— Случается ли вам порой слышать голос, который шепчет: «Ступай. Поищи конец радуги. Забудь хоть на миг свою унылую жизнь»?

Мадам стояла за опущенным занавесом и говорила в микрофон под тихую, печальную музыку. Немногочисленные зрители ждали на старых театральных креслах, когда бархатная завеса поднимется и начнётся представление.

— Прислушайтесь внимательнее — и вы узнаете этот голос. Это голос ребёнка. Того самого, что поныне живёт в каждом из нас. Он зовёт вас прочь от скучной рутины — туда, где смеются, танцуют, поют и удивляются. Ну так как же? Пойдёте ли вы за этим зовом?

Музыка оборвалась. Полумрак в зрительном зале погас окончательно, занавес пополз вверх, и луч прожектора выхватил из темноты силуэт Мадам.

Когда в театре установилась та особенная тишина, какая бывает только перед началом плохого или великого спектакля, она произнесла:

— Тогда вы пришли по адресу, друзья мои. Или, как говорим мы: Mes Amis!

Это было условным знаком.

Свет вспыхнул разом, во всю силу, и сцена заиграла всеми цветами. Теперь уже нельзя было заметить, как облезло и обветшало это театральное хозяйство, не видавшее кисти лет пятнадцать. Из колонок зазвучала песня конферансье из мюзикла Cabaret — ею Мадам открывала свои вечера ещё в те времена, когда слово «варьете» произносилось без оттенка сожаления.

Открытие было старо до неприличия.

Впрочем, и сам театр — тоже.

Зал опять пустовал. Зрителей набралось человек сорок, не более. Но Мадам играла так, словно свободных мест не осталось вовсе. Она всегда так играла. Некоторые привычки переживают и успех, и здравый смысл.

Платье на ней было сшито искусно, однако годы не щадят ни людей, ни материи. Кружево местами расползлось, блёстки потускнели. Сам театр выглядел примерно так же: усталый, растрёпанный, застрявший где-то между прошлым и забвением.

Травести-номера Мадам с шутками времён восьмидесятых и пародиями на Нану Мускури давно вышли из моды. Но она пела и танцевала с упорством человека, который отказывается признавать поражение.

Микрофон шипел и временами отзывался противным свистом обратной связи. За пультом сидел студент — молодой человек с видом человека, попавшего сюда по ошибке. За работу ему платили бесплатной выпивкой и несколькими евро.

Публика собралась пёстрая. Кто-то приехал из других городов, двое или трое были иностранцами и не понимали ни слова по-немецки. Мадам давно привыкла и к этому. Как всегда, она гадала, каким ветром занесло сюда нынешних посетителей. На рекламу денег у неё не было уже много лет. Вероятнее всего, они просто набрели на варьете во время прогулки по Ку’дамму.

За занавесом между тем текла совсем иная жизнь.

Дафна, которой предстояло открывать программу, сидела в своей тесной гримёрке и сосредотачивалась перед выходом. Остальные артисты ждали за кулисами. Проходы были заставлены пыльным реквизитом — никому не нужным, но почему-то не выброшенным. На истёртом полу тянулись бесчисленные полосы старого скотча: когда-то они служили метками, потом о них забыли.

— Ну что там? Много набралось? — спросил Яннис, растягиваясь на тонком мате.

— Человек пятьдесят, от силы, — ответил Фредо, только что заглянувший в зал через дырку в занавесе.

Яннис легко скользнул в шпагат.

— Неудивительно. При таком-то вступлении.

— Эх, мальчик, — мягко заметил Фредо. — Мадам так открывала свои шоу ещё тогда, когда тебя и в проекте не было.

Молодой артист перекатился вперёд и одним движением вышел в стойку на руках. Его тело было выточено годами тренировок — ни одного лишнего движения, ни одного лишнего грамма.

— Вот именно, — сказал он вниз головой.

— Девятнадцать тебе, кажется? — вмешался Руфус, чуть резче, чем намеревался. — Если ты так хорошо понимаешь варьете, открой собственное.

Вообще-то Руфус не любил подобных приёмов. Возраст — довод дешёвый. Но Яннис раздражал его самим фактом своего существования. Молодой, красивый, гибкий — он был полной противоположностью тому юноше, каким когда-то был сам Руфус.

Какое у тебя было самое провальное выступление?

Яннис предпочёл не отвечать. Он продолжил разминку, закинув ноги за шею. Фредо тоже промолчал — ссоры за кулисами никому не нужны. Он взял свои метательные ножи и привычно взвесил их в ладонях. Старые артисты доверяют рукам больше, чем памяти.

Руфус отвернулся и подошёл к занавесу. Через маленькую дырку он снова оглядел публику — людей, с которыми ему предстояло работать после Дафны. Со сцены почти весь зал был виден как на ладони.

Негусто… Хотя вон та белокурая мамаша вполне сгодится. Наверняка Гизела. Её можно взять для предсказания.

Боль в спине почти исчезла. Перед выходом на сцену адреналин всегда делал своё дело. Уже за одно это Руфус любил выступления.

Старика брать нельзя — из тех, кто любит подлавливать фокусника. Может, мужчину в красной рубашке… Нет. Похоже, немецкого он не знает. Такой не подойдёт.

На сцене Мадам как раз объявляла следующий номер.

— Дамы и господа, для меня большая честь представить вам особенного гостя с совершенно особенным инструментом.

Яннис закатил глаза. «Дамы и господа», «большая честь», «особенный гость» — всё это пахло таким нафталином, что хоть моль выводи. Тем не менее инструмент и впрямь был необычным.

Терменвокс.

Потому Мадам и поставила этот номер первым.

— Господа, позвольте пройти.

Руфус и Фредо обернулись. Дафна вышла из гримёрки и остановилась у кулисы, готовая к выступлению. Пианиста театр «Mes Amis» позволить себе не мог, поэтому играть ей предстояло под фонограмму. Для артистки её уровня это было унизительно.

Но, услышав своё имя и жидкие аплодисменты публики, Дафна всё равно просияла.

В зале никто не понимал, что за странный инструмент выкатили в центр сцены.

Однако, когда Дафна вышла под свет рампы — медленно, с величавым спокойствием, — публика вдруг притихла.

Некоторые вещи не стареют.

— Развлекайтесь, господа, — шепнула Мадам троим артистам, уходя со сцены.

В ту же секунду зал наполнили первые звуки терменвокса.

Дафна играла Somewhere Over the Rainbow.

Инструмент пел — иначе и не скажешь. Тонкий, почти человеческий голос плыл под потолком, и даже те, кто пришёл сюда случайно, невольно замерли.

— Ну, вы уж тут не подведите, — бросила Мадам через плечо и поспешила в гримёрку переодеваться. Она никогда не появлялась перед зрителями дважды в одном и том же платье. При почти пустом зале это выглядело особенно трогательно.

Руфус снова прильнул к дырке в занавесе.

Гизела, решил он окончательно. Такие всегда оставляют себе молоток на память.

 

 

 

 

Отправить