Моя бабушка, Анастасия Никандровна, была розовощекой красавицей. Но и красавицам, бывает, случается разбивать чашки. Голубая чашка выскочила у нее из рук, упала на кухонный пол и разбилась, разлетелась на осколки, и только отломанная ручка лежала в стороне в своей бесцельной целостности.

Моя бабушка никогда не говорила: я разбила чашку. Она именно так и говорила: чашка разбилась. Как будто чашка могла разбиться сама по себе. Она, конечно, могла разбиться случайно, так, собственно, оно и было. Я представляю себе бабушку, которая в отчаянье, в каком-то порыве ярости (у нее был крутой характер) нарочно бы разбила чашку, но я не представляю ее решившей повиниться: я разбила чашку.

В этой разбитой чашке концентрируется понятие русской вины и категорический отказ от ее признания. В чем тут дело? Наверное, в том, что наказание за содеянное преступление в России не соответствует самому преступлению. Наказания всегда больше; оно, как тесто, лезущее из кастрюли, переполняет бытие. Почему больше? Не потому ли, что чашка в бедной семье – это ценность, а бедность – порок России? Если я уничтожил семейную ценность, я совершил семейное преступление и буду нести за него наказание, но откупиться, купить новую чашку я не могу – у меня нет для этого достаточно средств. Что касается бедности, то достаточно вспомнить парадоксальность ее жилья. Она жила на Моховой улице, географически в правом крыле музея Калинина. Это было так близко от Кремля, что просто ближе не бывает. Это было странное помещение. К музею Калинина оно не имело непосредственного отношения, это была как бы его пристройка. Несмотря на разительную близость к Кремлю, у бабушки в ее однокомнатной квартирке не было канализации. Вода была, вода текла из бронзового крана, а вот канализации не было. И не было уборной. За занавесочкой я писал в большое ведро. Потом все это выносилось во двор.

Итак, я перекладываю вину если не на другого, то на саму чашку – она выскочила из моих рук и разбилась. Вытеснение вины из сознания стало для русского человека автоматическим явлением. Из-за разбитой чашки он может потерять все. Обвинение в том, что ты разбил чашку, может перекинуться на все остальные сферы бытия. Недаром в русском бытовом разговоре очень часто оперируют понятиями «всегда-никогда».

«Ты всегда плохо моешь руки перед едой, ты никогда не здороваешься с моей половиной семьи».

Разбитая чашка – это в сущности путь к расстрелу. Ты можешь пройти его до конца, но можешь и сохранить себе жизнь – все зависит от произвола случая. Выталкивание вины вовне – русский национальный спорт. Брать ответственность за разбитую чашку может только дурак. Сильные люди не склонны просить прощения. Неужели никто из русских не извиняется, кроме интеллигентов? Нет, есть случаи, когда русский извиняется. Если в автобусе он наступит вам на ногу, он может буркнуть «извините», хотя может и не буркнуть.

От разбитой чашки до государственной измены – путь недалек. Бабушка в годы Большого террора работала в ленинградском «Союзфото», подбирала фотографии по просьбе газет. Раз она чуть не попала под нож: послала коллективную фотографию в газету, та ее напечатала, а на фотографии среди прочих – бородатый, очкастый, улыбающийся большевик Георгий Пятаков. Уже расстрелянный в 1937 году кротким карликом Ежовым. Выходит дело, ожил, что ли? Поднялся скандал. «А я что знала, что это он?» – оправдывалась Анастасия. Мой дедушка Иван Петрович, человек в пенсне, предложил мудрое решение: увольняйся немедленно, пока не арестовали. Уволилась. Обошлось, а могли бы и расстрелять.

По непостижимому полету черного лебедя моя бабушка, Пятаков и немецкий писатель-антинацист Лион Фейхтвангер оказались на минуту в одной виртуальной компании. Автор книги «Москва 1937», Фейхтвангер был на показательном Втором Московском процессе, который приговорил Пятакова к расстрелу. Писатель два месяца провёл в СССР, ласково был принят Сталиным. По заданию вождя печать книги сделана за одни сутки. Автор написал о Пятакове неприязненно: «Я никогда не забуду, как осуждаемый, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной, с рыжеватой, старомодной, трясущейся острой бородой, спокойно и старательно повествовал о том, как он вредил... Он объяснял, указывая вытянутым пальцем, напоминая преподавателя высшей школы, историка, выступающего с докладом о жизни и деяниях давно умершего человека и стремящегося разъяснить все обстоятельства до мельчайших подробностей, охваченный одним желанием, чтобы слушатели и студенты всё правильно поняли и усвоили».

