Эпилог
О том, как птичка пропала

Магадан. 2022 год. Я прилетел в аэропорт этого знаменитого города на огромном аэробусе «Boeing 777-300 ER» в компании трёхсот пассажиров, в большинстве своём работяг-вахтовиков. Суржик, как правило, меня слишком раздражает, поэтому я смолоду предпочитаю избегать его носителей. На этот раз бизнес-класс оказался очень кстати: и ноги не так отекли, и общения с носителями суржика удалось избежать.

А запах гари настиг меня уже на трапе самолёта. Запах лесного пожара явственно чувствовался, несмотря на влажную дождевую дымку. Впрочем, сырая прозглая погода в середине лета – для этих мест дело обычное. В аэропортовском автобусе также толковали о лесных пожарах.

– Лес горит северо-западней, на Индигирке, но сюда доносит.

– Я вчера звонил в Якутстк. До них тоже доносит.

– Лес горит на большой площади. Кум вчера писал: «в наших лесах полно зверья. Зверь бежит от лесных пожаров».

Прислушиваясь к разговорам, я рассматривал сопки в пятнах снега и огромный транспарант «Добро пожаловать на Колыму – золотое сердце России».

Золотое сердце.

Собственно, именно страсть к золоту привела меня сюда.

Казалось бы, в моём возрасте человек должен расстаться со страстями. В 75 лет на первый план выходит здоровье. Но именно со здоровьем-то у меня как раз проблем нет. Люди моей конституции, сухощавые, незаметные и некрупные, бывают чрезвычайно выносливы. Живу я на свете давно. Пережил «оттепель», застой, развал СССР. Хорошо помню две голодовки. В детстве – послевоенную. Голодовка же 90-х явилась результатом крушения советского «титаника» и низведения научных кадров, к которым имею честь принадлежать, до уровня нищебродства. Да, так и есть. Привыкший проводить отпуск в Крыму, в академических санаториях, в 90-е годы, низведённый до полуголодного нищенства, я пристрастился к путешествиям автостопом. Так проехал половину Сибири, Забайкалье, Амурский край и волшебный Алтай. До Бийска и далее ехал автостопом от самой Москвы.

Колыма мне тоже не в новинку. Первый эксперимент с путешествием по трассе Р504 был мною предпринят в 1996 году, в возрасте пятидесяти лет. Моей целью тогда являлся небольшой посёлок золотопромышленников на берегу одноименного притока Индигирки. Нет, я не собирался заниматься мытьём золота в компании тамошних аборигенов. Зачем полоскаться в холодной воде, вскормленной ледником речки, привлекая к себе недоброжелательное внимание местных неформальных авторитетов, если можно сразу, без особого труда достать из земли несколько килограммов золота? Я обладал важной и достоверной информацией о зарытом в некоем месте кладе. Я знал точные координаты того места и координаты эти совпадали с местом расположения посёлка Эльгинский. По прибытии на место, после первой, прикидочной, рекогносцировки я понял, что клад зарыт на огороде одного из домовладений. Дом на приречной улице принадлежал бригадиру золотого прииска, некоему Душильскому. Одним словом, моё путешествие двадцатишестилетней давности оказалось не вполне удачным. Как следует покопаться на огороде приискового бригадира мне не удалось, и я отправился в сторону Магадана, как и прибыл на попутных машинах.

Важное замечание: поскольку Эльгинский находится примерно на середине трассы «Колыма» на половине пути к Якутску, то добраться до него одинаково «просто» как от Магадана, так и от Якутска. Ныне Эльгинский – это территория, где, по имеющимся у меня сведениям, никто не живёт. Таким образом, бывший огород бригадира Душильского в моём полном распоряжении.

Моё путешествие 1996 года стартовало в Якутске.

Что представляет из себя путь из Якутска в Магадан по трассе Р504 «Колыма» спросите вы? Готов объяснить.

Якутск – небольшой приятный городок, расположен на левом берегу Лены. Железной дороги и мостов через Лену в Якутске нет. Эта особенность не является недостатком именно Якутска. Через Лену нигде нет мостов. Из городских достопримечательностей наиболее приятная для меня – Музей мамонта. Там мне удалось поговорить с научными сотрудниками о трогонтериевом слоне. Трогонтериевый слон – это более древняя форма шерстистого мамонта, обитавшего более 100 тысяч лет назад, в период среднего плейстоцена. Его другое название – степной мамонт, который по сравнению с шерстистым мамонтом имел более короткое тело и высокий рост. Такие слоны считаются самыми крупными, которые когда-либо обитали на Земле. Считается, что их рост был более 4 метров, а вес достигал 10 тонн. Их тело было покрыто шерстью лишь частично. Впрочем, трагонтериевый слон – это всего лишь один из поводов, а мне хотелось ещё раз осмотреть экспонаты музея, среди которых много уникальных находок, извлечённых научными сотрудниками музея из вечной мерзлоты.

Трасса «Колыма» стартует на правом берегу реки в Нижнем Бестяхе. Зимой реку пересекают по зимнику. Летом между Якутском и Нижним Бестяхом курсирует паром, на котором я и переправился в 1996 году.

В Нижний Бестях кроме паромов приходит и грузовая железная дорога. В 1996 году там уже были оптовые продовольственные базы с киргизами, узбеками и их обычным товаром: бабанами, финиками, изюмом, халвой и прочим.

От Нижнего Бестяха до Чурапчи ровно 160 километров. Помнится, в 1996 году Чурапчинском улусе я оказался на праздновании Ысыаха – якутском празднике, приуроченном к дню летнего солнцестояния. В это время на севере ночь бела, как день, и я провёл её в настоящем Чум-утене. Вот это приключение!

От Чурапчи до Черкёха 48 километров – рукой подать. Здесь расположен основанный в 1977 году мемориальный музей «Якутская политическая ссылка», который мне удалось рассмотреть.

На 237-м километре трассы «Колыма» я сфотографировался рядом с дорожным знаком Ытык Кюёле. В сам посёлок попутка меня не завезла.

На 390-м километре трассы расположена большая промбаза-помойка под названием «Хандыга», а в 30 километрах перед ней паромная переправа через реку Алдан.

На следующей попутке я проехал ещё 69 километров до посёлка дорожников под названием Тёплый Ключ. Тёплый Ключ здешняя граница Севера и Крайнего Севера. Минуя Тёплый Ключ, путешественник попадает в Оймяконский, самый холодный, район России, а может быть, и всей планеты.

Из Тёплого Ключа я выезжал на попутном уазике «буханке» утром 8 июня. Градусник показывал + 8 градусов. К полудню воздух разогрелся до + 31 градуса по Цельсию. Но я не замечал духоты, не страдал от большого хода температуры. Зачарованный головокружительными видами, я глазел по сторонам. При опущенном стекле в кабину уазика попадала не только пыль. Кровососы тоже беспокоили меня, но я неотрывно смотрел на конусовидные, поросшие леском вершины в пятнах нетающих ледников. Из-под скал текли натаявшие от жары ручьи. Мы на полном ходу пересекали частые, мелкие и звонкие речки, к сожалению, слишком мелкие для купания. Вода в таких речках чистая и вкусная. А на речках покрупнее и поспокойнее я заметил наледи толщиной до полутора метров. Мой водитель, видом и ухватками похожий на описания античного персонажа по имени Харон, останавливал уазик возле ручьёв, жадно черпал горстями воду и меня учил:

– Пей… пей! Это талая вода. Тысячу лет назад она пролилась на эти места дождями. Пей! От такой воды мертвецы оживают!

И я черпал горстями воду вместе с мелким песочком. Пропускал его меж пальцев с тайной надеждой увидеть вдруг блеск золотых крупинок. Однако Юдель Генсбург, без сомнения, оказался удачливей меня.

После Тёплого Ключа, примерно через 70 километров, небольшой посёлок под названием Развилка. А потом на протяжении 500 километров дорога совершенно пустая – ни одного населённого пункта, ни одной заправки, ни одного огонька на обочине дороги, которая петляет по горам. Насколько я помню, на пути от Тёплого Ключа до Усть-Неры мы не обогнали ни одного автомобиля и ни одного не встретили. Молчаливый водитель держал скорость не выше пятидесяти километров в час.

– Берегу шины, – пояснил он. – Острые осколки гранита режут резину, как горячий нож масло. Поедешь быстрее – лишишься колёс.

