом лице возникала всё та же портящая его мина брезгливости.

– Младший брат Миры, Георгий, гордый и самоуверенный человек, – как бы не к месту, проговорила бабушка. – А ты – хороший. – Она погладила гостя по руке. – Совсем не такой, как щитолицые…

– Щитолицые? – удивляется Гамлет, опрокидывая свою кружку вверх дном, чтобы мы могли видеть: он выпил всё до последней капли. – Ах, этот ваш… чай? Чай! Он так похож по вкусу на виноградное вино!

– Лесть, как хорошо отточенное оружие! – отвечает бабушка.

Улыбка её сияет. Подхватив бубен, она поднимается с кошмы. Так вспархивает поползень, так взвивается к нему дым от вспыхнувших поленьев.

– Кто такие щитолицые, госпожа-бабушка? – вежливо спрашиваю я.

– В давние-давние времена один щитолицый взял в жены дочь одинокой старухи.

Бабушка ударила в бубен, приблизилась к дымящему костру. Её лицо в густых клубах дыма казалось изумительно молодым. Она ударяла в бубен снова и снова. Поворачивалась направо и налево. Колокольчики в её косах позвякивали. Серебряные украшения на груди и запястьях шелестели, издавая звук, похожий на шипение рассерженной змеи.

Тан-тала-дин-там! Бабушка поёт на не понятном нам обоим языке. Дым костра клубится, складываясь в призрачные картины. Холодает. Нас щекочут порывы ледяного сквозняка. Гамлет хватает кошму, на которой только что сидела бабушка, и накидывает её мне на плечи. Сам пристраивается рядом, прижимаясь к моему плечу своим. Это почти объятие. Тело моё всё ещё мёрзнет, но душе тепло. Так мы спрятались от холода, два поползня под одной кошмой. А госпожа-бабушка продолжает петь.

Дым костра слегка рассеялся – наверное, так раздвигается театральный занавес, о котором я лишь читала, но никогда не видела. Мы видим заснеженный лес и маленький чум, притулившийся под скальным выступом. Вот к чуму верхом на мохнатом коне подъезжает боотур-удалец в островерхой шапке. Следом за ним идут два оленя. В перемётных сумах на их боках несметное богатство: оленье, лосиное, медвежье мясо, выделанные шкуры, меха. Из чума выходит старуха об руку с молодой девкой. Девка хороша собой, но одета кое-как. Обе радуются богатству.

Госпожа-бабушка кружит вокруг костра, машет бубном, раздувая чахнущее пламя. Мы видим стойбище на лесной поляне. Несколько больших, обтянутых оленьими шкурами чумов. Это стоянка щитолицых. Дочь старухи живёт в одном из них три года, но детей не родит. Родня мужа балует её и задаривает – лучшая еда, самая красивая одежда. А она сучит нитки да рукодельничает. К тяжелой работе её не допускают. Вот жалуют в гости близкие друзья, которых в доме мужа очень любят. Для них готовится угощение. Одни мужчины вырезают деревянное корыто, другие готовят колоду, чтобы мясо рубить, третьи отправились за снегом для воды, кто-то точит ножи и топоры. Свекровь, словно ненароком, говорит невестке:

– Сегодня забьём оленя. Надо воды натаскать да дров побольше принести.

Взяла женщина верёвку. Собралась в лес за дровами, а свекровь ей поперёк дороги:

– Нет, нет! Сиди дома. Я сама.

И ушла в лес.

Женщина в тревоге места себе не находит. Вроде бы всё хорошо, но чует она беду. Вот подкралась она к деткам, мальчику и девочке, что играют возле чума, стала подслушивать.

– Я съем ягодицу от нашей снохи, – говорит девочка.

– Ты – маленькая женщина. Тебе полагается лодыжка снохи. Ягодицы для взрослых мужчин, – отвечает мальчик.

– Нет, мне! Она меня больше всех любит!

У женщины от таких слов сердце к горлу подкатилось. Отдышавшись, она спрашивает у детей:

– Ваши родители собрались меня зарезать? Кто мне правду скажет, тот ягодицу мою получит!

– Мы боимся! – пропищала в ответ девочка. – Родители сказали, что, если проговоримся, они и нас съедят!

За чумами было место, где хранили еду. Женщина зашла туда, незаметно взяла кусок сала, сунула его за пазуху, потом надела лыжи и пустилась бежать в лес. Детям крикнула:

– Детки, я за дровами пошла!

Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка снова поёт на не понятном нам обоим языке. Дым костра рисует на меркнущем небе призрачные картины.

Вот бежит женщина по марям, буеракам и распадкам, торопится домой, в стойбище, где живут её кровные родственники. Вдруг слышит за спиной шум-гам, крики-голоса. Тут поняла она, что щитолицые гонятся за ней. Не зная, куда деваться, она роет в сугробе нору и прячется в ней. Сидит тихо, от страха ни жива ни мертва и слышит над головой скрип лыж и сердитый голос: «Ох и досада! Такое вкусное угощение сбежало!» Вот щитолицые повернули к дому, а женщина, выбравшись из своего убежища, что есть духу бросилась прочь. Но тут подоспели собаки. Пришлось старухиной дочке лезть на дерево. Долго караулили её собаки. Сколько дней прошло, она не знала. Ох, и исхудала же она. Ноги и руки сделались тонкими, как тростинки. А щитолицие, не дождавшись собак, вернулись за ними, увидели женщину и стали в неё стрелять из луков. Только попасть никак не могли. Решили рубить дерево, но когда оно падало, старухина дочка ловко перескочила на другое. Отчаялись её поймать щитолицые. «Не можем её поймать. Да и худая она стала. Пусть уходит» – с этими словами они ушли. А бедная женщина, дочь старухи, так и не спустилась с дерева, превратившись в белку-летягу.

Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка поёт на не понятном нам языке. Дым костра оседает. Нам обоим становится жарко под кошмой, и мы сбрасываем её на землю.

Бабушка упала на колени. Голова её запрокинулась назад. Бубен выпал из руки. Она выглядела изнурённой. Тотчас откуда-то явилась одна из её собак, та, у которой острые уши, и лизнула хозяйку в щёку. Подошёл молчаливый Осип, поднял бубен и вложил его в правую руку бабушки. Поднял кошму и расстелил её возле костра.

– Страшная сказка! – прошептал Гамлет.

– Страшна не сказка. Страшны щитолицые. Они до сих пор бродят по этой земле, людоеды, – тихо отозвалась бабушка. – Однако теперь твоя очередь, дочка. Рассказывай свою сказку.

– О! Она знает их много! – улыбнулся Осип.

Я потупилась. Куда мне до бабушки.

– Спой нам, Мира! – проговорила бабушка, устраиваясь на кошме.

– Я готова. Вот только…

– Просим! Просим!

Гамлет захлопал в ладоши так громко, что собака насторожила уши. Тотчас явилась её безухая товарка с оскаленной пастью и вздыбленной холкой.

Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка хлопнула ладонью по бубну. Запястья на её руке, колокольчики в её косах, ожерелья на её шее отозвались глухому зову бубна. И ещё раз: тан-тала-дин-там! Ну как тут устоять, если есть такой аккомпаниатор?

– Я вижу битву, которая произошла на этом самом обрывистом берегу. Воины Сокола сражались с воинством Вороны, решившим завоевать это благодатное для жизни место – смело прошу я, ободряемая взглядами близких.

Вижу это место. Лысая вершина сопки. Один склон круто обрывается к госпоже Вилюю. Остальные покаты и поросли тайгой. Огромную гору оббегает безымянная речка. Кое-кто называет её Алмазной, но её с таким же успехом можно именовать и Сапфировой, и Гранатовой, и Богачкой. Места эти завидные для житья. Окрестные леса изобильны дичью и ягодами. В речке нерестится рыба. Место уединённое, но до бабушки-кормилицы Вилюя рукой подать. Много найдётся желающих поселиться в таком месте. Вот и вождь племени Тураах позарился на него. Но как возможно использовать для кормления местные угодья, если на лысой вершине сопки уже поставили свои тордохи люди племени Мохсогол?

