Я сначала думал, что я один такой, кто помнит, как после войны мальчишки играли в военные игры, и все хотели быть русскими, и никто – немцами. Тогда немцами мы назначали самых слабеньких и тупых, и если их было не уговорить, то приходилось пару раз дать по морде. Так вот в подмосковной Перловке я пошел купить апельсины для тещи и смотрю, на затоптанных ступенях магазина, как на паперти, сидит мужик в покосившейся шапке-ушанке. С седыми клочьями щек. Кругом сугробы. На улице мороз, конец февраля, а он сидит, горемыка, расставив ноги, не ботинки, а рвань, и держит в руках свой трепаный, раскрытый на странице с фотографией паспорт. Читаю: ему 82 года. Я полез за деньгами, дал ему. Разговорились. Он вдруг вспомнил свое послевоенное детство.

– Тогда никто не хотел быть немцами, а теперь там, – он махнул куда-то рукой, – в Киеве, никто не хочет играть за русских, мы для них как бы фашисты.

– Ты что мелешь, дед! – вскрикнул я. – Да тебя за такие слова сейчас закроют немедленно. Как тебя зовут-то?

Он тычет мне снова паспорт. Читаю: Марей Мареич. Фамилию прикрыл пальцем, наверно, случайно.