Способность совершать открытия – пожалуй, самая удивительная черта человечества. Когда любопытство ведет нас вперед, а мир раскрывает свои чудеса, мы обретаем возможность заполнить внутреннюю пустоту, превращая вопросы в ответы. Исследовательский дух неотделим от нашей сущности, и потому, несмотря на все опасности, мы продолжаем идти по бесконечно ветвящимся тропам познания.

История освоения окружающего мира – это летопись невероятной отваги, проявленной вопреки всем рискам и смертельным опасностям. Немудрено, что группам смельчаков, пускавшимся в такие авантюры, приходилось постоянно бороться за собственную жизнь. Так, в начале XVI века кругосветное плавание Фердинанда Магеллана стало трехлетней одиссеей, наполненной насилием, голодом и смертью. Зато Магеллану удалось впервые проложить курс вокруг земного шара. В ходе своего плавания он побил рекорд выносливости в открытом море, установил истинные размеры планеты, а в контексте европейского колониализма – заложил основы глобального социального и экономического обмена.

Моряки Магеллана хорошо знали, сколь высок был риск крушения. Если представление о плоской Земле уже и подвергалось сомнениям, то ее шарообразная форма до сих пор оставалась неподтвержденной, и мысль о «крае света» все еще пугала многих на борту.

И самому Магеллану, и его матросам было понятно, что любое опрометчивое предположение может в конечном итоге стоить очень дорого. Так оно и случилось: их ошибка привела к тяжелым последствиям. Они допустили критический просчет в определении сроков плавания и необходимых запасов провизии, проигнорировали угрозу массовых отравлений и потенциальные серьезные повреждения судов. Флотилия Магеллана состояла из пяти кораблей с экипажем из 270 человек, но в испанский порт вернулось лишь одно судно с восемнадцатью изможденными моряками, выжившими по чистой случайности. Самого капитана среди них не было – он погиб вдали от родины, сраженный отравленной стрелой, которая пронзила его ногу.

Четыре столетия спустя после плавания Магеллана карта мира обрела почти завершенные очертания – лишь Антарктида оставалась белым пятном – столь же безжизненным и неизведанным, как далекая планета. Англо-ирландский путешественник Эрнест Шеклтон приблизился к Южному полюсу – нижней точке Земли – ближе, чем любой из его предшественников. В 1909 году – с неопытной командой и без какой-либо государственной поддержки, располагая лишь средствами, полученными по частным займам и от благотворителей, – Шеклтон и его товарищи установили рекорд по продолжительности полярной экспедиции. Тем самым они открыли новые возможности для других исследователей.

Хотя Шеклтону не суждено было стать первым покорителем Южного полюса, именно он снискал глубочайшее уважение потомков. Ведь в отличие от многих, он ставил человеческие жизни выше исследовательских амбиций. Спустя год изнурительных переходов, когда каждый день требовал десятичасового напряженного пути на санях, команда едва преодолевала по несколько миль за сутки. Даже имея достаточно провианта, чтобы дойти до полюса, они не смогли бы вернуться к кораблю – запасов для возвращения не хватило бы.

Так или иначе, всего в 97 милях от триумфа Шеклтон, вместо того чтобы рисковать чужими жизнями, принял решение повернуть назад. «Мы сделали все, что могли», – записал он в своем дневнике. Во время этого отступления Шеклтон отдал свое последнее печенье (из тех, что входили в скудный паек) Фрэнку Уайлду, заболевшему члену команды. Тот позже напишет: «Этот сухарь стал дороже всех монет мира, и память об этой жертве навсегда осталась со мной».

Несмотря на неудачу, Шеклтон предпримет еще несколько попыток покорения Южного полюса. Долгие годы ходила легенда (впоследствии развенчанная), будто он разместил в лондонской газете Таймс такое объявление:

Если само объявление и носит анекдотический характер, символизируемая им жертва была совершенно реальной. В ту эпоху границы познания расширялись ровно настолько, насколько хватало храбрецов, добровольно обрекавших себя на немыслимые лишения.