Сразу за развилкой дорога готовит путникам серьёзные испытания. Сначала их ждёт Жёлтый, а потом и Чёрный прижим. Вот мы проехали дорожный знак «Ручей 608 км» и вкатились на дальстроевский деревянный мостик. Сразу за мостиком начинается Жёлтый прижим. Дорожная колея шириной не более четырёх метров жмётся к склону сопки. Слева крутой откос обрывается в реку. Справа серая с жёлтыми прожилками скальная стена. Вперёд обзор хороший. Никаких сюрпризов. Желтый прижим на деле оказался не таким страшным, как байки о нём. Так думал я, но недолго, а ровно до тех пор, пока уазик моего сурового Харона не миновал шеренгу деревянных, украшенных пластиковыми букетами крестов. Крестов не старых, не потемневших от времени. На каждом была табличка с именем. На некоторых крестах значилось по нескольку имён. Уазик ехал медленно, и мне удавалось прочитывать эти скорбные списки сверху донизу. Некоторые из них являлись поминанием целым семьям. Миновав этот импровизированный мемориал человеческому легкомыслию, мы покатились дальше.

Пока я размышлял о том, какие обстоятельства привели погибших бедолаг к жёлтому прижиму, хорошо укатанная грунтовая колея вилась меж склонов сопок, подобно гигантской анаконде. Виды впечатляли. Неподражаемой, космической красоты пейзаж занимал всё моё внимание. А дорога между тем снова потащилась в гору. Уазик, натужно рыча мотором, взбирался по склону сопки, по узкой – двум легковушкам не разъехаться – колее, прижимаясь правым своим боком к каменному отвалу. Скала в этом месте была угольно-чёрного цвета. Колёса поднимали в воздух облака тёмной, похожей на печной дым, пыли. Дорога завилась серпантином. Обрыв с левой стороны становился всё выше. Водитель сбросил скорость. Теперь спидометр уазика показывал не более двадцати километров в час.

– Чёрный прижим, – проговорил мой Харон. Крестное знамение в его исполнении напоминало болезненную судорогу. – А внизу – Восточная Хандыга. Это, по местным меркам, не ручей какой-нибудь, а настоящая река, приток самого Алдана! Дорога здесь очень тяжёлая. Из-за скальных выступов можно не увидеть встречной машины. Если она появится, мне придётся пятиться до ближайшего «кармана». Тогда уж ты высаживайся. Мало ли что. Бережёного Бог бережёт.

И он снова перекрестился.

Вниз, на реку, смотреть страшно, и я принялся искать глазами придорожные кресты. То ещё занятие, не из приятных. Но такой уж я человек: если и случаются в жизни с кем-то какие-либо неприятности, вплоть до гибели, то я всегда почему-то радуюсь. Ведь случилась эта неприятность с кем-то другим, а не со мной. И ещё. Я надеялся прочитать памятные надписи на крестах. А вдруг да и увижу я там знакомое мне имечко? Гамлета Тер-Оганяна, например? Нет, не того Гамлета Тер-Оганяна, оговоренного другом, преданного женой, забытого сыном и зарытого впопыхах на одной из отмелей здешних холодных речек без гроба и без покаяния. Я думал о другом Гамлете Тер-Оганяне, тщеславном, но не слишком злом юнце, пропавшем бесследно двадцать четыре года назад. Бесследно, потому что следы его не пожелали искать ни обиженный им отчим, ни ветреная его любовница. А убитую горем (в буквальном смысле этого выражения) его мать похоронили вскоре после его исчезновения. Не обращая внимания на фантастические, дикие красоты этого места, я искал глазами кресты. А вдруг да увижу след Гамлета Тер-Оганяна? Что почувствую тогда я, подбивший его на рискованное дело? Я – безликий и безымянный его просветитель, подстеливший ему под ноги смертную тропу?

Путь по чёрному прижиму занял не более десяти минут. Уазик преодолел перевал и покатился, как говорится, по наклонной, набирая скорость.

– За Усть-Нерой ещё несколько перевалов, – проговорил водитель и перечислил все их названия одно за другим без запинки. – …Болотный, Чёрное озеро, Аркагалинский, Лашкалах, Гаврюшка – это уже ближе к Магадану. А с Дедушкиной лысины спуск очень крутой. Там надо потихоньку…

Харон помолчал около получаса, а потом впервые за всё время пути поинтересовался моими ближайшими планами:

– В Усть-Нере остановлюсь на несколько дней. У меня там… дело. Держу ларёк и бабу. Но потом всё равно поеду в Магадан за товаром. Могу везти тебя дальше, если ты готов ждать…

И, помолчав ещё пару минут, добавил:

– Ты – хороший попутчик. С тобой не скучно.

Я принял столь недвусмысленный комплимент молча. Я – тихий и незаметный человек, главный талант которого хамелеонья сноровка приспосабливаться к любой ситуации и к любому человеку. Рядом с молчаливым Хароном и я молчалив, рядом с тщеславным и жадным до золота Тер-Оганяном и я тщеславен и жаден.

Так, изредка прерывая комфортное молчание, мы совершили бросок длиной в 500 километров по сказочной красоты совершенно дикими местам за один день. Выехав утром из Тёплого Ключа, вечером оказались в Усть-Нере, которая являлась промежуточно целью моего вояжа. От Усть-Неры, что на полпути между Якутском и Магаданом, до посёлка золотодобытчиков Элгинского всего 76 километров по прямой.

До Эльгинского из Усть-Неры я добирался отчасти пешком, поменяв на маршруте несколько попуток. Подробности этого короткого, по якутским меркам, путешествия за двадцать шесть прошедших лет почти выветрились из моей памяти. Зато я помню, как посёлок Эльгинский встретил меня собачьим брёхом и настороженными взглядами аборигенов, в основном славянской внешности. По рекомендации моего Харона я определился на ночлег к старухе-эвенкийке. Женщина запомнилась мне своими фиалковыми глазами, блиставшими на морщинистом смуглом лице. Глаза, как драгоценные камни, содержащиеся в алмазоносных породах – такая же яркость и сохранность. Женщина поинтересовалась целями моего приезда. Пришлось объяснять свой визит поисками могилы родственника, сгинувшего в этих местах.

– «Дальстрой»? Юдель Генсбург? Могила? – переспрашивала старуха, сохраняя самый невозмутимый вид. – О «Дальстрое» тут многие знают. Многие приезжают искать родных. От тех бедолаг кое-что памятное осталось. Местные собирают. Пооткрывали вдоль дороги музеев. Сочувствовать «жертвам сталинского режима» теперь модно. Это раньше о таком молчали. Нельзя было говорить. Кладбищ с тех времён не осталось ни одного, но места захоронения всем местным известны. Вот вернётся из лесу мой муж и покажет.

Муж старухи, неопределённого возраста, бодрый эвенк, вернулся из лесу через пару дней верхом на самом настоящем северном олене. Позади его седла на спине оленя сидела остроухая голубоглазая собака. Все называли его Осипом, но почему-то сразу показалось, что это не настоящее его имя. По возвращении, на следующий же день, он проводил меня вдоль берега Эльги к невысокому откосу.

– Здесь, – проговорил муж старухи. – Весной, когда мерзлота оттаивает, бывает, мы находим человеческие кости, а иногда и черепа. Я сам не видел, но говорят, что хоронили кое-как, не по обычаю, без гробов, в тряпьё оборачивали и…

Эвенк махнул рукой, помолчал и добавил:

– На «Дальстрое» мор случался часто. Тиф, скарлатина, корь, всякая иная беда. Эх! Много тут перемерло и юделей, и генсбургов. Капитан, начальник местного конвоя, называл их одним словом: ашкеназы.

Он снова махнул рукой. Мы постояли, покурили, помолчали, да и отправились обратно.

Примерно на половине дороги я решился задать дополнительный, очень волновавший меня, вопрос:

– А у вашего «капитана» не было ли наручных часов? Замечательные такие часы фирмы «Гамильтон» с надписью на ремешке: «Без свободы жизнь страдание»?

Задав свой вопрос, я испугался собственной отваги: что я стану делать, если эвенк даст утвердительный ответ?

– Я не помню, – проговорил эвенк. – У капитана было много наград, хоть он всю войну и провёл в этих местах. Может, у него и были наградные американские часы. Не помню.

Когда-то в позапрошлой жизни капитан Архиереев являлся командиром сопливого тщеславного и глупого юнца. Моим командиром. Я – обычный деревенский парень, чьё детство совпало с войной, оказался на службе в Главном управлении строительства Дальнего Севера «Дальстрой» (ГУСДС) случайно. Имея, как это нередко бывает по молодости лет, некрепкое здоровье, оказался комиссован с инвалидностью третьей группы, которая была впоследствии с меня снята. Поступив в Москве в Горный институт, я через некоторое время оказался служащим «Гидропроекта». Годы прошли, но я помнил моего дальстроевского командира. И не только помнил, но и поддерживал с ним связь в форме вялой переписки: открытка на Новый год, открытка на День Победы и обязательное поздравление с октябрьскими праздниками – куда же без них. Так я узнал о связи капитана Архиереева с моим начальником Цейхмистером. Так я узнал о подарке, сделанном Архиерееву товарищем Бгатых – геологом, получившим эти часы во время войны как памятный подарок от американских союзников. Да, я не забывал Архиереева, и было от чего. Считая меня ничтоножным прыщом или просто по беспечности, он перед самой моей отправкой в Россию поведал мне тайну умершего незадолго до этого Юделя Генсбурга.