Сколько лет минуло с той поры, когда боотуры племени Тураах надели крашенные охрой кровавые одежды? Триста? Четыреста? Пятьсот? Этого никто не помнит. Однако точно известно, что боевые крики боотуров племени Тураах похожи на карканье ворон. Призывая удачу, они рубят острыми пальмами верхушки молодых лиственниц – так они расправятся с врагом! Битва, которой так старались избежать их враги, явилась без зова и тяжёлым кулаком постучала в их двери. Так стучит колотушка шамана Тураах: бум-бум-бум. Так ревёт жертвенная краснопятнистая корова. Её кровью шаман Тураах наполнил свой бубен.

Вождь Тураах натянул тетиву лука так, что тот округло выгнулся до самого его уха. На кончике его стрелы наколото сердце жертвенной коровы. Громко хлопает пластина на запястье вождя: наколотая на кончик стрелы кровавая жертва устремилась в небо. Люди Тураах неотрывно следят за её полётом. И вот стрела вернулась обратно. Сердца на ней не оказалось. Стрела вонзилась в землю, дрожа и покачивая хвостовым оперением – духи приняли жертву.

Шаман Тураах взял ковш, оплетённый конским волосом, зачерпнул кровь, налитую в бубен, и окропил ею сваленное в кучу оружие.

Потом шаман Тураах из того же ковша, оплетённого конским волосом, окропил кровью колепреклонённых людей Тураах.

Вождь Тураах утверждает, что победителем выходит тот, кто первым кинется на врага, и потому войско Тураах задолго до рассвета выступило из становища. Шагая по поросшему мхами и ягелем кочкарнику, боотуры издавали пронзительные вопли, похожие на воронье карканье.

Девочка племени Мохсогол лежала в чёрной душной темноте под жаркими шкурами. Над её головой в круглом отверстии дымохода небо уже просветлело, но подняться и идти на улицу девочка не могла – за стенами тордоха кипела битва. Воронье карканье и яростный соколиный клёкот доносились с обрывистого берега матушки Вилюя. Девочка лежала в темноте и молила духа Кыырт Мохсогола даровать победу её племени. Внезапно в тордох вбежал её отец – вождь племени Мохсогол. В одной руке окровавленная пальма. В другой – полупустой колчан. За плечами лук. Щека рассечена. Открытая глубокая рана зияет красным мясом. Глаза блестят, как бывает в горячечном бреду. Снедаемый возбуждением битвы, он оглядывается по сторонам так, словно в собственном тордохе ожидает увидеть врагов. Наконец взгляд его натыкается на деревянную чашу с водой. Отбросив в сторону колчан со стрелами, он жадно припадает к ней. Вода расплёскивается и течёт по его подбородку на расшитую доху.

Он выпил всю воду и, отбросив чашу в сторону, обратился к дочери:

– Молчи. Не шевелись и не высовывайся. Мы отобьёмся.

В ответ на его слова новая волна воплей прокатилась над долиной, захлопали костяные пластинки, алчно свистя, полетели стрелы. Одна из стрел – страшный снаряд с раздвоенным наконечником – влетела через дымоход и вонзилась в потухший очаг. Отбросив порожнюю чашу, вождь Мохсогол одним движением перерубил жердь, поддерживающую шкуры. Прежде чем тордох осел на голову девочки, вождь схватил колчан со стрелами и выскочил наружу.

Тордох рухнул. Стало совсем темно, а побоище между тем не утихало. Битва вспыхивала то здесь, то там – воинство Мохсогол сражалось отважно, но победные крики Тураах заглушали их предсмертные стоны. Воины Мохсогол не справились со взбалмошным и переменчивым Скакуном Победы, и тот выбросил их из седла. Девочка ещё слышала голос отца, однако скоро воронье карканье заглушило соколиный клёкот. В шуме кипящей схватки она постоянно слышала голос отца, призывающий Мохсогол к мужеству.

Девочку трясло от страха. Лежать неподвижно в немой душной темноте становилось невыносимо. Хотелось выбраться из-под шкур и бежать. Бежать, распахнув объятия навстречу опасности. Возможно, она погибнет так же, как погибли многие мохсогол. Наконец, девочка решилась: будь что будет. Под нарастающий, оглушающий вороний грай, она полезла из-под тяжёлых шкур наружу. Ещё немного – и она, может быть, в последний раз увидит летнее солнышко.

Её остановил голос отца.

– Врёте! Не одолеете! – вскричал он.

И снова лязг железа, хлопанье костяных пластинок, кровожадный свист стрел, соколиный клёкот, вороний грай.

Освободившись от груза тяжелых шкур, девочка выбралась наружу. Свет летнего дня на несколько мгновений ослепил её, оглушила страшная в своей внезапности тишина – клёкота и свиста больше не было, она не слышала и голос отца. Почему он молчит? Неужели убили его? И тут же совсем рядом грозный окрик:

– Мохсогол! Сюда! Ко мне!

Но никто из мохсогол не откликнулся на его призыв. Только маленькая девочка поспешали на голос отца, шарахаясь от неподвижных тел и стараясь не смотреть в мёртвые лица. Казалось, бесконечный летний день кончился. Казалось, зимняя ночь заключила её в свои ледяные объятия. Вот он, край жизни. Холодно, одиноко, страшно.

Вдруг кто-то схватил её за плечи, словно когти гигантской хищной птицы впились в её жалкое, трепещущее тело. Девочка замерла, готовая окончательно проститься с жизнью.

– Девочка, дочка моя! Слушай меня! – услышала она горячечный шепот. – Когда враги улягутся спать, беги на берег безымянной речки. Там, в зарослях ивняка, я спрятал лодку-берестянку. Сначала плыви вниз по течению, а когда доберёшься до Вилюя, держи путь к его верховьям. Это недалеко. Ты сможешь! Причаливай к берегу, когда увидишь просторные луга со стадами красно-пятнистых коров на них. Это долина Чоны. Там много людей. Хороших людей. Они приветят тебя. Доченька моя любимая, пришла пора нам расстаться на долгие годы, а потом…

Воронье карканье и топот нескольких десятков ног заглушили его прощальные слова. Подхватив девочку, отец вернул её обратно, в темноту, под лосиные шкуры, покрывавшие их родной тордох. А потом он просто исчез, оставив свою рыдающую дочь одну в темноте.

Долго ещё в кровавой перекличке звучали над вершиной лысой сопки вражьи крики вперемешку с горькими стонами раненых, женскими воплями и детским плачем. Через некоторое время снова послышались шаги, но теперь они звучали уверенно, по-хозяйски. Это враги обходили тордохи своих жертв в поисках поживы. Враги грабили и выгоняли под небо всех, кто чудом уцелел. Дочка вождя затаилась среди шкур. Сердце её отчаянно билось в горле. Казалось, оно вот-вот выскочит изо рта.

Вот кто-то несколько раз ткнул копьём груду шкур, под которой затаилась девочка. Она зажмурила глаза, закрыла ладонями свои крошечные ушки. Только бы не слышать грозных криков и плача! Только бы самой не заплакать!

Сколько времени она так пролежала? Казалось, грозный дух Кыырт Мохсогол сжалился над ней, лишив сознания. Она очнулась в полной глухой тишине. Пролежав ещё немного, она прислушивалась к тишине. Потом она приподняла шкуры и высунула наружу головку меж обломков жердей. Готовая в любой момент спрятаться обратно, она всматривалась в белую ночь. Солнце уже ушло на запад и покосившиеся пустые тордохи отбрасывали на лысую вершину сопки длинные тени. Место, где прошло её детство, где она играла с друзьями, где жила и умерла её мать, показалось ей чужим. По лиственничным рощам, покрывавшим бока сопки, бродила глухая тишина.

На обрывистом краю лысой вершины сопки мужчины мохсогол воздвигли большой помост, на котором разделывали крупную дичь: лосей и медведей. Взобравшись на него, девочка огляделась. На ветвях высоких и старых, росших чуть ниже по склону лиственниц она увидела чужаков в красных одеждах войны. Ещё ниже по склону пылали высокие костры, а между ними, закинув за плечи луки и стрелы, бродили люди в красном. Вот они подняли над головами копья и, потрясая ими, пустились в пляс. Пляска сопровождалась громким пением, напоминающим вороний грай. Эхо подхватывало их голоса и носило по окрестным рощам, заставляя испуганно трепетать всё живое.