Возможно, осознавая эти опасности, некоторые государства сочли нужным спонсировать и поощрять экспедиции первооткрывателей, и эти предприятия стали частью – словно некой игры – международного соперничества. Экспедиция Магеллана, например, с самого начала определялась политическими мотивами. Не получив поддержки от португальского короля, своего суверена, Магеллан отправился в плавание под флагом испанской короны, которая предложила свое покровительство на выгодных условиях. После гибели Магеллана командование принял испанец Хуан Себастьян Элькано. На обратном пути, когда отчаявшийся экипаж оказался на грани голодной смерти, Элькано предпринял рискованную попытку остановки на островах Зеленого Мыса – португальской колонии у побережья Западной Африки. Тринадцать посланных на берег моряков получили унизительный отказ от местного губернатора.

Охваченный гневом и разочарованием, но исполненный еще большей решимости доказать ничтожность Португалии и величие Испании, Элькано приказал сниматься с якоря. (Членов разведывательной группы пришлось оставить на враждебном берегу.) Когда же плавание было завершено, а миссия Магеллана выполнена, Элькано обратился к испанскому монарху – к тому времени уже императору Священной Римской империи и могущественнейшему правителю мира – со следующим посланием:

В конечном счете отважным первооткрывателям и их политическим покровителям суждено было даже покинуть пределы земного шара. Нам предстояло не просто изучать планеты – этим человечество занималось тысячелетиями, – но и ступить на их поверхность. После Второй мировой войны космическая гонка между США и СССР, ставшая продолжением геополитического противостояния, превратилась в соревнование за право первыми отправить человека туда, где никто и никогда прежде не бывал.

Безусловно, астронавтов можно считать первопроходцами, но ни один космический полет, подготовленный Москвой или Вашингтоном, не был авантюрной игрой человека собственной судьбой. Каждая такая миссия скорее представляла собой тщательно скоординированную операцию, сочетавшую дипломатические и военные аспекты, требовавшую колоссальных ресурсов, многолетней подготовки и масштабных научных изысканий. За последние семьдесят лет более шестисот человек преодолели земное притяжение. Некоторые из них не просто достигли космоса, но и вышли на орбиту, облетели планету и даже прогулялись по Луне. Так соперничество между США и СССР, едва не приведшее мир к ядерной катастрофе, открыло человечеству дорогу в космос.

Еще за век до наступления эпохи Великих географических открытий – так стали называть период раннего Нового времени, прославленный Магелланом, Васко да Гамой, Америго Веспуччи и их знаменитыми современниками, – морские амбиции Китая уже достигали невиданного размаха. Флот адмирала Чжэн Хэ эпохи Мин, известный как «флот сокровищ», превосходил по масштабам любые экспедиции, снаряжаемые западными державами. В состав этой грандиозной армады входили десятки – а порой и сотни – самых передовых на то время кораблей с многочисленными экипажами, состоящими из моряков, воинов, дипломатов и торговцев. Каждая из экспедиций адмирала длилась по два года. Пройдя через воды Тихого океана у юго-восточных берегов Китая, его корабли отправлялись на запад – к Бенгальскому заливу, Индийскому океану, Аравийскому и Красному морям и, наконец, к Суахильскому побережью на востоке Африки. Эти исследования растянулись почти на три десятилетия – с 1405 по 1433 год.

Экспедиции Чжэн Хэ, чьи мотивы и организационные принципы куда ближе к современным космическим программам США и СССР, чем к западным морским походам той эпохи, являлись не столько попыткой освоить неизведанные земли, сколько грандиозным воплощением имперской стратегии. Однако в этом кроется парадокс: те самые факторы, что гарантируют успех хорошо финансируемой государственной экспедиции, со временем могут стать причиной ее краха. Приоритеты меняются. Человеческое терпение довольно быстро истощается. Ресурсы, затраченные на «флот сокровищ», были столь велики, что политические группировки при дворе Мин начали осуждать финансирование этих миссий императором. Недовольство усугублялось управленческими промахами и стихийными бедствиями. В конце концов китайское правительство решило уничтожить или умышленно забросить свои лучшие корабли, заодно предав забвению бесчисленные записи о путешествиях Чжэн Хэ, чтобы никакой другой энтузиаст в будущем не попытался вновь увлечь правителя подобными проектами. Флот сгнил, и никто не строил подобных судов на протяжении 400 лет.