Эвеннк солгал мне! Он не мог не помнить капитанских часов! Часы эти – памятная и заветная вещь, но эвенк испугался дать честный ответ! Почему?! Не хотел афишировать близкое знакомство с Архиереевым? Разве случившееся 40 лет назад всё ещё имеет какое-то значение? Разве смерть Юделя Генсбурга и его ящик с золотом всё ещё могут влиять на человеческие судьбы?

Могут! Конечно, могут влиять, раз я, проделав долгий путь, оказался в этих местах. Выходит, и Юдель Генсбург, и Савва Архиереев, и оба Тер-Оганяна в каком-то смысле всё ещё живы и могут наказать меня за воровство. Напуганный собственными мыслями, я молчал всю дорогу до Эльгинского.

А муж старухи, выглядевший совершенно беспечным, всю дорогу расспрашивал меня обо всяком. Я отвечал бессвязно, ведь в голове моей помутилось от страха. Я шарахался от каждого пня. Старался держаться позади эвенка, который, как мне казалось, вполне способен утопить меня в ледяной воде Эльги. И всё же, несмотря на страх и нарочитую мою осторожность чёртик – никчёмное слово – выскочил из меня. Правда, звался он не «Савва Архиереев», а «институт “Гидропроект”». Услышав это словосочетание, муж старухи странно вздрогнул, обернулся и уставился на меня в непонятном немом изумлении, будто словосочетание «институт “Гидропроект”» что-то важное значило для него. Это совсем уж незначительное событие укрепило меня в намерении расстаться с Эльгинским возможно скорее. Я ждал более двадцати лет, но я выждал слишком мало.

Ко времени нашего похода на могильник я уже закончил свою рекогносцировку в Эльгинском, уже познакомился с бригадиром Душильским, уже достиг понимая собственного бессилия: поковыряться на бригадирском огороде на глазах у всего посёлка в поисках мифического клада у меня не получится. Помнил я и о намерениях моего Харона, который добровольно и безвоздмездно согласился доставить меня в обратном направлении, из царства мёртвых в мир живых или, иными словами, в аэропорт Магадана.

До отбытия уазика из Усть-Неры оставалось ровно два дня, и я засобирался в дальнейший путь, надеясь, что обещанные мне Хароном красоты трассы Колыма помогут развеять тоску постигшего меня разочарования.

Для полноты информации приведу описание участка трассы Р504 «Колыма» от Усть-Неры до Магадана. Этот путь я проделал в совершенно разбитом состоянии.

Пеняя в душе на собственное малодушие, я благодарил судьбу за молчание Харона, не мешавшее мне поминать злым капитана НКВД Архиереева и хитрого прыща Цейхмистера. Последний давно жарится на адских сковородках, но Архиереев…

Я рассуждал так: человек этот умён, но я оказался умнее. Капитан – так многие его называли – даже по-своему красив и заметен своей красотой, но я, незаметный, оказался изворотливей и не поехал в район нынешней территории Эльгинская ни в 1973, ни в 1974 годах. В то время Архиереев уж был стариком, а теперь его могила занесена снегом на каком-нибудь позабытом кладбище. Умирая, он думал, что уносит тайну золотого сундука с собой, отомстив таким образом всем возможным претендентам. Какая же это глупость – умереть, так и не воспользовавшись золотом! А я более двадцати лет я носил в себе тайну Юделя Генсбурга. Наконец, гонимый нищетой, я решился реализовать свои намерения. Я забрался в медвежий угол, чтобы выяснить и понять, как мне тогда казалось, навсегда: моя тайна протухла. Жаль.

Так думал я, проезжая Сусуман – первый посёлок на пути от Усть-Неры к Магадану. В Ягодном (1500 километров от Якутска) мне помог приободриться неплохой и не слишком дорогой кофе, подаваемый в придорожной столовке. За посёлком Атка, буквально пять километров в сторону от трассы, находится озеро Гранд, которое мне удалось увидеть благодаря доброте моего Харона.

Таким образом, мы проскочили расстояние от Усть-Неры до Магадана за полтора дня. До рейса на Москву оставались ещё сутки, и я смог увидеть магаданский краеведческий музей и кладбище старых кораблей, а вот касаток в бухтах Гертнера и Нагаева мне повидать так и не удалось.

Так, в 1996 году я покидал Колымский край без надежды когда-либо вернуться сюда.

И вот по прошествии двадцати шести лет я, теперь уже глубокий старик, стою на обочине трассы Р504 «Колыма» у поворота на аэропорт Магадана в надежде, что на этот раз я выждал достаточно и не попадусь в ловушки, расставленные мне капитаном Архиереевым. Мне не нужно ехать в город и селиться в гостиницу. Мне нужна попутка, следующая в сторону Усть-Неры и далее до территории Эльгинский, где, как я слышал из достоверных источников, уже 15 лет никто не живёт. Рюкзак стоит рядом со мной на грязной обочине. Под него я подстелил кусок целлофана. Июль, а ветер крепкий и зябкий, проникает под ветровку. Дождь моросит не переставая. Седая моя борода намокла и висит сосулькой. Под ногами намокает пепельно-коричневого оттенка грунт. Вокруг меня в тумане угадываются однообразные горбы поросших лесом сопок. Не веря собственной удаче, я жду появления уазика-«буханки». Какой бишь у него был номер? Сколько лет минуло, а формат автомобильных номерных знаков за это время не поменялся. Ах, да что это я?!! Ведь минуло двадцать пять лет! Уазик моего Харона, наверное, уж заржавел на какой-нибудь свалке. Прах к праху, как говорится. Да и сам Харон… Сколько ж ему может быть сейчас лет? Пожалуй, он должен быть моложе меня лет на пятнадцать, а значит, он не такой уж и старый. Мои размышления прервал совершенно резонный вопрос:

– Вам куда? До Усть-Неры или дальше?

– Мне в посёлок Эльгинский. От Усть-Неры по прямой примерно восемьдесят километров, – автоматически ответил я.

– Эльгинский упразднён в 2007 году, – был ответ.

Через опущенное стекло водительской кабины незнакомец смотрел на меня испытующе, будто на давно позабытого родственника. Он не заглушил двигателя уазика, а перегнувшись через пассажирское сиденье нажал на ручку, и пассажирская дверь распахнулась. Из кабины повеяло сухим уютным теплом, а во мне боролись два желания. Первое: оббежать автомобиль спереди или сзади и посмотреть номерной знак. Действительно, как же так? Как я смог до такой степени замечтаться о былом и не заметить приближения попутки? Если б я заметил её заранее, то смог бы и прочитать номерной знак. Вторым моим желанием было поскорее забраться в тёплую кабину и поднять стекло. Наверняка у водителя и печка включена и радио «Шансон» он слушает в дороге.

В конце концов возобладало второе желание, и я схватил рюкзак.

– Осторожно! – донеслось из кабины. – Рюкзак грязный.

– А вот и нет! А вот у меня целлофанчик подстелен.

Поставив рюкзак на сиденье, я быстренько свернул целлофан испачканной стороной внутрь и бросил на полик, себе под ноги.

– А вот так вот. Ловко, правда? – проговорил я, захлопывая за собой дверь и поднимая стекло, чтобы наконец согреться.

Водитель тронулся с места. Печка у него действительно работала, и «Шансон» потихонечку мурлыкал. Красота! Я уже настраивался на то, что мой Харон 2.0 в ближайшие три часа будет намертво молчать. Но я обознался. Вместо Харона 2.0 лукавые духи народа саха подсунули мне некое подобие веселого Диониса.

– Из России прибыл. На самолёте, – с ходу проговорил он, и заявление его не подразумевало каких-либо сомнений или какого-либо вопроса.

Я молчал, дожидаясь продолжения, и через мгновение камнепад вопросов и комментариев к ним обрушился на меня.

– С туристической целью? У нас туристов не любят. Проблем много от туристов. Туристы у нас попадают во всякие истории, а нам спасай их. Ты знаешь, по какой дороге мы едем, старина?

На этот раз он пожелал дождаться ответа, и я промямлил:

– Трасса эр пятьсот четыре «Колыма».

Он рассмеялся.

– Это только юридически так. А фактически это дорога костей. Обе обочины устланы костями зэков, ты только представь. Представил?

– Не могу… – вяло ответил я.

– Трассу строили зэки. Умирали тыщами от тифа и цинги. В сорокаградусный мороз валили лес. Но о золоте в те времена никто слыхом не слыхивал. До войны добывали олово. После войны уран. А золото… Да в этих речках – в некоторых! – золото хоть горстями черпай. Летом артели сбиваются и моют. Моя кума – учительница в школе на посёлке. Ягодное. Не знаете? Ей летом полагается отпуск и оплаченный билет в Россию, но она никуда не ездит. Всё лето золото моет и сдаёт его чеченцам. Вот такой вот бизнес.