Опустившись сначала на карачки, а потом и на живот, девочка сползла с помоста. Как обезумевшее от ужаса животное, она ползла-стелилась вдоль помоста. Казалось, испытать больший ужас невозможно. Девочка медленно огибала помост, пока наконец не наткнулась на распростёртое тело собственного отца. Он лежал на спине, разбросав в стороны руки и запрокинув голову. Густые и чёрные как смоль его волосы спутались и разметались по земле.

Позабыв все страхи, девочка с отчаянным криком бросилась к отцу, припала к нему. Долго лежала она, громко плача, и крупные горькие слёзы её не могли согреть холодное, как лёд, лицо вождя Мохсогол. Добрый и внимательный, когда ей бывало грустно, он молча смотрел на неё тёмными и нежными, как у оленя, глазами, и ей казалось, что он гладит её и утешает своим взглядом. Почему же теперь он равнодушен к горю любимой дочки, почему лежит так спокойно, почему смотрит неподвижным взглядом в начинающее сереть небо?

Долго, пока не покинули её слёзы, плакала девочка мохсогол. Ликующая песня врагов с новой силой вспыхнула под боком сопки. Слитный вопль вывел девочку из горестного забытья. Она вспомнила наказ отца. Прибрав длинные разметавшиеся волосы убитого, она отёрла с его лица свои слёзы полой одежды, словно боялась, что отец замёрзнет.

Утомлённая горем и страхом, вымотанная долгими рыданиями, девочка поднялась на ноги. Где-то под боком сопки, в ивняке, спрятана лодка-берестянка, на которой она доберётся до долины Чоны. Там живут родичи её отца – люди Мохсогол. Там она найдёт сподвижников, чтобы одолеть Тураах.

– Я отомщу! – вскричала девочка, вынимая из холодной руки отца древко пальмы. – Стану воительницей и отомщу!

– Я готов! – вскричал Гамлет. – Битва! Месть!

Вот он уже на ногах, и хоть нет на нём выкрашенной красной краской одежды, хоть не вооружён он острой пальмой, но дух его готов к сражению. Он прыгает через кострище и…

– Каков молодец! – смеётся бабушка. – Уж не с моей ли коровой собрался сражаться?

Однако так просто Гамлета не унять. Он шарахается от коровы – право слово, смешно! Так бояться какой-то коровы! – подскакивает ко мне, и вот я уже лечу так высоко, что за урезом сопки мне отлично видна голубая лента Вилюя. Тан-тала-дин-там! Я чувствую на своей щеке его горячее дыхание. Он целует меня сначала в щёку, а потом и в глаза.

– О, моя прекрасная сказительница! – кричит он и кружит меня.

Земля и небо меняются местами. Я вижу то искрящиеся фиалковые глаза бабушки, то непроницаемую мину Осипа, то рогатую, вечно жующую голову коровы. Собаки с лаем скачут вокруг нас, отчаянно виляя хвостами. Кто разделит радость человека, если не собака? И снова бабушка. Взгляд её пронзителен. И опять Осип. Этот, как обычно, саркастичен и недоверчив. Но страха в нём нет. Осип уверен: Гамлет нипочём и никогда не уронит меня.

А тот кружит меня по поляне, вокруг чум-утэна моей госпожи-бабушки. Это не танец. Это полёт счастья. Ослабев от восторга, я прижимаюсь к его груди щекой. Я слышу его сердце. Оно стучит, как поршень мощной машины: бум-бум-бум. Я слышу его чистое дыхание: аах-ах, аах-ах.

Его тёмные, глубокие глаза так близко! Так похожи они на глаза вождя Мохсогол из моей сказки! Я смотрюсь в них, как в зеркало, и вижу женщину сказочной красоты. Да, я красавица, и весь этот мир – реки, полные рыбой, сопки и леса, полные дичи, каменное основание мира, в котором созревают кристаллы алмазов небывалой ценности – создан для моего удовольствия. Я – царица. Я – богиня. Я – выше и краше самой Ахтар Айысыт, умножающей род двуногих.

Вот мой избранник опускает меня на расстеленную кошму. Я – его главная драгоценность. Он целует мою руку. Но что я вижу? Взгляд милого потускнел, отуманился новой думой. А может быть, он скорбит о том, что сказка завершилась? Надо его ободрить.

– У меня ещё много сказок, – говорю я. – Можно слушать много-много дней, и я ни разу не повторюсь.

– Конечно… я уверен… – бормочет он. – Может быть, завтра?

– Должно пройти не менее пяти дней, – возражает бабушка.

Гамлет растерян и расстроен. «Почему так долго?» – говорит его обеспокоенный взгляд.

– В землях племени Мохсогол есть и другие алмазы, – отвечает госпожа-бабушка. – Ты хочешь увидеть их?

– Я хочу их получить!

Теперь во взгляде Гамлета читается уже знакомая мне алчность.

– Я и сама из племени Мохсогол, – невозмутимо продолжает госпожа-бабушка. – Поэтому вправе распоряжаться и готова предоставить тебе часть её богатств.

Гамлет вскочил сам не свой. Алчность кружила ему голову.

– Давай! Я готов!

– Богатства не даются просто так. Надо отслужить.

– Я готов!!!

– Я думала, ты занят сейчас. Себе не принадлежишь. Надо завершить дело с отцом.

Гамлет растерялся и медлил с ответом. Ослеплённый обещанием неслыханного богатства, он, казалось, и думать забыл о цели своего приезда.

– Отец… отец? Отец подождёт, – проговорил он после паузы.

– Верно. Мёртвые никуда не торопятся, – поддержал его Осип. – Моя жена объяснит тебе твои обязанности. Наградой за работу будет настоящее богатство.

Гамлет принялся расспрашивать бабушку и Осипа. Он так волновался, что совершенно позабыл не только о потерянном отце, но даже и обо мне. На его смуглом лбу и щеках вспыхнули яркие пятна румянца. Глаза блестели, словно он ещё минуту назад безутешно плакал. Мне следовало бы молчать, но я, переступив через собственную гордость, спросила:

– Госпожа-бабушка, дело к ночи. Где будет ночевать наш почётный гость?

Гамлет на минуту умолк, обескураженный моим вопросом. Казалось, он не понимает, кого я имею в виду, кого называю почётным гостем.

– Где ночевать? – живо ответила госпожа-бабушка. – Разве это вопрос, требующий твоего беспокойства? Разве мало места в срединном мире? Разве не найдётся лежанки для такого знатного молодца?

– У меня он устроится прекрасно, – проговорил Осип. – Будет жить в той же комнате, где когда-то ночевал товарищ Богатых и где любит останавливаться товарищ Байбаков с товарищами.

– Богатых? Байбаков? – Удивлению Гамлета не было предела. – Это важные люди? Но мне всё же хотелось бы знать, сколько алмазов получу я, их вес, или вы считаете их поштучно? И ещё немаловажный вопрос: как надолго я должен здесь задержаться?

– О! На последний вопрос ответить просто, – почему-то отводя взгляд, проговорил Осип. – Оставайся с нами надолго. Оставайся навсегда.

– Но это невозможно… моя мать… она не вынесет разлуки со мной…

Он хотел сказать ещё что-то, но его опьянённый алчностью взгляд наткнулся на меня, и он промолчал.

– Ну так как? По рукам? – Осип сжал его ладонь своею, но Гамлет по-прежнему колебался.

– Всё же я не понимаю…

– Что тут понимать? Охота, рыбалка, общество прекрасной Миры…

– Он согласен. – Госпожа-бабушка тряхнула головой, колокольчики в её волосах зазвенели, и Гамлет сдался.

– Хорошо, – буркнул он. – Рыбалка и охота – это не по мне, но алмазы…

– На московском асфальте ты не найдёшь таких камней, как на дне между камней речки-богачки, – усмехнулся Осип.

На прощание госпожа-бабушка сказала мне так:

– Отдыхай. На неделе я сама навещу тебя. Ничто так не утомляет человека, как долгое празднование или долгая битва…

Я кивнула, заслужив тем самым пристальный и сочувственный взгляд Гамлета.