В США случилось примерно то же самое. Космическая гонка выиграна; конкурента, который мотивировал бы национальные усилия, не стало, в результате чего поддержка Вашингтоном космических исследований ослабла, а бюджет Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) был сокращен. В течение пяти десятилетий страна одну за другой теряла возможности в области пилотируемых полетов в космос. От амбиций единственной сверхдержавы, способной доставить человека на Луну, США сохранили лишь возможность пилотируемых полетов на низкую околоземную орбиту – а затем временно утратили и ее.

Космический престиж Америки удалось сохранить лишь благодаря частным компаниям, которые под руководством аэрокосмической компании SpaceX помогли стране восстановить свои позиции. Благодаря деятельности этой компании в научном сообществе зародилась революционная идея: наши соседи по Солнечной системе могут стать не временными исследовательскими базами, а постоянными поселениями. Столетие назад Шеклтон внес свой вклад в то, чтобы в дельнейшем человек сумел обосноваться на самой южной точке Земли. Сегодня кратером Шеклтона названа впадина, но находится она на южном полюсе не Земли, а Луны – на месте, выбранном для следующего шага в экспансии человеческой цивилизации.

Наличие альтернативных источников финансирования всегда играло решающую роль в успехе тех или иных научных исследований. В Европе времен Магеллана, если один монарх отказывал в поддержке, всегда можно было обратиться к другому. В начале XX века Эрнест Шеклтон, пытавшийся закрепить Южный полюс за приходящей в упадок Британской империей, столкнулся с аналогичной проблемой: в 1914 году, погруженная в тяготы Первой мировой войны, корона не могла выделить достаточных средств, вынудив его искать частных спонсоров. Появление коммерческих корпораций, объединяющих инвестиции и риски, создало принципиально новые финансовые механизмы. Остается только гадать, каких высот достигли бы Чжэн Хэ и его последователи, имей они доступ к подобным ресурсам.

На протяжении большей части истории Запада изучение мира ограничивалось географией – нашей планетой и ближайшими небесными телами. Постепенно, по мере освоения всех доступных пространств – суши, морей и небес, неизбежным стало смещение фокуса от внешних горизонтов к внутренним просторам мысли. Сегодня мы наблюдаем переход от эпохи физических открытий к эре интеллектуальных прорывов.

Развитие ИИ открывает новую главу в истории научных открытий. Там, где ИИ интегрирован в физические системы, роботизированные датчики берут на себя функции, которые раньше выполняли люди, что снижает риски для человечества и привлекает все больше разработчиков и инвесторов.

Кроме того, ИИ не знает страха, а потому его не пугают бескрайние просторы реальности. Он не испытывает неловкости или смущения, а значит, без колебаний терпит неудачи. При этом ИИ обладает уникальной способностью мгновенно адаптироваться к новым условиям. Его постоянная импровизация и эксперименты позволяют сохранять эффективность даже при высокой частоте неудач, сводя к минимуму риски для тех же самых инвесторов и разработчиков.

Современные прорывы в области ИИ создаются преимущественно частными корпорациями и предпринимателями, тогда как государства играют лишь вспомогательную роль спонсоров. Даже без активного государственного участия развитие ИИ, скорее всего, продолжит привлекать инвестиции из разных источников. Хотя на нынешней, еще ранней, стадии сохраняется потребность в человеческих ресурсах и общественной поддержке, в перспективе содержание исследований в области ИИ, вероятно, перестанет быть финансовым или политическим бременем для обществ, активно занимающихся внедрением машинного разума. В отличие от прошлых эпох, когда многие научные направления так и не реализовали свой потенциал, мы (при отсутствии непредвиденных обстоятельств) можем рассчитывать на непрерывную череду открытий в сфере ИИ – в том числе совершаемых с его же помощью.