Вообще-то недра у нас принадлежат народу, – тихо проговорил я. – А подобный промысел…

Я ещё раз глянул на Харона 2.0. Его решительный вид, твёрдый, с наглецой взгляд, шрамы на подбородке и над левой бровью убедили меня в неуместности разглагольствований о законности тех или иных занятий.

– Вообще-то да, – продолжал между тем Харон 2.0. – Но народ народу рознь. На рудниках мёрли активней, чем на лесоповале. Но рудники к «Дальстрою» отношения не имели. Рудники – это по Тенькинской трассе. Не слышали?

– Нет.

Несмотря на всю свою наглось и досадную привычку бестолково балагурить, он колебался и кряхтел несколько долгих минут, прежде чем решиться задать главный, волнительный вопрос:

– Вы оттуда, что ли? Из Эльгинского? Золото мыли? В каком году уехали?

– Простите, забыл представиться.

Назвав своё имя, я счёл возможным дать некоторые пояснения.

– Я в Эльгинском никогда и не бывал. К золотодобывающей промышленности прямого отношения не имею. Собственно, и косвенного тоже. По профессии я гидролог. Когда-то давно, можно сказать, в ранней молодости имел отношение к проектированию Вилюйской ГЭС. А в Эльгинский еду с экскурсионной целью. По памятным местам, так сказать. Там когда-то жили мои друзья…

– Тогда вы должны знать Архиереева. Припоминаете? Это капитан НКВД. У него есть одна примета: золотые американские часы. Ходили слухи, будто сам Берия ему их подарил, – с весёлой безаппеляционностью произнёс мой собеседник и замолчал, словно давая мне возможность переварить эту новость.

Сердце моё сжалось. Выходит, пятьдесят лет – не штука. Выходит, и через пятьдесят лет эти дикие места помнят капитана Архиереева. Выходит, глупый карась (я!) всё-таки клюнул на оставленную капитаном наживку.

Собрав последнее мужество, я произнёс:

– Знал я Архиереева. И часы его знал.

Странно, но заявление это несколько охладило моего горячего собеседника. Из Диониса в стиле антик он превратился в обычного, пасконного мужика-работягу, вполне разумного человека, не чуждого, кстати, эмпатии.

– Про Архиереева это я так брякнул, сдуру. Сам его никогда не видел. Бабушка и дедушка рассказывали, дескать, был такой капитан да и помер. Да и дедушка с бабушкой давно уж мертвы. А в Эльгинском сейчас никто не живёт. В настоящее время в поселке находится база прииска ООО «Восток». Разрабатывают Тонорскую россыпь, что юго-восточнее поселка. Работают только в летнее время, вахтовым методом. Зимой там никого. Такие морозы, что боже упаси. Всего их человек десять, я думаю.

Закончив свою речь, он резко затормозил. Я не успел опомниться, как мой Харон 2.0 уже и сам выскочил на дорогу, и меня рукой манил, дескать, вылезай. Пришлось повиноваться. Я нехотя вылез на дорогу.

– Думаю, вы человек учёный. Будете о поездке статью писать и в Интернете публиковать. Поэтому смотрите, товарищ. – Он назвал меня по имени, которое вам знать необязательно. Для вас я просто товарищ и не более того. – Это лежнёвка, которая ещё со времён «Дальстроя». Зэки валили лес по обочинам дороги, укладывали лежнёвку и гати. Сверху насыпали грунт. Грунт, мелкий гравий брали, здесь же, неподалёку, в карьере. Возили на себе, тачками. Опять-таки, в те времена никакого строительного надзора, никаких лабораторий не было, но работали не за страх, а за совесть. Лес клали брёвнышко к брёвнышку по триста кубов на километр. Дорога хорошая получилась. Была дорога. Потому грунт с лежнёвки со временем сносится. Да так сносится, что боже упаси! А почему сносится? А вот почему: дожди, как, например, сейчас. Машин на трассе с каждым годом всё больше, и они всё тяжелее. Тоннаж грузоперевозок год от года возрастает. Север живёт и развивается, несмотря на то что пишут в газетах.

Он говорил ещё что-то. Долго говорил. Я внимательно слушал, стараясь не пропустить ни звука. Странное дело, почему-то теперь он казался мне смутно знакомым, пришедшим из прошлой жизни давно потерянным и вновь обретённым родственником. Я ждал слов «Архиереев» или «капитан». Но мой собеседник частил своё «Боже упаси». Однако давешнего весёлого балагурства в его тоне больше не было, словно он, понимая о допущенной оплошности, прикусил язык.

– В газетах пишут о мёртвых посёлках по обочинам трассы «Колыма», – торопливо вставил свои пять копеек я. Очень уж хотелось поскорее задать главный измучивший меня вопрос. – Вот, например, Эльгинский. Кроме работников прииска, там других жителей нет?

Мой собеседник приосанился.

– Сам-то я не из ссыльных. Боже упаси! Родители добывали богатства местных недр шлиховым методом. Не здесь, а в западной Якутии. Город Мирный. Не слыхали? Мой дед долго там работал ветеринарным врачом. И отец мой там родился. А Эльгинский рудник закрыт. Это место называют «территория Энгинская». Мне как русскому немного обидно, потому что окрестным якутским сёлам хоть бы хны. Там-то людей год от года меньше не становится.

Мой собеседник запечалился, умолк, закурил. Мы постояли немного под моросящим дождём. Потом он, словно вспомнив о чём-то, кинулся к машине. Откуда-то взялся объёмистый тормозок. В тормозке оказались кроме прочей хорошо пахнущей снеди и самые обычные оладьи. Харон вытряхнул их из пакета под ближайшую ёлку. Туда же вылил поллитра кефира жирностью 3,2 % – так было написано на пакете.

– Боже упаси не угостить местных духов. Без их участия в этих местах ни одно дело не заладится. Духи больше любят армянский коньяк, но и самогон тоже подойдёт, только вот я алкоголь с собой в рейс не беру, – пояснил он.

А потом мы уселись на наши места, и автомобиль покатился по трассе Р504 дальше.

Как-то незаметно проскочили Усть-Неру – поели чебуреков в чеченском кафе «Восточная кухня» и помчались дальше. Вот и поворот на Эльгинский. Странно, спустя 26 лет я всё-таки помнил это место, равно как и страх, в котором я уезжал отсюда.

Уазик остановился на обочине, сразу за поворотом. Так и есть, всё тот же чахлый редкий хвойный лес, те же кусты ольховника, так же пепельного оттенка грязь на обочине дороги. Я схватился за лямки рюкзака. Дождь прекратился. Наверное, накомарник надо надеть сразу, не дожидаясь, пока кровососы загрызут до волдырей. Сколько мне стоять на этом углу, прежде чем проедет попутка? Хорошо, хоть дождя больше нет.

– Может быть…

– Может быть, вы подбросите меня, а? Тут всего-то пятнадцать километров. Я заплачу. Впрочем, дорога…

– За такое дело платы не берём. Боже упаси! А дорога нормальная. Дорогу подсыпает ООО «Восток».

Сказав так, мой Харон 2.0 попятил уазик, повернул руль вправо, и вот уж разбитый просёлок качает наш автомобиль, как морская рябь качает лодчонку. Прожорливая мошка тут же облепила автомобиль, и водитель поднял стекло.

Дорога оказалась лучше, чем я ожидал. По обеим сторонам дороги шириной в одну колею обычный для этих мест лес: чахлые лиственницы, заросли ольшанника, низкорослые сосны, подёрнутые зелёной ряской бочаги. К концу лета вода из них испарится, и они превратятся в болота. На берегу одного из этих крошечных сезонных озёр я заметил крупного рыжего зверя.

– Медведь! – воскликнул я.

– Эhэкээн встречает нас. Заждался.

– Кто? Мне показалось, это медведь…

– Да тише ты! Заладил. Надо говорить: дедушка. Дедушка встречает нас.

В недоумении я уставился на водителя.

– Их нынче много набежало в наши края, – понижая тон, произнёс он. – На юго-западе тайга горит, вот они и перебираются к нам. Но вам нечего бояться. Лесные звери нелюдимы и сами не подходят к людям. А территория Эльгинский слишком урбанизированное место для них.

– Какое место?

Я недоверчиво уставился на водителя. Слово «урбанизированное» насторожило меня. Не слишком ли сложно для столь пасконного типа, оборигена северной глуши? Ответом мне стал открытый, пожалуй, несколько нагловатый, по меркам столичного жителя, взгляд. По-видимому, он моложе, чем я думал. Наверное, ему нет и тридцати. Начитался в Интернете всяких слов, значение которых не вполне понимает. Я отвёл глаза. Уазик колыхался по ухабистой дороге. Вынужденный цепляться обеими руками за торпеду, я принялся исподволь и с новой точки зрения рассматривать моего благодетеля, ведь если б не он, тащиться бы мне по этой колее, именуемой по недоразумению дорогой, пешком одному. Хоть я и крепкий старик, но от медведя мне не убежать.

