У канцлера Германии, правившей страной 16 лет, я заметил очень теплую, как пирожок, приятную ладонь. Я пожал ей руку еще задолго до войны в Москве на приеме в красивой резиденции немецкого посла на Поварской. Народа на приеме было премного, в основном немцы, ощущалась эксклюзивная атмосфера чинопочитания (не такая противная, как в среде русских чиновников), когда все, по-праздничному разодетые, с бокалами рейнских вин, были счастливы быть с ней в одном зале. Опытные дипломаты ее страны организовали нашу tete-a-tete встречу таким образом, что она носила полуофициальный, а точнее частный характер. После нескольких неудачных попыток приблизиться, мы все-таки оказались рядом, хозяева резиденции напомнили ей, кто я такой, и в какой-то момент мы прижались к стенке в углу зала, как злоумышленники. Гости-немцы с открытой ревностью рассматривали меня, слишком тесно стоящего с правительницей Германии. Для начала, как я сказал, я пожал ее теплую ладонь и тихо начал разговор по-английски. «Русский», – предложила она одним словом. Я перешел на русский. «Россия – это не Пончик», – сказал я без лишних предисловий. Она посмотрела на меня с благосклонностью большого знаменитого человека и промолчала. Я понял, что произнес либеральную фразу, в которую, произнося ее, я окончательно перестал верить. Тогда я поправился: «Россия – это не только Пончик… с дыркой». На это она тоже ничего не ответила, но посмотрела на меня с женской милой хитрецой. Эта немецкая хитреца и была сутью встречи. Мы вышли из угла. Разговор состоялся.

За годы российско-украинской войны я стал хуже относиться к человечеству. Ведь еще совсем недавно японский историк объявил о конце истории со всеми ее несчастьями, а вот вместо конца началось новое варварство.

Единства мнений по поводу войны нет ни в Европе, ни на других континентах. На коллегии Министерства обороны прошло сообщение, что на войне уничтожен миллион украинцев. Цифра, видно, завышена, но главное не в ее точности, а в радости по поводу потерь противника. И патриарх, и Пончик, и вся команда торжествуют. Но моя тема конкретна. На примере парадоксальных исторических взаимосвязей России и Германии понять, что Россия – не Европа, она готова брать у Европы новейшие технологии, но ценности настолько разные, что дружба в секунду может стать враждой, личные симпатии на новом историческом повороте превращаются в ненависть.

Если бы не сегодняшняя война, я бы не стал употреблять брутальную русскую поговорку 18-го века. Автором считается главнокомандующий Суворов, он утверждал на все времена: Что для русского хорошо, то для немца смерть. Поводом для поговорки стал анекдот: русский солдат выпил чистый спирт и возрадовался, а немец-ветеринар думал, это водка, выпил спирт и умер. Русский побеждает немца в молодецкой удали, что является главной русской победой. Подвиги русского богатыря, готового на всё, – основа русского духа. А такой дух противен рациональной, разумной Европе, она не тонет в том мракобесии, при котором на людях и смерть красна видится как прогресс человечества.

И когда как не сейчас, когда с Европой русский мир ведет беспощадную войну, поговорить о парадоксе русско-немецких отношений, которые исторически всегда строились на диссонансе, их не должно быть, но они есть.

Немецкий мир отвечает за порядок в многополярности, а русский мир – за беспорядок в самодержавной безальтернативности. Но есть некое подрациональное пространство, где немцы и русские понимают друг друга. Причем в разных сферах. Немецкая бюрократия веками правила в России, царский дом был не только родственно связан с немцами, но и обладал 34 года немецкой императрицей Екатериной Второй. Русские, как известно, для немцев имеют особое слово – не германцы, а те, кто немые, по-русски не говорившие, но близко в той же Москве в немецкой слободе веками державшие свои бизнесы.