Но даже частично преодолев прежние ограничения научного прогресса, ИИ по-прежнему не может полностью от них избавиться – особенно по мере роста его влияния на все сферы человеческой деятельности. Готовность демократических обществ к рискам и изменчивая природа глобальной конкуренции останутся ключевыми факторами в развитии ИИ. Это может привести к трем сценариям:

1) глобальной «гонке ИИ» с непредсказуемыми последствиями;

2) повторению печального опыта династии Мин с уничтожением «флота сокровищ» Чжэн Хэ;

3) поиску умеренного, сбалансированного пути развития.

Если оглянуться назад, кажется очевидным, что сфера открытий неизбежно должна была выйти за пределы физического мира – территории адмиралов, астронавтов и искателей приключений – и что круг исследователей должен был расшириться. Действительно, уже на заре цивилизации стал появляться новый – или если не новый, то совершенно особенный – тип ученого: полимат, человек-универсал.

Эти редкие умы, способные в совершенстве освоить множество сложнейших дисциплин, за всю историю человечества исчисляются лишь сотнями. Чему бы они ни посвящали себя – искусству, науке или тому и другому вместе, – всех их объединяла страсть к преобразованию или созданию целых областей знаний. Направляемые не столько душевными порывами, сколько силой интеллекта, они смело погружались в глубины человеческого познания и воображения – в просторы еще более безграничные, чем те, что осваивали исследователи физического мира.

К этим уникумам, способным постигать тайны Вселенной, относились со смешанным чувством благоговения и недоверия, видя в них колдунов или ложных посредников Творца. Такая репутация нередко приводила их к конфликтам с религиозными или политическими властями. В иных случаях их дар высоко ценили: под прямым покровительством властей они свободно проводили свои изыскания и щедро вознаграждались за достигнутые результаты.

В эпоху Золотого века ислама ученые искали пути развития и применения науки на благо веры. Ибн аль-Хайтам из Басры (на территории современного Ирака) сформулировал концепцию научного метода за пять столетий до ее появления у западных ученых эпохи Возрождения. В равной степени сведущий в геометрии, астрономии, оптике и психологии, аль-Хайтам также обладал глубокими познаниями в области гидравлики.

Именно это и привело его к конфликту с духовенством. Он заявил о возможности регулировать разливы Нила – природное явление, которое тогда считалось делом сверхъестественным, – после чего его пригласили на встречу с халифом в Багдад. Там его инженерные проекты были признаны противоречащими исламской теологии. В наказание за дерзкие взгляды и нестандартное мышление он был вынужден скрываться до самой смерти халифа.

Другие ученые-универсалы, такие как Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми – перс с территории современного Туркменистана, – добились большего успеха в тех областях науки, которым благоволили духовные деятели. Аль-Хорезми был назначен придворным астрономом и главой библиотеки «Дома мудрости» в Багдаде. Астрономия достигла новых высот при Аббасидских халифах, щедро покровительствовавших таким людям, как аль-Хорезми, за их прямой вклад в исламскую веру. Например, географические координаты священных мест, и главное – направление на Мекку, знание которого обязательно для исламской молитвы, были вычислены с небывалой точностью благодаря новым методам определения положения звезд.

Современники аль-Хайтама и аль-Хорезми находили все более творческие способы поддерживать дух открытий, укрепляя союз науки и религии и обеспечивая поддержку тем, кто обладал, по словам другого великого мусульманского эрудита той же эпохи Ибн Рушда (известного также как Аверроэс), «единством интеллекта». Это была эпоха, ценность которой отмечена не рациональными достижениями, как в европейском Просвещении, а расцветом глубокой религиозности.

За тысячи километров от Багдада – и друг от друга – китайские и индийские полиматы ориентировались не на божественную власть, а на интересы государственных структур, что обеспечило им особую близость к политике, достигнутую как через привилегии, так и через упорный труд. В XII веке на территории нынешнего Гуджарата советником короля Кумарапалы служил Хемачандра – «знаток всех знаний своего времени». Столетия спустя молодой император Великих Моголов Акбар Великий также продемонстрировал многогранность своего дарования: будучи выдающимся правителем, он одновременно достиг значительных успехов в архитектуре, инженерном деле и литературе.

