Каждый раз, когда Руфус вспоминал своих ассистенток, первыми в памяти всплывали звуки. Глухой хруст ломаемого позвоночника. Пустой треск лопающегося черепа. Звук, с которым меч проходит сквозь тело, — или тот, что издаёт пила, медленно вгрызаясь в тазовую кость.

Звук, который издала Жозефина, был для него новым. Он стоял более чем в ста метрах от грузовика, когда тот раздавил её своей массой, и всё же не пропустил ни единого звука. Тупой, почти ничем не смягчённый удар её тела о передок машины, глухой стук об асфальт — и сразу следом треск костей под тяжестью нескольких тонн. К этому добавились крики водителя — такие, полные отчаяния и страха, что даже у Руфуса по спине пробежал холодок.

И? Кто теперь смеётся? — удовлетворённо подумал он, пока поезд метро неторопливо вёз его в сторону Кудамма.

В Берлине Руфус пользовался своим старым фургоном только тогда, когда нужно было что-нибудь перевозить. В столице куда проще и быстрее добираться до центра на общественном транспорте. В тот день у него не было выбора — машину пришлось оставить на тихой боковой улице недалеко от квартиры. Бокового зеркала со стороны водителя не было; кроме того, кузов оказался поцарапан и вмят дубом. Зато зеркало он нашёл, и туфли Жозефины успел убрать.

Снять большую гильотину и камеру в быстро темнеющем лесу было рискованно. Полиция и «скорая» занимались останками Жозефины и водителем, который всё ещё пребывал в шоке, но вопрос, кто она такая, откуда взялась и почему шла босиком по дороге, заставил берлинскую полицию прочёсывать значительную часть Тегельского леса.

Руфус едва успел — выиграл гонку со временем.

Многие серийные убийцы берут с собой «сувениры» — части тел или одежду жертв. Напоминания о власти, которую они чувствовали, лишая человека жизни. Руфус к таким не относился. Свои трофеи он хранил только в памяти.

В тот день он накрасился ещё дома, потому что предыдущий вечер оставил заметные следы. Под левым глазом держалась припухлость, всё лицо было в синяках. Небольшую рваную рану у линии роста волос он продезинфицировал и закрыл жидким пластырем. Теперь, под плотным слоем сценического грима, почти ничего не было видно — по крайней мере, на беглый взгляд. Мизинец он заклеил обычным пластырем. На сцене сегодня он будет в перчатках. После этого он ещё больше часа отмывал свой серебряный костюм от листвы и земли в ванне.

Он не сомневался, что оставил в лесу свою ДНК — кровь, волосы, частицы кожи. Но это не должно было стать для него проблемой. Смерть Жозефины с ним не свяжут. Единственной зацепкой могла бы стать рана у неё на виске, но в судебной медицине её обнаружили бы только в том случае, если бы череп доставили целиком.

Вряд ли, — подумал Руфус и довольно усмехнулся.

Со следующего дня он собирался попробовать в Mes Amis кое-что новое. Обычно артисты не меняют номера в ходе варьете-программы, но Мадам была открыта к экспериментам и обожала свой маленький театр. Для неё было важно лишь одно: чтобы сцена жила. Так что после долгого перерыва он снова будет работать с крупным реквизитом. «Большие иллюзии», как называют это фокусники, в последние годы были для него скорее личным развлечением. Теперь он хотел это изменить.

По дороге в Mes Amis Руфус легко погружался в свои мысли, пока поезд станция за станцией катился к цели. Он воспринимал это как благословение: почти каждое, даже самое страшное воспоминание о своей прежней, никчёмной жизни, в которой он чувствовал себя слабым и беззащитным, он мог уравновесить воспоминаниями о новой. Пока он уничтожал Порки килограмм за килограммом, Руфус наконец ожил — сильнее и могущественнее, чем когда-либо прежде.

Он и не подозревал, что на следующей станции его уже ждут.

Монотонность ежедневных поездок в метро делала его всё менее внимательным. Один и тот же поезд, те же станции, те же интервалы. Он почти перестал замечать, что происходит вокруг. Поэтому не увидел и двух полицейских, которые уже ждали прибытия поезда. Машиниста заранее предупредили по рации: поезд не должен трогаться дальше, пока операция не будет завершена.

Полицейские быстро вошли в вагон, где, по их расчётам, находился Руфус. Когда он краем глаза заметил форму, было уже поздно. Они двигались к нему с двух сторон.

Чёрт, как мне отсюда выбраться?

Спина болела, а схватка с Жозефиной отняла у него силы. Попытайся он добраться до выхода, он бы прямо наткнулся на одного из них, а нога не позволила бы ему убежать. Оружия у него тоже не было. Он ещё не успел решить, не взять ли кого-нибудь в заложники, как полицейские уже подошли.

— Пожалуйста, пройдите с нами, — сказал один из них.

— Что случилось? — спросил Руфус, стараясь держаться так, будто ему нечего скрывать.

Неужели эта проклятая Жозефина успела позвонить своему Паулю и всё ему рассказать? Он ведь не выпускал её из виду ни на секунду. Может, они отследили её телефон? Но он же бросил его на проезжавший мимо грузовик с платформой ещё до того, как её вообще опознали. Или хозяйка что-то заметила? Нет — как бы она узнала об аварии? Как вообще кто-то мог так быстро понять, что размазанные по дороге в Берлине-Тегеле останки человека как-то связаны с ним?

Как, чёрт возьми, они меня нашли?

— Пройдёмте, — повторил полицейский, жестом предлагая ему встать. — Вы задержаны.

 

 

 

 

Отправить