Гамлет и я в сопровождении Осипа покинули поляну на уступе лысой сопки. Мы спустились в рощу, под лиственницы, где в одном из домов покинутого посёлка Осип устроил себе жилище неподалёку от меня. У Осипа уютно: пол выстлан новыми плахами и надёжно подвешена дверь. У Осипа в оконных переплётах цело остекление. У Осипа вездесущий гнус не побеспокоит ночлежников.

Итак, алчность разлучила меня с Гамлетом. Одетый в высокие, до паха, сапоги Осипа он целыми днями шлиховал вдоль берегов Безымянной речки или обследовал изрытые извилистыми ходами шурфов бока нашей сопки. А мои дни заполняли скука и печаль. Я дожидалась прихода суженого с самого утра, а он всё не шёл. По обыкновению, меня ежедневно навещал Осип, помогавший мне готовить нехитрую пищу, приносил воду, стирал мои платья. Приходила и бабушка. Помогала совершать мой туалет. Она расплетала и заплетала мои косы, купала меня, пела мне. Согретая её любовью, я забывала горесть своего напрасного ожидания. А Гамлет всё не шёл.

Однажды явился и младший брат Георгий. Ещё затемно я услышала рокот рыбнадзоровской моторки. Брат, как обычно, спешил, промелькнул мимо моего крылечка, бросив походя:

– Сбегаю к бабушке на гору, а потом заскочу к тебе.

Сказав так, Георгий бросил мне под ноги авоську, полную каких-то бумажных кульков. Тут было и три кирпича серого, невероятно вкусного хлеба. Такой хлеб пекут в пекарне города Ч. Его хорошо натереть зубчиком чеснока, полить постным маслом и… Поворачивая авоську так и эдак, я обнаружила в ней свёрток с новым платьем из криплена и две брошюры с броскими обложками – мои любимые детективы, и разную вкусную снедь, которую запросто в гастрономе не купить. Георгий исчез за частыми стволами лиственниц примерно в пятнадцать часов, а я осталась сидеть на своём крылечке дожидаясь неведомо чего. Младший брат вернулся быстро, как и обещал. Глаза сияют. Объятия крепки и горячи. Карманы полны гостинцев. Тут и карамель в шоколадной глазури – где и достал? – и плитка соевого шоколада, и бусы из чароита, будто мало у меня в шкатулке бус. Всё это он не положил в авоську с основными дарами, а приберёг напоследок, чтобы подсластить прощание. Так делал всегда.

– Ну что? Как? У меня ровно пятнадцать минут.

– А у бабушки пробыл целый час…

– Там по делу, а к тебе без дела. Шучу. Думал, застану тебя уже в новом платье. Как, ты ещё не распаковала авоську? Платье вон в том сером пакете.

– Зачем так много всего?

– Как зачем? В прошлый-то раз я явился вовсе пустой.

Не в силах больше сдерживаться, я горестно воздохнула. Глаза брата похолодали, как осенняя погода.

– Ждёшь его? – строго спросил он. – От того и подарки мои пресны?

Я отвернулась. Не хотелось, чтобы брат видел, как дрожат губы.

– Вот сейчас я пойду и скажу ему, чтобы немедленно явился. Где он? Не хочешь отвечать? Да я и сам знаю: он в сторожке у Осипа, раз ни здесь, ни у бабушки его нет.

– Возможно, они с Осипом увлеклись рыбной ловлей… – уклончиво заметила я.

Сейчас Георгий побежит к Осипу и будет там шпынять и корить московского гостя за невнимание ко мне. И тот потащится к моему крылечку поневоле, станет скучать или досадовать.

Заметив мою горечь, Георгий потеплел. С самого детства и по сей день он готов уступить мне лучшие игрушки, выполнить любой каприз, сделать всё, не постоять за ценой, не посчитаться со временем.

– А ты бы рассказала ему свои сказки, – мягко проговорил он. – Можно ради такой цацы и новую сочинить.

– Можно, но бабушка объявила недельный перерыв…

– Понятно. Бережёт здоровье. Ну, я побежал…

Соскочив с крылечка – одним прыжком через три ступеньки, вот ловкач! – он пустился прочь по тропинке.

– Жорка!

Он обернулся.

– Пожалуйста… не стоит… Я сама не своя. Думаю, он не любит меня. Вспомни, каким становится моё лицо, когда я хожу.

– Ах, вот оно что! Любовь… – Георгий застыл, словно о чём-то задумался. – А мы-то определили для него иное предназначение.

– Какое?

– Не важно… Всё ещё можно отменить. Дадим ему ещё один шанс! Только…

– Что?

– Это интеллигенция, понимаешь?

– Не понимаю. Что значит интеллигенция?

Георгий сделал несколько шагов вспять. На лице его появилась озабоченность. Как обычно, самое важное он хотел сообщить мне на ухо, словно мы не в глухой тайге, а в многолюдном Доме культуры города Ч., где всяк другого знает, где любому внятен каждый твой вздох, где невозможно укрыться от любопытных, оценивающих взглядов.

– Послушай, – прошептал он. – Это интеллигенция. Как только ты распахнёшь ему объятия…

– Что? Думаешь, ударит?

– Плюнет на башмак, а это ещё неприятней.

Брат убежал, оставив меня в раздумьях. Вскоре я вновь услышала рёв рыбнадзоровского мотора.

После отъезда младшего брата Гамлет действительно являлся пару раз. Его напускная галантность стоила мне многих одиноких слёз. Ах, почему в романах так превозносят мужскую галантность? Искренняя любовь брата, Осипа или бабушки согревает сердце, помогает жить, в то время как галантность – это камуфляж, за которым скрывается душевная холодность, шаткий мостик, перекинутый через бездну отчуждения, на дне которой ад. Ступи на него – и непременно провалишься в преисподнюю.

Гамлет галантно раскланивался и убегал в облаках гнуса, ссылаясь на неотложные дела. Казалось, он вовсе перестал бояться укусов кровососов, и мой тихий мирок, купол благополучия, воздвигнутый надо мной искусством бабушки, не удерживал его. Суетные занятия, такие как рыбная ловля или поиск драгоценных камней, казались ему привлекательнее моей красоты. И тому и другому обучал его Осип, прививая привычку жить в одиночку в диких местах.

Гамлет рассказывал мне о своих приключениях: «Представьте! Однажды я нашёл в брюхе пойманной щуки драгоценный камень. Кажется, это был аметист, но я не уверен» или «Буквально вчера, в этой самой роще, в пятнадцати шагах от твоего дома, я видел настоящего огромного медведя! Видишь, там малинник? Да что я спрашиваю, глупец! Ты же здесь всё знаешь! Я хожу туда каждое утро по малину, и однажды увидел медведя. Я испугался. Хотел бежать к тебе. Тут ведь буквально пара шагов, но медведь ел малину. Я его не интересовал. Он огромный, рыжий, и мне показалось, что он очень стар. Так бывает?»

О да! Гамлет действительно мог видеть Эhэкээна, который также нередко приходил меня навещать. Меня опечалило иное: он бывал в малиннике, в пятнадцати шагах от моего дома, и не заглянул, не поинтересовался мной. Беседуя с ним уже не первый раз, я никак не могла понять, перешли мы на «ты» или нет. Делясь своими впечатлениями об окрестностях речки-богачки – это название нашей безымянной речки он перенял у младшего брата – Гамлет забавно таращил свои глубокие глаза и в запале иной раз говорил мне «ты». Но как только речь заходила о его Москве, об оставленной там семье, друзьях, увлечениях, он тут же становился отчуждённым. Его «вы» жгло льдинкой между лопаток, уводило в царство Белого быка Чысхаяна на берег ледяного моря. Всякий раз после его ухода я испытывала горькое чувство заброшенности и одиночества. Точно такое чувство я испытала, когда умерла мама. Отца-то я плохо помню.

В отсутствие Гамлета, как это заведено у влюблённых, я продолжала вести нескончаемый диалог с ним. Воображение рисовало мне картины нашей близости. Вот я рассказываю ему о тех времена, когда в посёлке Амакинской экспедиции кипела жизнь. Тогда ещё жива была моя мать, и старшие её дети жили в этом самом крошечном домишке под одной крышей со мной. Теперь от всей семьи осталась только Изольда, которая старше меня на один год, да самый младший из всех – Георгий-последыш, случайно рождённый нашей матерью через пять лет после меня. В воображении своём я рассказывала суженому о тех временах, когда была ещё здорова и могла купаться и плавать в нашей холоднючей речке, когда вместе с Изольдой и старшими братьями помогала геологам в камералке.