Китайские мыслители не только прославились своими выдающимися интеллектуальными способностями, но и активно участвовали в делах двора, занимая должности советников, ученых-чиновников и высокопоставленных администраторов. Правительство было для них одновременно заказчиком и покровителем. В какой-то момент их как главных чиновников Астрономического бюро можно было застать за руководством разработкой календаря; через час они в кабинете императора уже могли давать рекомендации по повышению урожайности. Их отправляли с дипломатическими миссиями в соседние государства, им поручали создание грандиозных военных машин, и сам император прислушивался к их мнению в вопросах экономической политики.

Однако настоящей автономии у них не было, и терпели этих знатоков, лишь пока император нуждался в их услугах. В Китае политические интриги становились для гениев таким же препятствием, как религиозные ограничения в исламском мире. Уникальные умы, рождающиеся раз в поколение, оказывались во власти системы, которая изначально помогла раскрыться их талантам, но оставляла науку в подчинении у Сына Неба. Так, Шэнь Ко, интеллектуал эпохи Сун, был изгнан завистливым военным офицером, лишился императорской милости и оказался в изоляции из-за политического соперничества – как это ни парадоксально – с другим крупным полиматом династии.

Лишь единицам удавалось проявить себя в древности и Средние века на Ближнем Востоке, в Индии и Китае. Но только после эпохи Великих географических открытий начался этап систематических концептуальных исследований сначала в Европе, а затем в США – в период, который мы теперь называем эпохой Разума или Просвещения. Ренессанс XV–XVI веков подготовил почву для последующих четырех столетий, завершившихся началом эры ИИ – принципиально нового этапа интеллектуальных открытий.

В эпохи, предшествовавшие Просвещению, полиматам оставалось лишь служить высшей власти, будь то император или халиф. В отличие от них, многие деятели европейского Просвещения получили возможность относиться к своим открытиям не как к инструменту политических или религиозных интересов, а как к самостоятельной ценности. «Человек может сделать все, если захочет», – обращался итальянский эрудит Леон Баттиста Альберти к своим современникам, выражая веру в безграничность человеческих возможностей.

Однако для полноценных исследований одного лишь интеллекта, несмотря на его ключевую роль, недостаточно. Помимо готовности к риску ученым требуются ресурсы, благоприятная среда и надежные соратники – и в эпоху Просвещения эти три компонента стали более доступны. Правительства и объединения промышленников и торговцев, движимые интересом к практическому применению науки в военных и коммерческих целях, оставались активными покровителями ученых-универсалов Европы и Америки. При этом большинство исследователей сохраняли свободу выбора направлений работы. Даже когда власти пытались привлечь интеллектуалов на свою сторону или ограничить их свободомыслие, раздробленность Европы позволяла отвергнутым в одной стране найти пристанище в другой. Так, француз Франсуа-Мари Аруэ, более известный под псевдонимом Вольтер, провел значительную часть жизни в изгнании. Русский ученый Михаил Ломоносов в девятнадцать лет пешком отправился «изучать науки» из северной деревни в Москву, где получил начальное образование. Обучение он продолжил в Киеве, а затем в Германии – в университетах Марбурга и Фрайберга.

Важнейшим достижением стало формирование сообществ единомышленников – как в физическом, так и интеллектуальном пространстве, что стимулировало ученых к сотрудничеству и здоровой конкуренции. В прошлом гении часто работали в одиночестве, ограниченные временем и расстоянием. Без поддержки коллег они могли расширять границы познания лишь в пределах личных возможностей. Слабая связь между разобщенными исследователями разных стран вела к дублированию усилий: ученые не знали о работах друг друга и не могли опираться на чужие достижения.

Со временем доступ к точным, актуальным и качественно переведенным материалам позволил исследователям участвовать в сложных проектах, внося свой вклад не только в работы современников, но и в наследие прошлых поколений. К эпохе Просвещения мыслители научились не только преодолевать границы между дисциплинами, но и синтезировать разрозненные области знаний, создавая из них единое целое. Исчезло разделение на персидскую или китайскую науку – осталась наука как универсальное явление.