Столько уничтожили друг друга – не сосчитать. А после войн опять немец находит деловые, культурные, бытовые, романтические отношения с русским. Без Гёте и Канта русская культура не полностью бы состоялась. Без Шиллера не было бы взлета молодого Достоевского, без Новалиса русский романтизм шел бы не с той ноги. Без Ницше не было бы у нас философии Серебряного века. Не было и русской революции Ленина без денег немецкого генерального штаба. Без связки Молотова и Риббентропа не была бы возможной Вторая мировая война. Гитлер стал исчадием ада для русских, русские «помогли» со стеной в Берлине, но немцы без Горбачева не смогли бы ее уничтожить.

На таком историческом фоне, конечно, звучат банально беседы недавнего канцлера Меркель с Пончиком. Канцлер жила иллюзией того, что взаимный интерес «газ-труба» имеет большую перспективу. На самом деле все было не так. Пончик быстро увидел себя лидером русского мира, а русский мир – лучшим из миров. Отчасти это напоминало Советский Союз, но если коммунистическая мечта могла быть безграничной, каждый мог ей заразиться, то русский мир – изначально внутренняя война с ценностями Запада. Мюнхенская речь Пончика 2007 года о многополюсном мире – это уже агрессия, хотя пока что словесная. Но помимо деклараций важное место в русском мире имеют неповиновение, хулиганство, неуставные отношения. Пончик, по легенде, опаздывает на важное совещание G8 на сорок пять минут, он решил сначала выпить свое любимое немецкое пиво (вот что ужасно общее у меня с Пончиком – любовь к пиву Radeberger). В подсознании Меркель обнаружилось место материнской по своему характеру вине – ей нужно было бы принести пиво после встречи. Пончик постоянно начеку. Следит, чтобы все относились к нему серьезно, чтобы не было повода для обиды. И он был рад материнскому подсознанию канцлера. Или инцидент с любимой черной собакой Пончика, которая могла укусить Меркель. В русской мечте укусить немку порой важнее, чем государственный интерес «газ-труба». Все эти подробности поведения – предтеча войны. А вот с немецкой стороны мелочи оставались неприятными, но мелочами, а главное то, что Кремль – надежный экономический партнер. Меркель считала, что другие способы получения газа будут дороже. А это не даст ей возможности обладать большинством в парламенте, и никто не хотел перестать говорить с Россией. Какая близорукость! Русские подробности постепенно ведут к войне, по сравнению с которой, стоящей сотни тысяч разорванных в клочья трупов, цены на газ-нефть – мелочь, но Меркель не представляла до последнего момента, что война возможна, что Кремль решится на безумие. Сначала война казалась самому Пончику блицкригом, она окончится через три дня на Крещатике парадом победы. Но когда этого не случилось, хозяин большой черной собаки отказался от переговоров, вместо них началась бойня. Померкло материнское подсознание.

Вот наконец причина всех зол. И в русском, и в немецком национальном характере есть особенность: дойти до сути. Не останавливаться на полпути. В этом отличие, например, от французского savoir vivre, где сущность в форме. Но немецкая суть стремится быть рациональной. Было, конечно, время нацистской истории, которая странствует в мифологии, но рациональная суть – основа сегодняшней Германии, несмотря на разные нарушения. А вот в русском мире движение к сути – это удаление от рациональных интересов, любимое пиво важнее совещания G8. Для русского дойти до сути – значит укусить чудо жизни.

И если говорить о подлинном диалоге Германии и России, то это не разговор мастера с подмастерьем. Да, в России лучшие сапожники были немцами. Все аптекари русской империи – тоже. А вот в творчестве такой диалог возможен, и он был. Между Рильке и Мариной Цветаевой.

Источник любви Рильке к России – его подруга, немецкая писательница Лу Андреас-Саломе (Lou Andreas-Salomé). В год и весенний месяц рождения моей бабушки, Анастасии Никандровны, в апреле 1899 года они отправились в Москву на Страстной неделе. Разочарованный в «суетном» Западе, Рильке восторгается русской Пасхой: звон колоколов, толпы паломников, тысячи свечей, вкусные куличи: «Впервые в жизни мной овладело невыразимое чувство, похожее на “чувство родины”», – признался он. «Вот она, страна незавершенного Бога!» – решил поэт. Немудрено, что позже он стал поклонником Марины Цветаевой.