Так миновала одна неделя и за ней вторая. Хвоя под лиственницами сделалась сухой и ломкой. На обоих берегах госпожи-бабушки Вилюя разгорелось новое лето. Наконец, настал день, когда госпожа-бабушка, расчёсывая мои волосы, объявила дату следующего чаепития.

– Хороший день закончится ясным вечером, – сказала она. – Такой вечер подходит для ударов в бубен. Молодец-боотур проводит тебя до моего чума.

Гамлет явился за мной в назначенный день и час для того, чтобы мы вместе отправились в гости к моей госпоже-бабушке. Явился он с некоторым опозданием, заставив немного поволноваться. Провожал нарочито медленно, приноравливаясь к моей походке. В то же время, казалось, он не замечает ни костылей в моих увечных руках, ни моей трясущейся головы. Он снова рассказывал мне о Москве, о том, как много времени он проводит в метрополитене. Слушая его рассказ, я думала: как странно и страшно живут люди в Москве! По два и более часа в день проводить под землёй!

Я, в свою очередь, рассказывала о своей жизни в покинутом посёлке, о том, что на зиму госпожа-бабушка перебирается из своего чум-утэна ко мне в домик, и мы живём в нём вместе с её собаками и коровой. Кроме этого, я решилась рассказать о своих попытках заниматься рукоделием, о том, как я пыталась научить свои непослушные руки вдевать нитку в ушко иглы, а потом втыкать углу в натянутую на пяльцы канву. Я говорила о книгах, которыми меня снабжают Осип и младший брат и которые я порой читаю дни напролёт. Гамлет поразился, узнав, что я прочла «Трёх мушкетёров» пять раз, а «Сказки 1000 и 1 ночи» учила наизусть по единственному русскому переводу с арабского языка.

Мы медленно двигались вверх по тропе, и Гамлет время от времени заглядывал мне в глаза, со странным выражением. Так смотрят на госпожу-бабушку её собаки. Несколько раз он порывался поднять меня на руки, но всякий раз, повинуясь моим просьбам, высказываемым в довольно грубой форме, отступался от своего намерения. Его раздражала моя слишком медленная походка, или он делал это из галантности? О галантных кавалерах мне доводилось читать в романах. Однако нести женщину на руках в доказательство её слабости, неспособности справиться с простейшими житейскими обязанностями? Нет, принять подобное ухаживание от кого бы то ни было для меня значит потерять честь. Я не слабая. Я – иная. Тело моё живёт собственной жизнью, часто не повинуясь моей воле. Но я не слабая и потому дойду до чум-утэна госпожи-бабушки самостоятельно.

Гамлет терпел мою дерзость, возможно досадуя на упрямство поселковой простушки. Интонации его оживлённых до этого речей поменялись, сделавшись отрывистыми и холодноватыми. Глаза его грозно сверкали под нахмуренными бровями. Губы сомкнулись в прямую тонкую линию. Молодая, отросшая на речке-богачке борода забавно топорщилась. Ах, эта тёмная борода! Как мне хотелось потрогать её, а ещё лучше – прижаться щекой, потереться так, чтобы кожа покраснела, чтобы на коже остался зримый след от соприкосновения с ней.

Гамлет ускорил шаг, время от времени убегая от меня на десяток метров вперёд. Тогда и мне приходилось ускорять шаг, отчего на моём лице появлялось то неприятно напряжённое выражение, которого я никому не хотела показывать. При этом голова моя тряслась чуть больше обычного, и я старалась не смотреть на Гамлета, опасаясь поймать его ответные взгляды.

Несмотря на мою медлительность, мы взобрались на вершину лысой сопки как раз вовремя: бабушка уже разожгла костёр и его высокое пламя трепетало на фоне синего неба. Завидев высокое пламя, я припомнила траспаранты, украшавшие посёлок Амакинской экспедиции в праздничные дни. Припомнила и торжественные слова, начертанные по трафарету на красном сатине большими белыми буквами. В костре, разложенном моей госпожой-бабушкой, мне виделись слова куда более важные, чем те, что писали на советских транспарантах. Слова эти: жизнь, любовь, смерть, покой и – главные слова! – вечная молодость.

По обе стороны от костра Осип уже расстелил кошму. Он же наносил чистой воды, которая закипала в прокопчённом котле. Госпожу-бабушку мы застали сидящей у костра. Её загорелые руки пучки душистых трав и кореньев, собирая из них соответствующий случаю сбор.

Позабыв о своём стремлении опекать меня каждую минуту, Гамлет бросился вперёд. Какая горячность! Какая странная вера в чудо у человека, ежедневно проводящего несколько часов в московской подземке.

– На этот раз не сказка, а быль! – проговорил Гамлет, подбегая к бабушке. – Я приехал сюда, чтобы узнать об отце…Я работал две недели, несмотря на поломанные рёбра… я заслужил…

– А что о нём узнавать? – отозвалась бабушка, поднимая на него свои удивительные фиалковые глаза. – Человек, воспитавший тебя, остался в Москве. Он твой отец. Ты можешь отправить ему телеграмму или позвонить ему по телефону. Ты пришёл сюда узнать не об этом…

– В таком случае что же сейчас произойдёт? – Гамлет не желал скрывать своего разочарования даже из вежливости. – Ещё одна кровавая сказка? Местный фольклор?

– А ты хотел бы узнать о золоте? О! Его может найти только зверь лесной, у которого есть специальное, звериное, чутьё. – Сказав так, моя госпожа-бабушка с особым выражением посмотрела на меня, но суженый мой Гамлет не понял её взгляда.

А потом бабушка бросила в закипающий котёл горсть кореньев и трав.

– Будем пить чай! – провозгласила она.

В этот момент я наконец доковыляла до костра, и Гамлет с нарочитой, не свойственной моим землякам любезностью, помог мне расположиться. Несколько минут назад он досадовал на мои упрямство и медлительность, теперь же он казался расстроенным и печальным.

– Откровенно говоря, да! – проговорил он. – За две недели каторжной работы я добыл горсть неврачных камней, ценность которых сомнительна. Золото же всегда и везде имеет большое значение. Золото везде одинаково. И – да! – я хочу знать о золоте, завещанном моему отцу. Тот человек, что в Москве… гм… он не отец. Он… предатель.

Последнее слово Гамлет произнёс едва слышно. Может быть, его смутил внезапно вышедший из чум-утэна Осип? Увлечённый своей досадой, Гамлет не заметил многозначительных переглядок между бабушкой и Осипом. Эти двое всегда были заодно, а значит, сегодня не мой черёд рассказывать истории. Но вот вода в котле снова вскипела, выбросив вверх облако пара. Все мы вдохнули чарующий аромат, и госпожа-бабушка заговорила.

Я покажу тебе его! Твой предок, Гамлет-старший, был красивым человеком, как ты. Картины его жизни встают передо мной, как живые. Они не так уж и страшны, потому что твой отец-учёный хлопотал о нём, и он не попал на рудник, где за полгода молодые и сильные люди превращаются в глубоких немощных стариков. О!!! Урановый рудник – страшное место! Вот где настоящая каторга! Однако Гамлету-старшему удавалось счастливо устроиться…

На лице Гамлета-младшего запечатлелась трагическая печаль с явным оттенком недоверия. Я протянула руку. Он позволил мне коснуться своей ладони. Осип снял с огня готовый напиток, разлил его по чашкам и подал нам со словами:

– Не обожгитесь.

Мы приняли напиток с благодарностью, а Осип уселся, скрестив ноги на расстеленную тут же кошму. Его рогатый друг неотлучно стоял у его правого плеча. Обе собаки госпожи-бабушки расстелились у ног её мужа, вывалив из пастей розовые простыни языков. Солнце стояло в зените. Над поляной слоилось знойное марево, но при этом ни один жалящий кровосос не нарушил наш покой.