Такой подход к синтезу знаний из разных сфер ускорил научный прогресс и заложил основы «коллективного разума». В XX веке Манхэттенский проект в период Второй мировой войны наглядно показал силу совместного мышления: величайшие умы эпохи применили достижения теоретической физики для создания атомного оружия примерно за пять лет – срок, немыслимый для одиночек прошлого. Такие институты, как Принстонский институт перспективных исследований и корпорация RAND в Калифорнии, стали центрами притяжения для выдающихся умов.

Естественно, выдающаяся одаренность отдельных полиматов все же предопределяла их стойкое желание работать в одиночку. Одним из таких был американский изобретатель сербского происхождения Никола Тесла:

Но подход Теслы был скорее исключением. Научно-технический прорыв XX века сопоставим по своей мощи с кембрийским взрывом, дав человеческой цивилизации беспрецедентный импульс развития как по скорости, так и по масштабу преобразований, не имеющий аналогов предыдущих эпох. Объединив интеллектуальные ресурсы, ведущие исследователи получили доступ к принципиально новым инструментам познания. Совокупный эффект этого прорыва позволил преодолеть множество прежних ограничений. Цифровые коммуникации и интернет-поиск – плоды труда преданных науке умов – не только расширили границы научного сообщества, но и собрали воедино объем знаний, превосходящий познавательные возможности любого отдельного человека.

Однако важно осознавать существование принципиальных границ. Сколько бы мы ни совершенствовали конструкции наших «кораблей», предназначенных для покорения новых рубежей, и как бы ни объединяли выдающиеся умы в исследовательские коллективы, биологические ограничения и присущие человеку несовершенства остаются непреодолимым барьером. Наш земной срок строго ограничен. Мы зависим от сна. Нас неизбежно одолевает усталость. Мы нуждаемся в отдыхе и восстановлении сил. Даже в моменты наивысшей продуктивности наше внимание, как правило, способно фокусироваться только на одной задаче.

Вспомним Томаса Эдисона – великого изобретателя, соперника Теслы, который в конце XIX – начале XX века провел тысячи экспериментов для создания «практичной лампы накаливания». Эта работа заняла три года, хотя Эдисон параллельно совершенствовал телефон Александра Белла. Но даже с командой ассистентов путь к созданию лампы оказался чрезвычайно сложным. И сегодня разработка передовых технологий остается дорогостоящим, длительным и ресурсоемким процессом, требующим значительных политических и психологических затрат. Из-за высокой неопределенности результатов исследование ключевых рубежей – космоса, океанских глубин, земных недр – остается прерогативой крупнейших корпораций и богатейших государств.

Именно высокие риски придают открытиям особую ценность, возводя их в ранг выдающихся достижений.

Физик Джон фон Нейман, которого позже назовут одним из величайших умов XX века, признанный изданием Financial Times «человеком столетия», олицетворял веру своей эпохи в способность разума «покорить физический мир». С невероятной энергией он работал над математической теорией, созданием атомной бомбы и – что особенно важно – разработкой компьютера. Это последнее великое изобретение XX века, одно из тех, которые создавались еще преимущественно индивидуальными усилиями.

С такими титанами мысли, как фон Нейман, человечество, вероятно, достигло пределов возможностей не усиленного технологиями интеллекта. Универсальность талантов – явление исключительной редкости, ведь овладение даже одной дисциплиной требует колоссального времени. Когда потенциальный полимат достигает мастерства в какой-то области, у него обычно не остается ресурсов для других. Сегодня инновации чаще рождаются в командах, чем в сознании отдельных гениев-универсалов.

Однако интеграция знаний множества специалистов остается сложной задачей. Даже среди выдающихся интеллектуалов – а возможно, особенно среди них – избыток участников может препятствовать эффективному обмену идеями.

ИИ, в отличие от человека, становится идеальным полиматом. В исследовании границ познания он анализирует и генерирует огромные массивы данных с недоступной человеку скоростью, выявляя закономерности в бесчисленных измерениях и открывая неожиданные взаимосвязи. Как отметил социобиолог Э.О. Уилсон, ИИ способен объединить дисциплины в новое «единство знаний».

