89. ЕБАТЬСЯ РАКОМ – ЭТО НЕ ИЗМЕНА
Однажды не было однажды.
Растаяло в воздухе.
Из бывшего однажды сложилось однажды не бывшем.
Но после вернулось, однажды вернулось однажды,
как ни в чем не бывало, явилось – не запылилось, и – вот.
Дирижер с режиссером, художник с прозаиком
вчетвером укатили на сером винтажном «мерсе» на дачу,
с длинным багетом во рту.
Увезли юную гардеробщицу с мокрыми подмышками
из московской консерватории на дачу с собой.
Увезли с собой на заднем винтажном сидении.
Из потрескавшейся, вроде как крокодильей кожи.
Увезли на дачу и поженились на ней.
Дирижер сделал ее дирижёркой.
Режиссер сделал ее режиссёркой.
Художник посадил на колени и сделал селфи.
Прозаик нашел у нее гардероб.
В кошмарный шторм, в ночную бурю и подмосковную
мглу, они купались в мелкой пузырчатой речке.
Прозаик стал вешалкой.
Художник – скотиной.
Поехали в ЗАГС.
Дружно гении женятся в ЗАГСЕ на юной гардеробщице
из подмосковного поселка Жемчужное Уебище.
Жемчужное Уебище Ярославской железной дороги.
Прозаик признал ее умной.
Режиссер – загадочной.
Полная тайн, ушла она с работы, перестала быть
гардеробщицей.
Однажды не было однажды.
Прощай, добрая тетя Валя, старшая гардеробщица.
Тетя Валя и буфетчик Павлуша из той же Московской
консерватории желают ей быть счастливой.
Бывшая юная гардеробщица стала ренессансной
моделью художника, богиней морей.
Она служит в театре помощником режиссера.
Она с дирижером объездила кучу стран.
В Нью-Йорке она покупает дорогой голубой бюстгальтер
с золотой застежкой.
Однажды она зашла в консерваторию к дирижеру.
Но вместо дирижера случайно встретила
буфетчика Павлушу.
Павлуша возмужал.
Ну как там твой прозаик? Он все еще того? про заик?
Павлуша смеется. Давится от смеха яблоком.
Она радостно, возбужденно лупит его по спине.
Режиссер снимает ее в художественной картине
«Дедушка и смерть».
Она там играет в роли внучки.
Однажды она приходит с нотами в консерваторию.
Павлуша отвел ее в подсобку в Зале Чайковского и среди
ведер и швабр угостил и облил шампанским.
Она смутилась.
Ноты смялись.
Ноты смеялись.
У нее плохо побрит лобок.
Павлуша хихикает: это что у тебя, родная, за манда?
Бриться не умеешь?
А гении, отвечаю, любят, когда полубритенько.
Она призналась, в сердцах схватившись за сиськи:
гении ей опротивели.
Смотри, сиськи не оторви, соски еще пригодятся,
шутит любовник Павлуша.
Старшая гардеробщица тетя Валя с театральным
биноклем в руке что-то на ухо шепчет дирижеру.
Дирижер – художнику.
Художник – прозаику.
Прозаик – режиссеру.
У режиссера от возмущения встал хуй.
Сначала бывшая юная гардеробщица все отрицала.
Однажды не было однажды.
Бывшее скрылось за небывшим.
Павлуша помог ей себя осознать.
Однажды было не однажды.
Она сдернула с себя желтые трусики с рыбками.
Она будет заниматься парусным спортом.
Мужчины – парусники.
Так веселее.
Гении спрашивают: он вдул тебе, этот Павлуша?
Однажды она ответила нет.
Однажды – да.
Однажды – нет.
Нет, говорит, у него в меня не пролез.
Слишком толстый.
Только невинные подмышки мои вспотели.
Нет, задумчиво вынул Павлуша, я в презике ни хуя
не чувствую!
Ага, догадался дирижер, буфетчик сначала вставил,
потом вынул и ничего не почувствовал.
Догадливый, блядь, гений, – наискосок подумала
предводительница парусного флота.
Ебаться раком – это не измена.
Однажды не было войны.
Художник рвет и съедает ее портрет.
Прозаик требует извинений.
Хуй тебе, говорит она.
У нас с Павлушей ничего не было.
Однажды не было однажды.
Так повалялись, пообнимались.
Петтинг.
Нет, было что-то.
Я ласково пососала.
Может, и было.
А что, нельзя?
Тетя Валя, конечно, сука.
Ворвалась, когда я уже ноги бесстыже задрала.
Павлуша даже фонарик на телефоне зажег, чтобы меня
рассмотреть как невидаль. «У тебя не пизда, а розовая
поросятина», – похвалил меня Павлик.
Вы чего это тут делаете? Ну-ка подайте мне швабру!
Мы с Павликом-Павлушей – давай хохотать.
Хохотать с Павлушей.
Хохотать с Павликом.
Но я не кончила.