Разумеется, такие восклицательные знаки взволновали Цветаеву. «Вы – воплощенная поэзия, должны знать, что уже само ваше имя – стихотворение... Я жду Ваших книг, как грозы, которая – хочу или нет – разразится. Совсем как операция сердца. Каждое стихотворение (твое!) врезается в сердце и режет его». Не только ее стихи, но и письма грохочут словами: «Чего я от тебя хочу, Райнер? Ничего. Всего. Чтобы ты разрешил мне каждый миг моей жизни подымать на тебя взгляд – как на гору, которая меня охраняет (словно каменный ангел-хранитель!)».

В декабре 1925 года Европа отмечала пятидесятилетний юбилей Рильке. Он – враг «бездуховности» своего времени, хотя любому времени наиболее прозорливые современники присваивают бездуховность: «Рильке не есть ни заказ, ни показ нашего времени, – он его противовес. Войны, бойни, развороченное мясо розни – и Рильке. За Рильке наше время будет земле – отпущено… В этом его современность», – чревовещала Цветаева. «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» – вслед за Рильке и его русский «ученик», Борис Пастернак, уклонился от своего, советского времени талантливой строкой.

У Цветаевой реальность и вещая сказка не раз сливались в трагедию. В 1917 году она родила дочку Иру. Отношения матери с девочкой не сложились. Недоброжелатели вспоминают, что Марина Ивановна привязывала малышку к ножке кровати, чтобы та не добралась до помойного ведра. После чего уходила со своей старшей, любимой дочерью из дома, накормить ее у друзей. В голодном 1919-ом году Цветаева отказалась от «скучной» работы и продажи имущества. Обе дочери были отправлены в Кунцево в детский приют. Когда мать навещала их, внимание и угощения доставались старшей дочери. Трехлетняя Ира умерла в приюте. Мама не пришла на похороны. В эмиграции она жила с мужем, Сергеем Эфроном, белым офицером, потом он превратился в агента НКВД. В 1939 году они вернулись в Советский Союз, он был ожидаемо расстрелян, а Цветаева в начале войны была эвакуирована на Волгу, работала посудомойкой, покончила жизнь самоубийством.

Рильке среди немцев (австрийцев) не одинок. Он был просто более радикальным в своем русском энтузиазме. Но идея глубоких доверительных бесед, безумных танцев, праздников, мистических откровений касалась многих немецких путешественников, которые иначесть России воспринимают как некие божественные каникулы.

Мне приходилось не раз встречаться в Москве с немецкими творческими людьми разных возрастов, от хиппи до крупных журналистов, режиссеров, продюсеров, писателей. Им и даже дипломатам, при всей их государственных обязательствах, полюбился русский творческий беспредел. Некоторые говорили мне, что именно в России им жилось «свободно», то есть жизнь согласовывалась с их желаниями. Конечно, попадались и те, которым был противен русский мир, они через силу работали в Москве, но поклонников русского мира было больше. При этом русский мир в либеральные времена перестройки и первых лет Пончика не отворачивался от Европы. Были, конечно, и антиевропейские настроения в философии и литературе, но они выглядели как экзотика, невидаль, евразийство казалось неопасным. Все стало меняться с трансформацией русского мира в самом Пончике, некоторые высокопоставленные либералы поменяли свою позицию, другие изначально были его единомышленниками.

В послевоенное время вернутся рассуждения о бесконечном воображении русского творчества, особом измерении его откровений, забудется, что в военную пору все это было перемазано кровью и связано с русской моделью равнодушия к смерти, о чем писал еще Лев Толстой.

Кто бы ни правил Россией и Германией дальше, национальные характеры немцев и русских не изменятся в обозримом будущем. Оба народа будут верны своим желаниям дойти до сути. Русский послевоенный мир, если в России случится полоса либеральной оттепели, станет источником новых творческих откровений. Насчет коллективной вины за войну в Украине на первых порах точно ничего не будет, но с переменой поколений все возможно по указке сверху; подобным образом Хрущев выступил против «культа личности» Сталина. Будущие немецкие путешественники в Россию будут общаться с ее населением со сложным чувством неприятия и любопытства, затем любопытство может со временем превратиться в желание вещих снов, новый Рильке встретится с новой Цветаевой.