Ну ладно Фейхтвангер… Ну целый ряд советских писателей в своих статьях приветствует смертельный приговор… Но вот, может, лучший русский писатель ХХ века, Андрей Платонов. Статья «Преодоление злодейства»: «Разве в “душе’’ Радека, Пятакова и других преступников есть какое-либо органическое, теплотворное начало, – разве они могут называться людьми хотя бы в элементарном смысле?»

И что это значит? А то, что Андрей Платонов – сталинский преступник, «совпис», инженер человеческих душ, вот бы его в наручниках вывести вместе с Фадеевым на «Московский процесс», о котором мечтал Владимир Буковский, за то, что воспевал палача и его казни. Пусть получит заслуженное наказание! А эти самые его так называемые «романы» «Чевенгур» или «Котлован» – это декорация, покаяние грешника. И хватит его, преступника, хвалить всем славистам мира.

В той же статье Андрей Платонов находит для уже нескольких советских поколений «общего отца».

При «общем отце», как известно, в годы Большого террора лучше было не признаваться в надуманном следователем преступлении. Арестантов били, пытали, пугали, что посадят, расстреляют всю семью. Кто кололся, не выдержав пыток, того расстреливали. Кто не кололся, тоже расстреливали. Но не всегда. Можно было счастливчикам отправиться в ГУЛАГ. Николай Заболоцкий прикинулся идиотом – и его пронесло мимо расстрела. Другой поэт, абсурдист Хармс тоже прикинулся сумасшедшим, но его не пронесло – расстреляли.

Зазвучавшая в перестройку тема покаяния быстро заглохла. Никто не хотел каяться. А что на Западе? Как насчет разбитой чашки? Получше несколько. Но и в России есть исключения насчет признания вины. В песне, одной из самых популярных, можно, оказывается, спросить: виновата ли я, что люблю? И ответить, что виновата во всем. Но это те безмерные спонтанные чувства, которые нахлынули на русскую женщину, и она не столько повинилась, сколько возгордилась.

Может быть, единственная вина, которую признает русский мужик за собой, это связка вина и вины – узел, который не разрубит ни церковь, ни государство. В остальном он порой угадывает тему морали, но она для него условна, что-то такое пришедшее из прошлого, как призрак, а жить приходится по-другому: «не объебешь – не проживешь». Мораль – удавка.

А вот современный киллер, пристреливая жертву, говорит: извини, ничего личного. Это особое состояние души, когда вместо того, чтобы убить за что-то личное, признаются в равнодушном, коммерческом убийстве. Отказ от вины – путь к выживанию, и моя бабушка, говорившая, что чашка разбилась, была в чем-то похожа на этого отстранившегося от личного преступления киллера, и, переворачивая тему преступления и наказания в спасительном для нее духе, она дожила до 96 лет и сохранила розовые щеки восемнадцатилетней девушки.

P.S. Дедушка, дедушка твой так тебя любил, так любил, а ты его не берег, он бы еще мог пожить…

Мой дедушка Иван Петрович Ерофеев умер от инфаркта в 1951 году. Мне было четыре года, я не помню его. Судя по фотографиям, он вместе со всей нашей семьей летом жил на даче в поселке Раздоры под Москвой, носил пижамные штаны, любил в саду кипятить воду на чай в самоваре с высокой трубой. Бабушка считала, что смерть помешала ему, бухгалтеру на железной дороге, получить орден Ленина. Помимо ордена Ленина бабушка создала целую легенду о том, что я был причиной смерти Ивана Петровича, носил ответственность за его смертоносный инфаркт. Эту историю бабушка рассказывала мне десяток раз, в ее глазах я был настоящим убийцей. Иван Петрович, простой человек с чувством юмора, по словам бабушки, рассуждал, что лучше всего на свете быть милиционером-регулировщиком: крутишь палочкой туда-сюда и никуда. Я же убил неслучившегося милиционера потому, что любил, хмурилась бабушка, забраться ему на шею и требовал, чтобы он меня носил по дачному участку и по лесу. Бабушке было важно найти виновника его смерти. При этом она любила меня – как это сочеталось в ней, сказать трудно, хотя в русском сознании все перемешано: вина, слезы, любовь, бывает, живут дружно.

P.P.S. А в самом конце жизни (дожив до перестройки) бабушка сказала мне, что Ленин был плохим человеком. Так что все свои беды она переложила на Ленина, всю вину за ее жизненные проблемы должен был нести Ленин. – Почему ты мне раньше не сказала, что Ленин – плохой человек? – Чтобы не испортить тебе жизнь. С ней было трудно не согласиться.