А мой молодой благодетель, белолицый и голубоглазый, но при этом по-цыгански темноволосый, теперь он показался мне слишком красивым. Я обратил внимание на белые руки с длинными пальцами и аккуратно обработанными ногтями, на манжеты рубашки, слишком дорогой для того, чтобы надевать её под рабочую спецовку. Белозубая, яркая широкая улыбка тоже смущала меня. Металлокерамика в наше время доступна повсеместно, но не слишком ли шикарная это затея для мест столь глухих? Одним словом, мой Харон 2.0 выглядел слишком уж выхоленным и красивым для дорог Крайнего Севера. Такому малому подошёл бы «мерседес» последней модели, а не какая-то там «буханка».

– Волнуешься?

Его вопрос застал меня врасплох. Выходит, он заметил моё настороженное внимание. Надо что-то отвечать, и я проговорил:

– Волнуюсь. Ночевать одному в палатке, когда вокруг бродят медведи…

Я не успел закончить свою мысль, потому что автомобиль остановился на небольшом пригорке, с которого отрывался вид на петляющий вниз по пригорку просёлок, на группу строений, бывшую когда-то посёлком Эльгинский, и на реку.

– Вот она, территория Эльгинский, – проговорил водитель и щёлкнул зажигалкой.

Странное дело, за всё время нашего совместного пути, а это несколько часов, он ни разу не закурил, а здесь, возле Эльгинского, его почему-то разобрало. Несмотря на дым, вылезать из машины не хотелось, ведь снаружи гнус. И не только. Я всерьёз задумался об опасностях предстоящего ночлега. У меня наличествовал небольшой запас еды и всё необходимое для разведения огня, но удастся ли найти стены, защищающие от бродящих в округе диких зверей? Сердце почему-то мечтало о тёплом ночлеге возле растопленной печи, за запертой хрупкой дверью.

Стоило лишь подумать о таком, как тут же явился и дымок. Вот он, курится вертикально вверх у самой реки. Источник его неясен, но это точно не костёр – такой стройный столбик может испускать только печная труба.

– ООО «Восток»? Их заимка? – поинтересовался я, указывая на дымок.

– Нет. Это отшельники, – ответил водитель.

– Кто?!

– Мои хорошие знакомые. Да что там! Мы почти родня. У них и переночуешь. Скажешь, что от меня, от Георгия, дескать… да они бы и так пустили…

– А ООО «Восток»?

– Это дальше, чуть ниже по реке, километра полтора. Да зачем они тебе?

И водитель испыпытующе уставился на меня своими весёлыми, иссиня-голубыми глазами.

Странно, что я только сейчас заметил какого цвета у него глаза. Странно, что он опустил стекло, но мошка снаружи не залетает в кабину уазика. Странно, что только после поворота на Эльгинский мошка вообще куда-то пропала.

– Значит, мне сказать им, что я от Георгия? – пролепетал я.

– Да. Георгий Александрович Лотис моё имя. Отец назвал в честь своего отца. Вот такие вот дела. Не надо. Накомарник не надевай. В этом месте мошки нет.

– Мошки нет? Почему?

– Я же сказал: отшельники. Разве ты не понял? Ну?

– Их имена?.. Кого искать?..

– Искать тут некого. Кроме них – никого. А имена… Да пожалуйста! Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н, – выпалил водитель.

– Эвенки? Что-то я не помню у них таких имён… Обычно эвенки дают своим детям архаичные русские имена.

– Самые настоящие эвенки. А что имена у них не русские… Ну, такие вот древние, исконные имена. Когда-то очень давно, ещё при социализме, они дружили с моим дедом.

Он помог мне с рюкзаком: вытащил из автомобиля, водрузил на плечи, благословил. Я смотрел, как уазик, взрыкивая мотором, колышется по просёлку курсом на трассу Р504 «Колыма». Вот он скрылся из вида, и тут же меня накрыло катастрофическое ощущение ловушки, которая только что, буквально в это мгновение, захлопнулась. Я ещё могу попятиться. Теоретически я ещё могу вернуться пешком к трассе Р504. Вернее, мог бы, если б не гуляющий вдоль дороги медведь, то есть дедушка привёзшего меня сюда водителя. Таким образом в моей судьбе возникла хрестоматийная ситуация из поговорки: коготок увяз – всей птичке пропасть.

Крепость духа и трезвый расчёт – вот мои руководители в любых житейских передрягах. И на этот раз, трезво размышляя о грозящих мне опасностях, я решил тем не менее двигаться к намеченной цели. Действительно, стоит ли поворачиваться назад, повинуясь минутному иррациональному испугу? Не думал же я, что Юдель Генсбург просто так, не поборовшись, отдаст мне своё богатство? Конечно, это дух невинной жертвы морочит алчного простака, пытаясь повернуть вспять его намерения. Но Юдель Генсбург ошибается. Я не так-то прост. Я вижу его хитрость, и меня не остановить!

Территория Эльгинский действительно оказалась именно территорией – плоским пространством, на котором в хаотическом порядке разбросаны остовы строений. Строения эти, в основном одноэтажные, в разной степени разрушены. У большинства из них провалились крыши. У многих отсутствуют окна. Двери болтаются на одной петле или их вынесли. Улиц, хотя бы в виде наезженных-нахоженных стёжек, нет. Всюду меж остовами строений одинаковая непримятая трава. Деревьев и кустарников, помнящих человеческую заботу, тоже нет. Растительность обычная для северного редколесья.

Я иду, не выбирая дороги, но не на запах дымка, а по своим координатам. У меня есть цель. У меня имеется запас еды на неделю. Пусть это в основном концентраты и сухари – ничего. В реке есть чистая вода и рыба. Пусть дождик опять моросит. Зато у меня есть палатка. У меня есть чем развести огонь. Имеется у меня и лопата – единственное моё оружие. Ведь Юдель Генсбург закопал своё золото. Закопал. Если он смог закопать, то почему бы мне не откопать?

Распаляя собственную алчность, я пытался заглушить растущую тревогу и добрался наконец до полуразрушенного сооружения, бывшего когда-то семейным гнездом бригадира Душильского.

Преодолев волнение, я заглянул внутрь. Пол у строения провалился, лаги сгнили, вся постройка словно ушла в землю. Крыша казалась более или менее целой, но всё равно опасной. Я обошел двор и, оказавшись на небольшой, поросшей редким кустарником поляне, присел на какой-то очень кстати подвернувшийся пень, достал из кармана телефон и уточнил свои координаты при помощи Locus Map.

Программа Locus Map может работать и в off-line режиме. Получить Интернет на территории Эльгинский я не надеялся, но Интернет здесь был. В изумлении таращась на «шашечки» индикатора сети, я принялся искать по карманам ветровки куда-то запропавшие очки. Казалось, неверное старческое зрение обманывает меня.

– Ждёте звонка или хотите сообщить детям о том, как добрались до места?

Я оборачиваюсь на голос. Возле бывшего бригадирского дома стоит маленькая. Голова её совсем по-русски повязана цветастым платком – под подбородком большой узел, на плечах бахрома, из-под которой выбегают две белые косы. Одежда и обувь старухи скорее эвенкийские, пошиты из замши и украшены затейливой вышивкой. Бронзовая кожа на её лице испещрена живописными складками и морщинками, каждая из которых символизирует прожитую ею и прочувствованную вечность. Всё выглядит очень красиво, словно старуха собралась на деревенский праздник, где будет петь в хоре и любоваться на молодёжь, прыгающую через высокий огонь. Старуха, без сомнения, эвенкийка. Только эвенк, исконный житель заполярного наслега, сохранивший домашний уклад, пищевые привычки и костюм своих предков, может выглядеть так. На дворе 2022 год, а эта женщина шьёт себе одежды из оленьих шкур, используя при этом оленьи же жилы. Шьет сама, вот этими вот морщинистыми руками, возможно, костяной иглой! Тут-то я, считавший себя глубоким стариком, с кристальной ясностью уяснил: эта женщина значительно, фантастически, космически старше меня. Мать? Нет! Бабушка? Маловероятно. Да и возможно ли хоть как-то соотнести мой и её возраст, ведь она была невестой, когда мои пращуры качались в деревянной зыбке в одной из северных русских деревень.

Из-за спины старухи выглядывает на вид совсем не опасная остроухая собака. Вторая собака, с обрезанными ушами и хвостом, очень крупная и белая, как снег, топчется неподалёку, обнюхивая примятую моими ногами траву. Очень смуглые, перевитые выпуклыми венами, кисти старушечьих рук сжимают смартфон марки Samsung. Смартфон!!!

Я не поверил собственным глазам. Нацепив на нос очки, я подошёл к ней поближе.