Подобно тому как достижения энциклопедистов Просвещения основывались на междисциплинарных связях, современный прогресс в машинном обучении стал возможен благодаря огромным массивам данных – коллективному интеллекту человечества, – которые ИИ делает доступными и применимыми.

Развивая эту аналогию, стоит отметить: неудивительно, что последние достижения в области ИИ основаны не на единой универсальной программе, а на интеграции множества специализированных алгоритмов – так называемой «смеси экспертов». Здесь проявляется принцип коллективного взаимодействия.

До сих пор масштабы научных исследований ограничивались количеством и способностями людей на переднем крае науки. За всю историю человечество вырастило лишь несколько тысяч первопроходцев и еще меньше подлинных универсалов. ИИ кардинально меняет правила игры как в изучении физического мира, так и в интеллектуальных поисках. Лишенный страха и сомнений, ИИ неуклонно движется к новым рубежам – туда, куда мы его направляем. Более того, ИИ, одинаково эффективный в исследовании масштабов космических далей и клеточных структур, не знает субъективности, физических ограничений и эмоциональных барьеров. При этом машины не требуют человеческих жертв – им достаточно лишь вычислительных ресурсов, которые мы готовы выделить.

В будущем уровень развития общества перестанет соотноситься с количеством гениев, которых оно способно объединить, чтобы поддерживать хрупкий механизм научного прогресса. Потенциал человечества больше не будет зависеть от числа новых магелланов или тесл. Сильнейшей нацией станет не та, что воспитала больше всего эйнштейнов и оппенгеймеров, а та, что овладела искусством создания и применения ИИ. Это меняет саму систему измерения национальной мощи, которая эволюционировала от территорий к ресурсам, затем к капиталу, потом к человеческому потенциалу – а теперь, возможно, к вычислительной мощности.

Более того, самообучающаяся машина неизбежно станет машиной, способной к самосовершенствованию. И последний вопрос: не окажется ли, что последнее изобретение ученых-универсалов – вычислительные технологии, расширившие возможности человеческого разума и через десятилетия приведшие к революции ИИ – в конечном счете заменит своих создателей?

С позиции ИИ все накопленные человечеством знания – словно архипелаг вулканических островов, разбросанных по бескрайнему океану. В центре каждого острова на этой воображаемой карте возвышается вулкан. По мере того как взгляд зрителя скользит вниз, к морю, очертания становятся менее четкими, границы – более размытыми, пока не растворятся в плавной береговой линии.

Представим, что для нашей мыслительной задачи из земных океанов откачали значительную часть воды. Тогда перед нами откроется грандиозный подводный ландшафт, прежде скрытый от человеческого глаза. Острова перестанут казаться изолированными участками суши, дрейфующими в океане, – в действительности это вершины гигантских подводных гор или вулканов, которые, поднимаясь со дна сквозь толщу вод, лишь слегка выступают над поверхностью.

И если каждый остров символизирует отдельную область человеческого знания, то вода между ними – это недостающие связи, которые необходимо обнаружить для целостного понимания Вселенной. Хотя мы уверенно исследуем ближайшую реальность, нам практически неизвестно, что скрывается за ее видимыми границами. ИИ способен изменить эту ситуацию.

Возьмем физику – квинтэссенцию научного знания. Если Исаак Ньютон объединил законы небесной и земной механики, а Майкл Фарадей и Джеймс Клерк Максвелл – электричество, магнетизм и оптику, то поиски «теории всего», которая примирила бы две фундаментальные, но пока несовместимые теории, объясняющие наше существование с противоположных концов реальности, продолжаются и по сей день. Речь идет об общей теории относительности, описывающей макромир и гравитационное взаимодействие, и квантовой механике, управляющей законами микромира.

ИИ может внести порядок в кажущуюся разобщенность наших знаний, выявляя связи между генетикой, лингвистикой, космологией и психологией подобно тому, как архипелаг имеет общее основание. Он способен даже преодолевать разрывы между несовместимыми на первый взгляд интеллектуальными традициями или системами убеждений.