Края оловянных чашек разогрелись налитым в них кипятком, но мой избранник всё равно пьёт, обжигая губы. Ему блазнятся новые наслаждения а я с готовностью восточной одалиски намереваюсь предоставить их своему избраннику. С каждым новым глотком лицо возлюбленного проясняется. Куда подевалась досада? Он уж смотрит на меня с весёлым прищуром.

– Ваш чаёк не хуже армянского коньяка. Веселит, – говорит он.

Я тоже отпила из своей чашки. Знакомый вкус наполнил рот приятной горечью. Выпив ещё пару глотков, я выплеснула остатки чая на ягель, рядом с собаками. Мох порозовел. От земли вверх заструился лёгкий парок. Его пряди завились вокруг головы улыбчивого Осипа. И вот обличье бабушкиного мужа начало меняться. Лицо его сделалось продолговатым и ещё более смуглым. Тёмные, с частыми нитями седины волосы крупными завитками легли на плечи. Нос вытянулся и заострился. Поперёк высокого лба пролегли две борозды. В его глазах, глубоких и тёмных, как ноябрьская ночь, зажёгся уж знакомый мне алчный огонь. Тело и ноги удлинились. Плечи раздались вширь. Ему стало неудобно сидеть, скрестив ноги, и он вытянул их, подвинул подошвами грубых ботинок обескураженных псов. Бабушкин опыт вполне удался. Перед нами на вершине лысой сопки сидел Гамлет Тер-Оганян-старший, поразительно похожий на своего юного сына. Завидев его, моя госпожа-бабушка быстро поднялась на ноги. Мгновение – и шкуры, загораживающие вход в чум-утен, сомкнулись у неё за спиной.

Гамлет-младший неотрывно смотрел на пришельца. Наверное, так смотрит в зеркало человек, много лет проведший в одиночном заключении.

– Это… это я? – промолвил мой суженый. – Господи, как же я стар!

Я решилась возразить:

– Что смущает тебя? Тот Гамлет, о котором ты говоришь, жил при коммунизме, но коммунизма вот уже двадцать лет как нет…

– Что?!!

Казалось, он готов взорваться, но пришелец сумел смягчить его гнев благожелательными словами:

– Коммунизм – это посильный труд на благо общества, в обмен на который человеку предоставляются материальные блага, необходимые для выживания.

Речь его звучала странно. Он забавно коверкал слова русского языка, произнося их с некоторым надрывом, путая ударения, словно русский язык не был его родным языком. Закончив свою короткую речь, он ожог меня взглядом, требуя одобрения.

– Как красиво вы говорите! – воскликнула я.

Мне хотелось прикоснуться к его шёлковым кудрям, но я сдержалась, помня о собственной телесной немощи. Кто придёт на помощь, если покалеченные болезнью руки и ноги подведут свою хозяйку? Ведь Осип исчез, а бабушка-госпожа скрылась в своём чум-утэне и не думала возвращаться.

Ободренный, он продолжал:

– Меня зовут Гамлет Тер-Оганян. Мы строили дорогу. И не только. У нас было большое хозяйство: коровы и кони вмести с полагающимися для них пастбищами и покосами, капустные поля. Мы валили лес, из которого потом строили дома. В этих домах мы жили и умирали. В нашей размеренной жизни не намечалось каких-либо перемен до тех пор, пока одно событие не изменило всё. Это произошло неподалёку от Усть-Неры, на 985-м километре трассы Якутск – Колыма. Я с товарищами шёл на покос. Конвоя с нами не было, ведь в тех диких местах человеку некуда бежать. С нами был только бригадир, товарищ Прохоров – очень хороший человек. При нём мы не знали голода, и не один из нас не надорвался на работе. Через некоторое время мы остановились на отдых. Варили на костре полбяную кашу, а потом ели её. Поев, я пошёл к ручью, мыть посуду…

Речь его струилась полноводной медленной рекой, в которой отражались поросшие редким хвойным лесом сопки. Мы смотрели на мир его глазами. Мир этот был прекрасен, но суров. В нём не было излишеств изысканной или избыточной еды, нарядной одежды, служившей для украшения или тщеславия, а не для необходимости защищать тело от холода и гнуса. В нашем мире не нашлось места для эпикурейства или праздности, и всё время, и все силы отдавались труду.

Он умолк, а мы заметили, как окружающий пейзаж изменился. Мы увидели каменистую колею. Слева – пологий склон. Справа – прыгающая по камням бурная речка. По дороге катится конная повозка. Крупный мужчина ведёт под уздцы лошадь. Это бригадир Прохоров. Следом за повозкой идут люди в бушлатах, с вещмешками за плечами. Вот бригадир объявляет привал. Люди – все они мужчины – рассаживаются вдоль обочины дороги. Каждый достаёт миску и ложку. Их посуда очень похожа на бабушкины оловянные кружки, из которых мы обычно пьём её целебный «компот». Бригадир раздаёт еду. Это комковатая серая неприглядная на вид каша. Люди едят её жадно. Поев, валятся на землю. Бригадир позволяет им немного отдохнуть. Однако один человек отделяется от группы – это Гамлет Тер-Оганян-старший. Он бредёт к реке. Меж намытой струями гальки тут и там громоздятся огромные серые валуны. Человеку можно перейти этот поток, не замочив ног – просто прыгай с камня на камень, и вот ты уже на другом берегу. Ты ускользнул от всевидящего взора бригадира и привратностей лагерного распорядка. Но наш новый знакомец и не помышляет о подобном. Он становится на колени, чтобы ополоснуть миску и ложку в чистой воде ручья. Вот он зачерпнул миской воды, прополоскал и выплеснул. Взяв пригоршню песка со дна ручья, потёр им миску и ложку, ещё раз зачерпнул воды, прополоскал и… Гамлет Тер-Оганян-старший, не веря собственным глазам, уставился в пустую оловянную миску. Золотые крупинки, сбившись стайкой на дне миски, поблескивают на солнце самым отчаянным образом. Наш призрачный гость поражён их сиянием. Гамлет Тер-Оганян счастлив. Он любит золото. Но к чему оно при коммунизме? После двенадцати часов труда он получит похлёбку, двести граммов хлеба и место на нарах – всё необходимое работнику, чтобы не остаться голодным и отдохнуть. Однако Гамлет-старший не высыпал золотой песок в речку. Блеск и сияние золотого песка обладают несомненными магическими свойствами. Гамлет замер, очарованный его сиянием. Товарищи, обеспокоенные его долгим отсутствием, стали звать его. Громче других кричал бригадир Прохоров.

– Золото, золото! – кричал им в ответ Гамлет. – Я нашёл золото!

Первым на его голос явился всё тот же Прохоров. Следом за ним прибежали и остальные. Всего десять душ, в числе которых и искупающий свою вину террорист, некто Юдель Генсбург. Все столпились вокруг Гамлета-старшего. Миска с золотым песком пошла по рукам. В конце концов она оказалась у Прохорова.

– Эк вы разорались: «Золото, золото!» Не золото это, а обманка, – внушительно сказал тот и выплеснул песок на землю.

Привыкшие верить своему бригадиру люди тут же успокоились. Колонна двинулась дальше. Прохоров впереди ведёт под уздцы лошадь. Ободья повозки грохочут по камням. Казалось, все товарищи Гамлета и думать забыли о золоте. Все, но не Гамлет Тер-Оганян, всё ещё остающийся в плену очаровательного блеска. Но как подступиться к суровому начальнику с расспросами? Жизнь при коммунизме приучила Гамлета к строгой субординации. Слово старшего – закон. Приказы выполняй. Вопросов не задавай. Так останешься жив. Тем не менее Гамлет, догнав бригадира, решился спросить, почему тот бросил золото на землю.

– Дурак ты, Тер-Оганян, – ответил Прохоров.

– Я дурак?!! – вспыхнул очарованный Гамлет.

– Ты – дурак. Образованный, а дурак. Ну, зачем тебе золото? Живем тут, сено косим. А найдут золото, знаешь, сколько людей покалечат? Ты видел, как на прииске работают? Ты за это золото в шурфе мёртвым ляжешь. Один сезон человек на золоте может отработать и – конец. Как же после этого ты не дурак?

– Я не дурак. Я – призрак, – произносит Гамлет-старший и надолго умолкает.