– Можно потрогать? – Она улыбнулась. – Это подарок Саши. Колдовская вещь.

И она протянула мне смартфон.

Дисплей гаджета оказался разблокированным, и я увидел частокол «шашечек» в правом верхнем углу – сеть работала прекрасно.

– Ты будешь ночевать прямо здесь? В палатке? – спросила старуха. – Хорошее дело. Надеюсь, Эhэкээн этой ночью не потревожит тебя.

Я кивнул головой, в свою очередь рассматривая собственный смартфон, где Locus Map показывал мне, что мы со старухой оба стоим в том самом месте. В ТОМ САМОМ МЕСТЕ!!!

Я молчал. Волнение комом встало в горле, мешая мыслить ясно. «Эhэкээн» – женщина произнесла знакомое мне слово, которое до неё произнёс водитель.

– Я вижу, тебе давно перевалило за семьдесят. Но ты сильный духом человек, крепкий и здоровый, раз смог проделать такой путь, – проговорила старуха.

– Я?.. Путь?.. Я просто турист. Эльгинский… я мечтал побывать здесь много лет…

– Крепкий. Ничем не хуже молодых охотников Торганая и Кэрэмэна или мастеровитого Дабаана, хитроумного Потапа Прохорова, или многогрешного Павла Паникадилова. Богатых тоже был смелым и сильным человеком, и много моложе тебя…

Она внезапно умолкла, прикрыла ладонью рот, словно опасаясь, что запретное слово выскочит оттуда против её воли. Она смотрела на меня. Её улыбчивые глаза превратились в узкие щёлки. Такие лица бывают у пятилетних детишек с диагностированным отставанием в развитии. Мы молчали. Она стояла лёгкая и прямая, будто юная совсем, а мои ноги уже начали уставать. Под ложечкой сосало от голода, и всё тело настоятельно требовало отдыха. Мне бы поставить палатку, развести огонь, вскипятить чай и растянуться наконец в спальном мешке, дать отдых усталым костям. Но старуха всё не уходит. Ждёт чего-то? Что-то ещё хочет сказать?

– Благодарю за комплимент. Благодарю за заботу, – с некоторым раздражением проговорил я.

– Тебе доводилось здесь бывать…

Вопрос или утверждение всё-таки выскочил изо рта старухи. Я колебался, не зная, что ответить.

– Я проделал долгий путь и очень устал, – проговорил я, хватаясь за лямки своего рюкзака.

Сейчас я достану палатку и примусь наконец за работу. Увидев мою занятость, старуха отстанет сама. Отправится к себе… где там она живёт?

– Юдель Генсбург, Фейгеле Ицкович, Мойша Гиттельман. Я могла бы долго перечислять имена и фамилии ашкеназов, похороненных в здешних братских могилах…

Рюкзак выпал из моих ослабевших пальцев. Сердце учащённо забилось. Мне показалось, или старуха на самом деле произнесла имя Юделя Генсбурга? Возможно, это та самая экенкийка, которую я видел в этих местах 26 лет назад. Нет, не может быть! Та женщина уже в 1996 году была очень стара, ей было хорошо за восемьдесят. Её звали… Как же, чёрт побери, её звали? У якутов и эвенков обычно бывают архаичные русские имена и фамилии. Анна, Аглая, Аграфена? Прохорова, Прокофьева, Пименова?

– Меня зовут Ан дархн хоту́н, а моего мужа – Ан дархн тойо́н. Мы живём здесь отшельниками вместе с нашим дедушкой, и нам нет резона скрывать наши подлинные имена, прикрываясь паспортами и именами русских христиан. Костёр, чай, хорошая горячая пища – оставь эти заботы мне. Законов гостеприимства не может отменить даже технический прогресс, рабами которого всё вы являетесь.

Увидев прямо перед собой фиалковые пронзительно ясные глаза старухи, я наконец-то осознал до конца, печенью и прочим своим непутёвым ливером, что ловушка, расставленная мне Архиереевым и Цейхмистером при участии моей собственной алчности, захлопнулась. Птичка пропала.

Старуха удалилась в сопровождении своих собак, оставив мою усталую голову в распоряжении тяжёлых дум. Закончив с палаткой, я набрал на пепелище Душильского несколько гнилых досок и развёл костёр. Дело оставалось за водой, которую я думал набрать в реке. Время близилось к полуночи. Дым от моего костра уходил вертикально в розовеющее небо. А на западном горизонте разгорелся пожар куда более яркий, чем мой костёр.

Кто бывал на Севере, тот знает, как бесконечно прекрасен северный закат. Кажется, что нежное розовое сияние будет длиться вечно. Но он радует лишь до рассвета, после чего выцветает, превращает в душный, заполненный гудением гнуса день.

Таковы северные летние ночи – под небом светло, как днём. Прекрасно видно каждую травинку, каждую ямочку и кочку. Я уже достал из рюкзака пару пустых пластиковых бутылок и собрался отправиться к реке по воду, когда на треск и дым моего костра следом за своими собаками пришла их хозяйка, на этот раз в сопровождении мужа. «Отшельники» явились с полными руками различной снеди, которую не потребовалось даже разогревать. Меня будто бы ждали, будто б специально готовились к приёму «дорогого гостя».

Потом был высокий костёр и травяной чай, завариваемый почему-то в широком пятилитровом казане. К чаю прилагались различные хорошо приготовленные закуски. Не только мясо и рыба, но и вкуснейшая каша с ярко выраженным сливочным вкусом и сами сливки, и сливочное масло в капельках испарины. За едой нам прислуживала немолодая русская женщина, которую супруги называли то «дочкой», то «Изольдой». Алкоголь не предлагали. Однако от непривычной и обильный пищи я скоро сделался словно пьяный. Под чай велись разговоры. Хозяева ни о чём не спрашивали меня, лишь разглагольствовали сами. При этом хозяйка всё время бросала на тлеющие угли костра пучки какой-то пахучей травы. Время от времени она принималась танцевать, двигаясь с поразительным для её возраста изяществом под серебристый перезвон спрятанных где-то на её теле бубенчиков. В перерывах между едой и танцами, хозяйка рассказывала своему мужу истории из жизни каких-то щитолицых, о племенах Ворона и Сокола, непрестанно воевавших друг с другом. Насколько я понял хронологию этих притч, события, описываемые в них, имели отношение к культуре каменного века, в которой жило население Якутии до прихода русских казаков. Эти притчи имели, конечно, какой-то потаённый смысл. «Сказка – ложь, да в ней намёк» – так трактовал двести лет назад русский гений. Но я-то не гений и намёков старой хатун не понял.

Я пытался расспросить эвенков о медведе, или дедушке, как они его назвали, но оба супруга и их старая прислуга избегали прямых ответов. Говорили примерно то же, что и водитель уазика: в Западной Якутии лесные пожары и медведи перебежали в Оймяконский улус, где пока пожаров нет. Сами хозяева от пожара береглись, и перед отходом ко сну старая Изольда принесла с реки ведро воды, которое опорожнила на тлеющие угли.

Спать улеглись во втором часу белой северной ночи. Утомлённый долгой дорогой и обильной едой, я проспал мёртвым сном едва ли не до полудня. При свете дня, ещё более яркого, чем минувшая ночь, все давишние тревоги показались мне пустыми. Я ощутил прилив сил и тут же схватился за лопату. К шести часам вечера я вырыл яму размером с могилу. К восьми часам явились супруги-эвенки с Изольдой все трое основательно нагруженные разнообразной снедью. Трапеза с танцами и рассказами повторилась.

К конце третьего дня моего пребывания на территории Эльгинский, могила превратилась в глубокую траншею. При этом я доковырялся до слоя твёрдого, как гранит, льда, но более ничего не нашёл. Половину третьего дня старый эвенк провёл на бруствере траншеи, наблюдая за моей работой. К концу дня он сменил позу и закурил свою длинную, похожую на дамскую, костяную трубочку. Я продолжал копать, уже не надеясь ни на что. Эвенк Аан дархан тойон, или как его там, хотя бы не задал вопросов, и я благодарил за это провидение.

– Ты не сделал главного, и оттого удача от тебя отвернулась, – проговорил он, когда трубка его погасла.

Я остановился, отложил в сторону лопату. Я очень устал. Мне не хотелось слушать очередные истории из жизни щитолицых или об убийственных стычках между первобытными племенами, обитавшими в этих краях в доисторическую эпоху.

– Что же я ещё не сделал? Сорок два года! Сорок два!!!

Я опустился на корточки, на дно вырытой мною траншеи. Испещрённая ледяными прожилками земляная стена холодила мне спину. Отчаяние, взрощенное на питательной среде запредельной усталости, снедало меня. А эвенк – как, бишь, его там? – смотрел на меня сверху вниз.

– Твоё отчаяние напрасно, но у нас есть свои традиции, – проговорил он после недолгого молчания. – Ты что-то ищешь в земле или ловишь рыбу, или охотишься на зверя, или жена твоя надумала родить. На всё это есть воля духов, которых надо умилостивить. Понял?