Во многих дисциплинах мы выделили широкий спектр потенциальных истин, но многие из них вряд ли подтвердятся. На карте знаний эти гипотезы подобны точкам у береговой линии – не полное неведение, но и не окончательная истина. Направляя ИИ к таким пограничным областям, мы можем с максимальной точностью определить наиболее перспективные пути исследования. Перебирая, тестируя, анализируя и снова выбирая в быстрой последовательности ИИ способен оценить миллионы возможных решений. Именно этот метод (который мы подробнее рассмотрим в главе 5) позволил DeepMind от Google не только освоить древнюю китайскую настольную игру го на человеческом уровне, но и в той мере, в которой машина смогла передать свое понимание людям расширить наши представления об этой игре. В отличие от ранних шахматных программ, полагавшихся на метод «грубой силы», AlphaGo, изучив 30 миллионов ходов, продемонстрировала способность к абстрактному мышлению.

В этом смысле процесс обучения напоминает путь аспиранта-философа: годы интенсивного изучения формируют способность к глубоким рассуждениям. Подобно студенту на защите диссертации, DeepMind «обучилась» выходить за рамки заученного, выбирая в го ходы, которые, по ее оценкам, неизбежно приведут к победе. Более того, иногда модель ИИ выбирала ходы, которые за 4000 лет игры даже не приходили в голову человеку. Это стало возможным потому, что человеческий разум способен оперировать лишь четырьмя независимыми переменными одновременно, тогда как ИИ может обрабатывать бесчисленные вероятностные оценки в многомерном пространстве. Так ИИ получил доступ к принципиально новым идеям и впервые сделал их частью человеческого опыта.

Когда пользователь задает вопрос модели ИИ – например, вводя вопрос в ChatGPT, – он просит не просто найти информацию, как это делают традиционные поисковые системы, а синтезировать множество данных и на их основе сделать вывод. Работая в многомерном пространстве, система создает сложные представления информации, учитывая взаимосвязи внутри и между различными областями знаний. На основе этих сетевых структур она формулирует ответы.

Именно здесь проявляется удивительная способность ИИ: скорость и мощь LLM, освоивших колоссальные объемы данных. Поскольку точность ответов влияет на наши представления об истине, такие модели создают все более детальную «карту глубин» наших знаний.

ИИ, скорее всего, будет накапливать новые данные не только быстро, но и таким образом, что это откроет исследовательские перспективы. Играя в го, AlphaGo часто выбирала необычно открытые позиции. Некоторые модели ИИ, вероятно, научились предпочитать области с множеством вариантов, что позволяет гибко исследовать новые возможности.

Человечеству может быть трудно адаптироваться к этому новому способу познания, ведь нам пока неясно, будет ли этот процесс соответствовать нашему восприятию реальности. Возможно, нам потребуются инструменты, чтобы успевать за ИИ и направлять его. Или же мы создадим технологии, с помощью которых – неторопливо, как мы привыкли, – будем «перелопачивать грунт на дне того самого океана», тем самым расширяя наши скромные возможности познания. А может, решим вообще не выходить за пределы знакомого мира.

Существует и риск некорректного управления ИИ, который может накапливать знания разрушительными методами. Его способы открытий могут быть столь же мощными и хаотичными, как вулканические извержения, когда-то формировавшие наш мир. Словно новое извержение, ИИ способен разрушить старые представления, одновременно расширяя острова знаний. Он может даже сдвигать тектонические плиты на дне «океана», поднимая новые горы познания. Но поскольку эти знания будут оторваны от нашего опыта, они могут вызвать когнитивные кризисы, ведущие к более полному – хотя и не всегда желательному – пониманию реальности.

С другой стороны, если развитие ИИ будет соответствовать нашим целям, оно, подобно совершенствованию вычислительной техники, станет миссией, облегчающей все остальные задачи человека. Это возведет ИИ в ранг главной – или равной нам – силы во Вселенной, определяющей большинство значимых открытий следующего века. Оглядываясь назад, мы, возможно, осознаем, как мал был остров, который мы возделывали тысячелетиями, по сравнению с подводными рифами возможностей, скрытыми во тьме неведомого.