Картина иного мира исчезает. Мы снова видим лысую вершину сопки. Оленя и двух собак. И призрака. Московский гость смотрит на него с интересом кокетки, любующейся собственным отражением в зеркале. На губах москвича вертится одно только слово: «золото». Его мучит один лишь вопрос: «что сталось с золотом?» Увлечённый золотом, он не придаёт ровно никакого значения и видению иного мира, и присутствию среди нас призрака. Он тормошит пришельца, хватает его за руки, засыпает вопросами. В его поведении нет ни человеческой теплоты, ни родственного участия. Призрак, оставаясь безучастным к судьбе собственного потомка, смотрит на нас с непонятной нам надеждой. Его терзают трудные вопросы, на которые при жизни он так и не получил ответа.

– И сейчас, в посмертии, я считаю себя коммунистом, – изрекает наконец он. – Вернувшись в этот мир из полной безвестности и на короткое время, я хотел поведать о своей горькой жизни при коммунизме для назидания вам.

– Какой там коммунизм! – горячо возражает Гамлет-младший. – Золото – вот что главное! Золото – вот наша цель!

Но Гамлет-старший, не придавая значения непочтительной горячности сына, толкует о своём, о важном.

– Впоследствии, увлечённый трудом, я забыл о том золоте. Настала зима, и мы с Генсбургом оказались напарниками на лесоповале. Работали мы дружно, хотя ходили оба еле-еле – Генсбург весь покрылся нарывами, а у меня каждая нога весила пуд, и я ходил, как-то подгибая колени, которые стали будто из ваты. Так мы дотянули до марта, а в марте сформировался этап на агробазу в Усть-Неру. Там начинались весенние работы, надо было очищать территорию агробазы от снега, подготавливать в теплицах рассаду. Наш бригадир, конечно, постарался отослать наиболее слабых, Генсбург попал в этот этап, и я остался один. Вырваться с лесоповала, конечно, было большим счастьем, в Усть-Неру все-таки было легче, ходить на работу не в лес, за пять километров, а на обжитую агробазу, с местами для обогрева, хоть раз в месяц можно было достать буханку хлеба за пятьдесят рублей (мы как раз зарабатывали в месяц рублей по пятьдесят). Однако Генсбург очень не хотел уходить без меня. Мы подружились, а расставшись так, можно было никогда не встретиться, ведь каких-нибудь двадцать километров для нас были так же непреодолимы, как расстояние от Москвы до Нью-Йорка в обыкновенной жизни. Помню один из дней моего одиночества. Это был очень трудный день. Я проснулся с тяжелой мигренью и с ужасом подумал о работе. Повышенной температуры у меня не оказалось. Подкупить дневального по бараку, отвечавшего за выход/не выход на работу, мне было нечем. А без подарка освобождения он не даст. Я выглянул из барака. Холод такой, что я даже немного успокоился: наверное, ниже 50 градусов. Такие дни актируют, объявляют выходными, которые всё равно потом приходится отрабатывать. Я лег на нары, угрелся, задремал. Увы! Раздался бой о рельсу – подъем. Послышались голоса: «Воздух свистит! Значит, ниже пятидесяти!» И ответ бригадира: «Нет, сорок восемь». Ничего не поделаешь. Надо идти в лес. Одному надо свалить дерево. Одному очистить дерево от сучьев, распилить на трехметровку и сложить штабель в четыре кубометра. Работать в такой холод почти невозможно, холод пронизывает. Одежда лагерника – бессильна защитить от него. Все же часам к четырем мой штабель был сложен, и я с ужасом убедился, что четырех кубометров в нем нет. Как спилить ещё одно дерево, разделать его и уложить в штабель, если сил на такую работу совсем не осталось? Я решил рискнуть – оставить всё как есть. Может быть, не заметят? – и отправился в лагерь. Только вышел на дорогу – тут же встретился начальник охраны, человек лет тридцати, здоровый, красивый, одетый в меховой полушубок, серую каракулевую шапку и бурки до колен. Лицо у него свежепобритое, украшенное ухоженными усами, розовое, спокойное. Пахнет от него водкой и одеколоном.

– Ты уже кончил норму? – спросил он.

– Да, вот мой штабель.

Он подошел и сразу увидел, что четырех кубометров нет.

– Ты не выполнил норму. Сруби еще вот это дерево – и можешь идти в лагерь.

– У меня болит голова. Мне очень холодно. Я не могу больше работать.

– Не нахожу, что очень холодно. Погода тихая. Наберись терпения.

Он сел на пень и закурил.

Пришлось мне проработать еще с час. Он курил и время от времени изрекал:

– Норма есть норма. Работать надо честно.

Я складывал трехметровые бревна, причем буквально надрывался от их тяжести, а он покуривал.

Ненависть к нему кипела в моем сердце. Идя домой, я придумывал для него сотни кар, тысячи мук, из которых смерть была бы самым лёгким исходом. Я жаждал видеть его корчи и радоваться. Но увы! Все это было совершенно нереально, он был здоровенный, сытый, тепло одетый, спокойный. А я? К тому моменту моё тело вряд ли весило больше 50 килограммов.

– Щитолицый! Людоед! – воскликнула я.

– Когда это случилось? – спросил Гамлет-младший.

– В марте 1949 года, – печально ответил призрак. – Потом всю весну и всё лето я работал на лесоповале без напарника. Но летом жизнь легче даже в Калымских лагерях.

– А потом? Что сталось с Генсбургом? Вы встретились снова? А золото?

– О золоте я и думать забыл. Иное дело – друг. О нём я помнил. Весть о нём принёс тот самый сытый начальник охраны. Чем-то я ему глянулся. А может, он поиздеваться хотел, сообщив, что Генсбург умирает. Это как раз случилось в сентябре, когда первые морозы сковали хлябь и убили гнус. Тогда-то начальник охраны и предложил мне отправиться в Усть-Неру, попрощаться с Генсбургом.

– Сегодня суббота. Я тебя отпускаю на два дня, – так сказал он. – Есть шанс проститься с Генсбургом и вернуться в понедельник, к вечерней поверке. Неявку к сроку буду считать побегом с вытекающими из этого факта последствиями.

Жестокая шутка! От нашего лагпункта до Усть-Неры – двадцать километров. Надо успеть дойти затемно, повидаться с Генсбургом и вернуться. За лето у меня было накоплено около полукилограмма сухарей да морошка…

Гамлет-старший сглотнул слюну и с алчностью вечно голодного человека покосился на нашу нехитрую снедь. Я потянулась за авоськой, рискуя самым жалким образом свалиться с табуретки, но добрая госпожа-бабушка, очень вовремя вернувшаяся к нам, опередила меня:

– Не стоит. Призраки не бывают голодны, – проговорила она.

Гамлет-младший вздрогнул, услышав её слова, а призрак продолжал:

– Конечно, у доброты вертухая всегда есть подлая подоплёка. Но это я понял лишь впоследствии, когда повидался с Генсбургом. Итак, получив короткий отпуск для прощания с умирающим другом, я отправился в путь. В левом кармане бушлата – пакет с сухарями. В правом – кулёк сушёной морошки. Генсбурга я застал ещё живым. В ужасном состоянии, с пеной у рта он валялся на нарах. Кажется, у него был инфаркт. Дышал он слабо, но ещё жил и успел рассказать мне много интересного. Он был доходягой и летом на капустных полях немного отъелся. Потом его определили в водовозы. Он возил воду в бочке с той самой речки и на такой же, как он сам, тощей кляче. Черпая воду дырявым ковшом, он находил в нём золотые крупинки. Находки он увязывал в подол рубахи, а потом прятал. Таким образом Юдель Генсбург за пару летних месяцев намыл несколько килограммов золотого песка…

– Несколько килограммов?!! Куда он их дел? Этот Иуда… или как его там… сумел спрятать золото? Он успел сказать где? Тебе удалось найти клад?!!

– О чём ты волнуешься, мой мальчик? Юдель сказал мне, где закопал свой клад. Около пяти килограммов золота – казалось бы, несметное богатство, но умер-то он от истощения. Инфаркт как следствие чрезмерных физических нагрузок на фоне постоянного недоедания. Генсбург умер у меня на руках, после сего его унесла похоронная команда. Мне же предстоял обратный путь. Двадцать километров по промёрзшей колее. На ходу я грыз свои сухари – другу они не пригодились…

– Но он успел сказать?.. Ты запомнил?..