– Что же мне делать? – подавляя раздражение, спросил я.

– Вот, отдай им. – И он сбросил мне в яму какой-то кулёк. – Аладьи испекла Изольда сегодня утром. Положи их под куст ольхи. И добавь к ним ту чекушку, что хранишь про чёрный день.

Аладьи пахли свежим сливочным маслом. Я смотрел в ухмыляющееся лицо эвенка. Казалось, он не лукавит. К тому же мне вспомнился поступок водителя. Тот тоже оставил на обочине трассы какие-то оладьи. Всё логично. Местная традиция. Может быть, что-то в этом и есть, вот только… Откуда ему знать о спрятанной в рюкзаке чекушке?

– Хорошо. Оладьи положу под ольху. Водку вылью рядом. Это всё?

– Не совсем. Хотелось бы перекинуться в преферанс, а нет возможности. Моя жена не вистует, а вдвоём с Изольдой пульку не распишешь. Мы живём уединённо, в глуши уже не один десяток лет. Я соскучился по преферансу. Ни оладьи, ни самогон уже не радуют. Вот так.

И он вздохнул так горестно, что моя разгоревшаяся уже ярость осела до обычной досады немолодого и крепко уставшего человека.

– Вы хотите, чтобы я проиграл вам денег? У меня их немного. И не факт, что я завтра хоть что-нибудь найду, – огрызнулся я.

– Сегодня вечером – пулька. Завтра – находка.

С оговорками, негодуя, но я согласился. Преферанс – игра медленная. Играют, как правило, по-маленькой. При таких условиях да за один вечер много не проиграешь. К тому же у госпожи этого места могут закончиться истории о её предках, пробивавших друг другу черепа каменными топорами и занимавшихся людоедством без особых на то оснований.

Я отвык от карточной игры. Она вызывала у меня только скуку и ничего, кроме скуки. Играли, как и я предполагал, по-маленькой. Один вист – одна копейка. Старая эвенкийка не участвовала в игре. Зато её муж и прислуга играли мастерски. К утру, когда пулька была расписана подчистую, я оказался должен обоим.

– У него нет столько денег, – проговорила Изольда.

Старая эвенкийка рассмеялась.

– Напротив. Он самый богатый человек на трассе. Неправда ли, Осип?

Она впервые обратилась к мужу по имени, но я настолько отупел от усталости, что ничему уже не придавал значения. Я просто залез в спальный мешок и уснул. Голод разбудил меня через несколько часов. В ту ночь мы не так много ели, как в предыдущие две. Время перевалило за полдень, когда я выбрался из мешка, наскоро пообедал остатками эвенкийской снеди и взялся за лопату.

Надежда найти что-либо в этой промёрзшей земле покинула меня ещё вчера. Тем не менее я решил продлить мою траншею ещё хоть на один метр, а там будь что будет. Пусть я утону в отчаянии. Пусть сердце моё лопнет от тоски. Пусть…

Я вонзил лопату в мёрзлую землю и услышал характерный звук – металл ударился о металл. Черенок выпал из моей ослабевшей руки. Мне понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться, а потом я принялся рыть землю руками. Да, я разрывал оттаявший грунт северной лесотундры, как пёс. Сыпал землю горстями себе за спину, пробрасывая её между ног. И вот я держу в руках свою находку.

Юдель Генсбург обернул жестяной ящик хорошо промасленной тряпкой. Я разорвал ногтями истлевшую ткань. Замка на ящике не оказалось. Я откинул крышку. Золото выглядело вовсе не так празднично, как мне мечталось, но то было золото. Много золота. Моего золота.

Укладываясь спать, я засунул коробку с золотом в спальный мешок. Так и провёл ночь в обнимку с ней и не ведал я в жизни своей ночи слаще. Я не думал о том, как стану выбираться с территории Эльгинская. Мне почему-то блазнился ещё один водитель с ещё одним уазиком, быстрая и приятная поездка до паромной переправы в Нижнем Бестяхе, а потом Якутск, плавание по Лене до Усть-Кута, поездом до Иркутска и так далее. В мыслях своих я не видел препятствий. Мечта сбылась. Цель достигнута. А сомнения, а недавние страхи, ощущение захлопнувшейся ловушки – это всего лишь результат старческой мнительности, преувеличенной усталостью. О какой ловушке может идти речь, если за стенами моей палатки необъятный простор, где нет практически никого, кроме, может быть, диких зверей, которым моё золото не интересно (да-да, в тот момент я считал золото Юделя Генсбурга своим!). А что до старческой мнительности – богачи не стареют. Взять, к примеру, Ротшильда…

За такими глупыми мыслями я незаметно заснул.

Разбудили меня возня и утробный рык – кто-то бродил возле моей палатки, рыл землю, шумно дышал. Я отчётливо слышал звериный смрад. В рюкзаке, который я всегда клал себе под голову есть большой охотничий нож. Надо его достать и… Достойно встретить опасность? Ещё накануне вечером я мужественно полагал, будто дикие звери совершенно не опасны для меня. Часы показывали половину шестого утра. Выходит, храбрым я был примерно шесть с половиной часов. А теперь кандалы страха не сковали моё тело. Надеясь как-то освободиться из их чугунной неволи, я попытался молиться святым христианским великомученикам, растерзанным дикими зверями на аренах языческого Рима. Я поминал их поимённо: святая Евфимия, Сильван епископ Эмеский, диакон Лука и Мокий чтец. Минуты текли. Возня возле палатки утихла, и я почуял запах дымка. Выходит, молитва моя помогла! Меня услышали! Неведомый спаситель подкрался неслышно, прогнал зверя – кто же это мог быть, медведь или росомаха? – и развёл огонь. Возможно, это хозяйка-хатун уже вешает над огнём закопчённый чугунный чан, в котором она заварит своё травяное зелье. А может быть, это морок? Может быть, я снова уснул и мне грезится запах домашнего очага и характерный звук булькающего в котле варева? Пришлось хлопать себя по щекам, щипать до красноты кисти рук. Только таким образом мне удалось немного взбодриться. От долгого лежания тело моё одеревенело. Несколько минут я отдал обычным физическим упражнениям, которые проделывал, лёжа на спине и животе.

Так, оживив себя и отчаянно надеясь на лучший исход, я выглянул из палатки. Мои лучшие надежды вполне оправдались – вместо медведя или росомахи я увидел троих мирно беседующих очень разных мужчин.

Первый, одетый в зашму и кованый узорчатый доспех с островерхим шлемом на голове, сидел лицом ко мне. Острые глаза его, похожие на крепостные бойницы, смотрели твёрдо и уверенно. И сам он широк, и сидит широко, и за спиной его толпится призрачный сонм мощных, высоких, толстовыих воителей в латах и шлемах, с длинными копьями и пальмами в руках.

Я вновь оцепенел от страха. Кандальные браслеты на запястьях. Кандальные браслеты на лодыжках. В висках пульсирует кровь. Дыхание стеснено.

– Не бойся. Скоро ты станешь одним из нас, – проговорил второй пришелец, по виду фартовый мужик лет сорока пяти.

Этот выглядит, как обычный промысловик: брезентовые штаны и ветровка, поверх байковой рубахи в клетку, шляпа с поднятым накомарником, высокие, до паха, сапоги. Так испокон веков одеваются геофизики, отправляясь в «поле». Кто он? Откуда взялся здесь? Какой-то знакомый из прошлого? Я, повидавший на своём веку немало геологов, гидрологов и прочих полевиков-изыскателей, напряг намять.

– Моя фамилия Богатых и она ничего тебе не скажет, – проговорил незнакомец.

– Богатых… Богатых… – мямлил я.

– И не пытайся. Может быть, ты и слышал об Амакинской экспедиции (я был её начальником), но меня ты не знаешь. Меня скормил медведю мой пасынок-паршивец. Отомстил! Я прожил жизнь атеистом и не верил в существование души до тех пор, пока её не сожрал дрессированный медведь. Половину жизни я искал алмазы, искал в тайге и тундре. Я умел их найти, но не умел ценить. Не имел я и семьи. Единственным ценным для меня предметом были американские золотые часы – награда, врученная мне весной 1945 года американским полковником на военном аэродроме за Одером. И вот, когда моя душа досталась медведю, часы мои забрал его хозяин – капитан Архиереев. Его ты тоже не знаешь?

Я подскочил на месте, как от удара током, – такое действие возымели на меня слова товарища Богатых. В тот миг я впервые провидел смысл происходящего и собственную судьбу.

– Всё было не так! Что значит – скормил медведю?!! Ты неправильно тракруешь! – возразил боотур в доспехах. – Ты избранный. Дедушка выбрал тебя. Он всегда выбирает сильнейшего. Поэтому не пасынок-мальчишка, а ты – сильный мужчина, стал его избранником.

