Моя мама его очень любила. В Зал Чайковского на его концерты приходила со мной с трепетом. Он на ее трепет отвечал достойно, улыбался серьезно-хитровато – фирменное выражение его лица. Он был скорее не тщеславным, а иерархическим персонажем. Как альтист и дирижер он относился к интуитивным интерпретаторам. В гостях в доме Шнитке он несколько скукоживался, однако держался при этом вполне достойно. Он был крепким мастером, пил много и регулярно, пропускал свои концерты без особых угрызений совести, но с музыкой был связан метафизически, помню, как он сказал о музыкальном озарении, которое почувствовал в Париже на концерте в ЮНЕСКО. Шнитке его потому, наверное, и выделял, будучи сам метафизическим человеком. Но метафизический размер Шнитке был несравним с озарениями альтиста, талант Шнитке был музыкально всеобъемлющим, а всеобъемлющий талант и есть гений.

В нулевые годы я с альтистом был дружен, мы обменивались как мелкими тайнами частного бытия, так и кое-какими творческими порывами. Он не раз спал по пьяни у меня дома в кресле, но по своей природе он был достаточно скрытным человеком, ну точно не российский рубаха-парень. Он смотрел снизу вверх на Никиту Михалкова и подчинялся ему как иерархически высокому лицу. Дружить с Никитой и со мной одновременно было неудобно. Однако в нулевые многое было еще позволено, и после моей с Никитой теледуэли альтист нас даже пригласил куда-то вместе, и драки не было, но моя победа над Михалковым была предвестием нашего расхождения. Оно произошло скрытно, после встречи Нового года у него на даче на Николиной Горе. В этом охлаждении сыграло роль мое спонтанное желание позвать на этот новогодний праздник гитариста с женой – прикольные песенки гитариста показались альтисту пошлостью со тлетворным духом. Он, значит, с Михалковым, а я с непонятно чем. Мы еще по инерции какое-то время оставались друзьями, но он со временем стал «исполнять» государственную политику, которая пригодилась ему для сохранения своего оркестра, как музыкального, так и жизненного.

Узнав, что альтист готов «отправиться в зону специальной военной операции», я понял, что начальство не может ошибаться. Когда-то давно на той же Николиной он на вечернем пикнике облил Пончика красным вином, случайно, конечно, и это было типа иерархического братания с начальником. Политику такие люди, как он, Гергиев, тот же Михалков, могут пригодиться.

«Конечно, скрипач гораздо лучше играет на скрипке, нежели стреляет и ползает в окопе. Не то, чтобы мы не хотим! Если надо будет, я сам пойду туда стрелять», – сказал альтист, назвав себя скрипачом, чтобы народу было понятнее его «звание». «Скрипач» назвал артистов, уехавших из России после начала войны с Украиной людьми без совести. «Это люди, которым больше нечего сказать дома, у них совести нет. Это дело каждого, я не могу осуждать человека, решившегося на то, чтобы потерять ценность всех прожитых лет собственной жизни. Что я могу говорить о том, кого любили в стране, а он взял и уехал? Я не думаю, что они все счастливы», – заключил альтист.

Из этих слов явствует, что он считает себя, соответственно, счастливым человеком с совестью. Не просто примазался к начальству, как многие, но и оправдал войну пафосно, с преувеличением, с возможностью самому стрелять. Другой творец, в долине кино, тоже из моих давних друзей, сказал по аналогичному поводу, что если государство много дало на музыку и кино, то пришло время подарки отдать назад.

Оппозиция отнеслась к словам альтиста с возмущением и иронией. Появилась мысль: «Конечно, военный гораздо лучше стреляет и ползает в окопе, нежели играет на скрипке. Но если надо будет – я сам возьму в руки скрипку и выйду на сцену».

Кто-то удивился позиции альтиста, которому Шнитке посвящал свои произведения, кто-то, напротив, уверен, что с альтистом все было ясно еще 20 лет назад, если не больше. А кто-то назвал его скотиной, бездарно испортившей себе некролог. Сказано прочувственно, но без связи с логикой.

РУВИ. Юрий Абрамович, на войне в общей сложности погиб миллион человек. Что вы на это скажете?

– Да ладно вам. Ужас какой!

Достиг ли наш альтист тех заоблачных высот, где политика не играет особенной роли и в конце концов забывается, прощаются грехи? Никто теперь не будет плевать в Караяна или в Хайдеггера. Если что-то изменится в России, альтист первым забудет свое желание пострелять. И дальше будет выступать как ни в чем не бывало.

Обычным людям некролог не изменить, а вот таким героям можно его и подчистить. Хотя все не так просто. Караян стал «Чудо-Караяном», так в 1938 году его назвал Геббельс. Рекламное лицо нацистской культуры, Караян открывал многие свои выступления гимном нацистов «Песней Хорста Весселя». В ноябре 2023 года руководство Ахенского театра решило убрать из фойе бюст Караяна, так как тот был теснее связан с нацистами, чем думалось ранее.

Михалков и мой бывший друг, нынешний «Чудо-альтист», – они на грани времен и заоблачных высот. Про некролог ничего определенного не скажешь. Но есть другое. Все знают про божью росу, что привидется тем, кому плюют в лицо. Но есть и божья моча. Боги не плюют на альтиста с чистой совестью, но поливают его мочой. Известно, что нельзя стрелять в музыкантов. А музыкантам стрелять можно? Руки от пьяни трясутся, очки, близорукость – хорош образ стрелка-пропагандиста.

В свое время Шнитке отказался (не без моей дружеской инициативы) от Ленинской премии. Чтобы не испортить некролог. В Амстердаме в 1992 году Ростропович сказал мне, когда мы вместе работали над постановкой оперы Шнитке «Жизнь с идиотом», о лабухах, относительно их интеллектуальных способностей. Про всех не скажу, но временами бывают, как с «Чудом-альтистом», провалы.

Но разве все дело в интеллектуальных способностях?

Возвращаемся к Хайдеггеру. В 1929 году этот философ, загорелый классный горнолыжник, кумир молодежи, утверждал, что человек – это «заместитель Ничто» и главная проблема у «заместителя», на чем строилась философская модель Хайдеггера, – ужас перед смертью. Весной 1933 года, уже с членским билетом НСДАП в кармане, тот же горнолыжник, став ректором Фрайбургского университета, заявил, что «сам фюрер, и только он, есть сегодняшняя и будущая немецкая действительность и ее закон». Хайдеггера трудно заподозрить в глупости. Но его слова о человеке как о заместителе Ничто не значат, действительно, ничто и звучат после его слов о фюрере, как пустое ведро, несущееся вниз по лестнице.