– Да. Я помнил Генсбурга до последней минуты жизни. Он был хорошим другом…

– Но золото… Клад!.. Где он спрятал его?

– Ах, это… Конечно. Он мне сказал. Генсбург надеялся, что, добравшись до его золота, я смогу как-то облегчить свою участь. И мне его признание действительно помогло расстаться с жизнью – это большое облегчение. Они встретили меня на полпути от Усть-Неры до нашего лагпункта. Приехали впятером на полуторке. Посадили меня в кузов. Сразу налили стакан водки. Я удивился. Я не сразу понял, чего они от меня хотят. Зачем тратят водку на такое ничтожество, как я. Потом я догадался, что их интересовало золото. Расспрашивать Генсбурга, который был уже серьёзно болен, они побаивались. Последние два года лагерной жизни сделали моего друга похожим на перезрелый одуванчик – легчайшее прикосновение, и он разлетается по ветру. К тому же Генсбург, будучи врачом, понимал, что скоро умрёт. А золото… Да он мыл его просто из спортивного интереса. В тех местах его можно черпать горстями, как гальку из речки…

Призрак замолчал, опустив голову. Блестящие его кудри рассыпались по плечам, закрыли лицо. Мне показалось, что призрак едва ли старше Гамлета-нынешнего, нетерпеливого, горячего и корыстного. С неба брызнул внезапный дождик. Вода – не вода, а так, мелкая морось.

– Так что же с золотом, отец? Офицеры помогли тебе отыскать клад? – настаивал Гамлет-младший.

Слово «отец» он произнес с нарочитой и не вполне искренней теплотой.

– Офицеры? Помогли?

Призрак поднял голову. Влажные ли пряди струились по его лицу, или то была кровь?

– Они били меня по голове. Видишь кровь? Возможно, эта травма и стала причиной моей гибели. Моя голова до сих пор болит… болит… болит…

Призрак ухватился руками за голову. Рукав его бушлата опустился, обнажив запястья, и на правом мы увидели татуировку: голову старца с тараканьими усами.

– Ишь ты! – Госпожа-бабушка усмехнулась. – А я-то думала, что голову великого вождя полагается накалывать на левой стороне груди.

Призрак застонал. Бабушка приблизилась к нему, дотронулась до плеча, сострадательно покачала головой. Она всегда и всех жалела, добрая моя бабушка. Особенно мёртвых, даже призраков. Гамлет-младший волновался.

– А золото? Кому всё же досталось золото? Офицерам? Разве это честно? Ведь оно было завещано вам!.. – твердил он.

Призрак расхохотался:

– Двенадцать человек на сундук мертвеца!

Лицо Гамлета-младшего пошло красными пятнами. Отчаянно жестикулируя, он вскочил и…

Я сама не помню, как оказалась на земле. Я лежала тихо, уткнувшись носом в ягель. В мой живот упиралась что-то твёрдое. Вероятно, это источенный ветрами, голый кусок скалы впился в моё тело. Из разбитого локтя правой руки сочилась кровь. Я не испугалась, потому что видела прямо перед собой расшитые торбаса моей госпожи-бабушки. Я слышала её голос. Она то ли пела, то ли плакала обо мне, ведь бабушка слишком слаба, чтобы поднять меня, и мне суждено лежать вот так, в позорной, бессильной неподвижности, пока не явится Осип или мой брат, или моя сестра. Возможно, наш гость из Москвы, прекрасный Гамлет, мог бы поднять меня и усадить на скамью. Возможно, он не побрезговал бы даже поцеловать меня. Ведь я действительно красива. Я пахну тонкими ароматами цветущей ранним летом тайги. Я незлобива и трудолюбива по мере сил. Я преданна и умею ценить заботу и любовь. Ах, отчего же он не подойдёт и не поднимет меня?

Готовая расплакаться, онемевшая от стыда, я лежала неподвижно, не предпринимая попыток подняться самостоятельно. Всему виной стыд. Если я попытаюсь самостоятельно поднять тело при помощи непослушных и слабых рук своих, то Гамлет сразу поймёт, как я слаба. В таком случае мое увечье станет явным для него, и он отречётся, откажется от меня! Он и так уже догадывается, но одно дело – догадываться и совсем иное – знать наверняка. Тогда не останется никаких шансов заслужить его любовь. Никогда! Гамлет тем временем горячился, бушевал. Золото Юделя Гансбурга интересовало его куда больше, чем я.

Руки Осипа – я признала их по ухватке – приподняли меня и повернули лицом к небу.

– Ты не ушиблась? Цела? – спросил муж госпожи-бабушки.

– Кажется, да!

Я обвела глазами поляну. Казалось бы, всё на месте: чум-утэн, корова, обе собаки лежат в своих обычных позах на расстеленной кошме. Тут же звенит своими ожерельями госпожа-бабушка. В её руках парящий ковш и кружка. Она пытается напоить Гамлета, а тот упрямо отказывается. А Гамлета-старшего нет. Его сын мечется по поляне, не в силах поверить своей неудаче. Да, призрак исчез, ровным счётом ничего не рассказав ему о кладе.

– Я потерял… потерял… потерял своё сокровище! – бормочет он. – Мне надо возвращаться домой. Там моя мать и… Впрочем, не важно.

Бабушка пытается его утешить, подталкивая к краю поляны, где плоская вершина сопки обрывается к реке крутым склоном:

– Не потерял, а приобрёл! Посмотри, какой простор! – говорит она.

Действительно, с края поляны вид открывается прекрасный: извилистая река катит свои воды меж лесистых сопок. Днём небо отражается в воде, и она кажется голубой. Обдуваемый восемнадцатью ветрами простор, убегающий на север, в царство Годового Быка, и на юг, к родине народа Саха. Этим видом можно любоваться дни напролёт, и скука, и тоска не овладеют сердцем, но Гамлет равнодушен к видам моей родины. Его сердцем всецело завладела алчность. Он торопливо расспрашивает бабушку. Та отнекивается, дескать, не моих рук дело. Добренькая, она пытается напомнить Гамлету обо мне, наделяя меня всевозможными достоинствами, которыми, возможно, я на самом деле и не обладаю.

Взять, к примеру, красоту. Может быть, мои косы и глаза хороши. Возможно, кожа моя свежа и имеет ровный, красивый цвет. Но разве этого достаточно для того, чтобы считаться красавицей? Красавица – это та, кто много работает в будние дни, кто веселится и танцует в выходные, кто может народить счастливых детей. А я? Способна ли я на такое?

Осип усаживает меня на скамейку, подаёт потерянный костыль.

– Один костыль сломался. Вот незадача! – участливо говорит он. – Может быть, сбегать домой и принести другой?

– Не стоит, – отвечаю я, едва сдерживая слёзы. – Домой идти под горку, и я чувствую себя прекрасно. Доберусь.

– Так пойдём! – Осип настороженно косится в сторону Гамлета и бабушки. – Стоит ли тебе смотреть на это?

– Стоит. Я обязана понять, любит он меня или нет.

– Разве ещё не поняла?

– Поняла ли? Поначалу мне казалось, будто любит, а теперь…

– Тебе почудилось, милая. Пойдём. Пока светло, я почитаю тебе новый роман. В киоск Архиереева привезли несколько новых книжек. Георгий доставил их тебе. Жаль только, переплёты мягкие. Так что ты уж береги их.

– Так когда же?..

– Не раньше чем через неделю. Твоя госпожа-бабушка не любит торопиться.

– Но он станет бунтовать. Гамлет торопится домой… А потом он приведёт на нашу речку чужих людей: геологов, туристов. И будет как с долиной Чоны, о которой тоскует бабушка.

– Никуда он не поторопится. Он алчен, а вчера я помог ему найти в нашей речке несколько крупных гранатов. Через неделю приедет Изольда. Тогда и проведём обряд. Так будет правильно. Ну что, милая, ты успокоилась?

Я утвердительно кивнула головой. В ближайшие дни мне предстояла большая работа по примирению своего сердца с происходящим.