– Дедушка? Не тот ли это дедушка?.. – промямлил я.

– Тот! – воскликнул человек по фамилии Богатых. – Дух этого места, которому ты обязан дарами.

– Лучше всего подойдут оладьи, – проговорил боотур в доспехах. – Но если у тебя оладьев нет, то подойдёт и та китайская лапша, что хранится в твоём заплечном мешке. Просто высыпи её на уголья, и всё!

Я попятился к палатке, забрался в неё. Избавившись на короткое время от ящика Юделя Генсбурга, я трясущимися руками распутал завязки рюкзака и достал коробку с пищеконцентратами. Надо бы выбираться наружу и начать выполнять инструкцию боотура, но жестянка с золотом куда-то запропала. Никак не найти её в полумраке среди множества разбросанных вещей. Пришлось шарить по карманам в поисках зажигалки. В неверном свете слабенького пламени золотоносная коробка быстро нашлась. Таким образом я вылез из палатки с ящиком Юделя Генсбурга и упаковкой сушёной лапши.

– Сыпь в костёр! – скомандовал Богатых. – Ах ты! Безрукий, как все камеральщики! Давай мне! Я сам!

Он смял упаковку в горсти. Фрагменты упаковки вместе с лапшой высыпались на горячие уголья. Синее пламя всколыхнулось. Я зажмурил глаза.

Нет, призрак не может смять картонку в горсти. В призрачной деснице нет силы, а потому этот Богатых не призрак, а вполне реальный человек. Остальные – ряженые. Как раз скоро день летнего солнцестояния. Для якутов это большой праздник, вот они и вырядились боотурами. Наверняка все приехали на автомобиле. А на чём же ещё? Не на собаках же? Автомобиль стоит где-то неподалёку, и я смогу на нём завтра уехать. Впрочем, почему завтра? Я уеду уже сегодня!

Я выдохнул и снова вдохнул полной грудью, ощутив при этом внятный укол боли слева под ложечкой. Кандалы страха беззвучно пали к ногам, и я отёр со лба холодный пот. Действительно, у страха глаза велики. На поверку «сонм» древних воинов оказался четверыми крепкими толстошеими мужиками. Мне припомнились слова старухи-эвенкийки, показавшиеся мне с ходу бессвязным бредом. Она что-то говорила о Торганае, Кэрэмэне и мастеровитом Дабаане. Также упоминала она и Потапа Прохорова, и Павла Паникадилова. Учитывая экипировку присутствующих, двое последних отнюдь не являлись древними боотурами и носили, как это принято у современных якутов, архаичные русские имена. Кто из них эвенк, кто саха, мне не разобрать, но двое действительно вооружены традиционным для этих мест холодным оружием. Выглядит всё так, будто они стащили экипировку из какого-нибудь этнографического музея. Да и латы их местами покрыты пятнами ржавчины. Двое русскоимённых одеты в обычные костюмы современных эвенков, пасущих свои стада где-нибудь в Оленёкском улусе. Такую экипировку можно приобрести в интернет-магазине Wildberries. Эти вооружены почему-то винтовками Мосина. Наверное, в северных стойбищах до сих пор можно встретить такие. В целом компания северян не выглядела сколь-нибудь устрашающе. Наоборот, они выглядели забавно, как ряженые на Масленицу.

Мои размышления прервал молодой голос, с тревожными смутно знакомыми интонациями:

– Ты забрал моё золото. Это очень плохо. Отдай! Дорога в верхний мир закрыта для воров!

В смятении я уставился на третьего, сидящего возле костра вполоборота ко мне, человека. Этот совсем юный мальчишка, ни одной нитки седины в тёмных волосах, был хорошо мне знаком. Гамлет Тер-Оганян! Как любому старику, мне проще позабыть случившееся вчера, но давние времена, встречи, разговоры, лица, образы в памяти не истлевают.

Гамлет Тер-Оганян – красавец и модник, завсегдатай московских ресторанов, баловень судьбы, тщеславный мальчишка, маменькин сынок. Таких нынче называют мажорами. Сколько лет назад я видел его в последний раз? Вот он сидит вполоборота ко мне. Он по-прежнему красив и по-новому страшен, потому что обликом своим и позой слишком походит на персонаж с небеизвестного полотна Врубеля.

– Ты следующий, – спокойно произносит он. – И старость не станет для тебя охранной грамотой. Ты следующий!

Мне следовало бы хоть что-нибудь ответить, но я молча прижимал к груди ящик с золотом. Солнце поднялось над горизонтом, а из-за угла полуразрушенного строения, бывшего дома бригадира Душильского, вышел огромный рыжий медведь. Вышел и остановился неподалёку от нас. Он оказался совсем рядом со мной, и я мог как следует его разглядеть. Огромный, в полтонны весом, оскалив зубастую пасть, он присел на задние лапы, а передние сложил с самым невинным видом, выставив напоказ чудовищной величины когти. Мне чудилось, будто он ухмыляется, глумится над моей растерянностью и страхом, ведь клыки его длиной с человеческий палец, а когти и того больше.

– Похоже, он испуган, – проговорил боотур, указывая на меня.

– Этот человек принёс мне много страданий. Он должен быть наказан, – проговорил Гамлет Тер-Оганян. – Пусть он отдаст мне золото Юделя Генсбурга.

– Жертва, – улыбнулся человек по фамилии Богатых. – Хоть он и презренный камеральщик, я хочу получить свою жертву.

Боотур из свиты человека в латах также проговорил что-то на непонятном мне языке.

Хотелось закричать, дабы голосом своим спугнуть кошмарный морок, поработивший меня. Но гортань, отказываясь повиноваться, исторгла лишь жалкое кряканье:

– Я не хочу умирать!

– Ты не умрёшь… – был ответ. – Наоборот! Ты предназначен для вечной жизни.

– Как те святые, которым я молился?

– Не богохульствуй!

– Я… я готов на всё. Только отпустите…

– Отдай золото! – Гамлет Тер-Оганян вспыхнул, и я покорно отдал ящик Юделя Генсбурга подошедшему Богатых, а потом безропотно смотрел, как тот высыпает золотой песок и мелкие самородки на тлеющие уголья.

Эффект был ровно такой же, как от китайской лапши – огонь вспыхнул синим, а потом опал. От золота Юделя Генсбурга не осталось даже пепла. Боотуры, Богатых и Гамлет тоже пропали, а я обнаружил себя счастливого, сытого и бесстрашного на речной отмели, твёрдо стоящим на четырёх мощных лапах, и исчезнувшее в пламени костра золото для меня ничего не значило. Я чувствовал себя властелином мира, всё золото которого принадлежит мне одному.

Это моя река. И та река, в которую впадает эта река, тоже моя. И берега всех рек в округе мои. Лес мой. Небо моё. Лёд под тонким слоем почвы и сама почва мои. Всё, что растёт, движется и дышит – моё. Всё, что умерло и застыло, тоже моё. Воспоминания о победах боотуров Торганая и Кэрэмэна – мои. Воспоминания об испещрённой воронками земле, на которую смотрю с тысячеметровой высоты, – тоже мои, потому что моя фамилия Богатых и я пилотирую бомбардировщик. Мне сам чёрт не брат и никогда в своей жизни я ничего не боялся. Я помню искусство мастера Дабаана, помню его добрую жену и большую любовь к дюжине детишек. И эти воспоминания, и мастерство его рук тоже мои. И они придают мне сил. Я помню гордость Потапа Прохорова – первого инженера в своём улусе. Как радовалась его мать! Первый в их роду инженер! И разум Потапа, и светлая гордость его родни – мои. Помню и фальшивую веру Павла Паникадилова, решившего стать православным священником. Вот это он зря! На моей земле у русского Бога нет силы. Меня утомила и мятущаяся страстная душа Гамлета Тер-Оганяна. Мне хочется покоя и зрелого человеческого счастья, умиротворения, довольства собой, в котором и есть настоящая, несомненная мощь. И всё это я могу воспринять только от очень старого человека. Старик же, в свою очередь, получит от меня силу мышц, бесстрашие, независимость и бесконечное продление жизни. Не об этом ли мечтает любой человек?

Да, я всесильное существо – Бог срединного мира. Но кроме всего я ещё и медведь. Я чую рыбу на быстрине. Я чую запах самки, которая будущей осенью, может быть, подпустит меня. Я чую и запах дымка. Этот дымок не представляет для меня никакой опасности – слишком уж он маленький. Мне в этом мире ничто не угрожает, кроме большого лесного огня. Но Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н не дадут своему огню пожрать мой лес. Вот они жгут костёр на берегу, на широкой отмели. Котёл уже висит над огнём. Ан дархн хоту́н режет пойманную Ан дархн тойо́ном рыбу и кидает куски в котёл. Часть своей трапезы они уделят мне. Сам не свой от радостной полноты жизни я поднимаю вверх голову и пою.