Зеркало в серебряной оправе

Это дело со счетами «Уайт и Уотерспун» оказалось невероятно сложным. Предстоит проверить двадцать толстых гроссбухов. Вот что значит быть младшим партнером! Однако это первое важное задание, которое поручили мне целиком, и нужно оправдать оказанное доверие. Но все необходимо закончить в срок, чтобы адвокаты получили результаты до суда. Нынче утром Джонсон сказал, что отчет должен быть готов к двадцатому числу. Господи боже! Придется разбираться, и, если человеческий мозг и нервы в состоянии выдержать подобное напряжение, я окажусь победителем. Это значит, мне предстоит сидеть в конторе с десяти до пяти, а потом еще работать дома с восьми вечера до часу ночи. Вот в чем драматизм жизни бухгалтера! Когда уже глубоко за полночь, когда весь мир вокруг спит, я сижу за столом и выискиваю в колонках недостающие цифры, которые превратят уважаемого члена муниципального совета в преступника, я понимаю, что моя профессия не такая уж и прозаическая.

В понедельник я напал на первый след растраты. Никакой охотник за крупной дичью никогда не испытывал такого восторга, как я в том момент. Но вот я гляжу на двадцать гроссбухов и представляю себе джунгли, через которые мне придется пробраться, прежде чем я настигну добычу. Работа нелегкая, но зато сколько азарта! Я видел этого толстого субъекта на обеде в ратуше: его красная физиономия блестела над белой салфеткой. Он смотрел на бледного тщедушного человека на другом конце стола. Он и сам бы побледнел, если бы знал, какое дело мне поручат.

Какую же чушь несут врачи, когда прописывают отдых, а об отдыхе и речи быть не может! Вот ведь ослы! С тем же успехом можно крикнуть человеку, за которым гонится стая волков, чтобы тот остановился, поскольку ему показан полный покой. Цифры нужно представить к назначенному сроку, и если я не успею, то упущу шанс, который дается лишь раз в жизни! Так что какой уж тут отдых! После суда отдохну недельку-другую.

Может, я и сам сглупил, что все-таки сходил к врачу. Но когда работаешь по ночам, становишься нервным и раздражительным. Ничего не болит, только голова пухнет, и перед глазами туман. Я думал, может, мне поможет бромид, хлорал или что-то еще, но бросить работу? Вот ведь чушь несусветная. Это как бег на длинную дистанцию: сначала не по себе, сердце выпрыгивает из груди, легкие прямо горят, но если хватит мочи продолжать, то приходит второе дыхание. Продолжу работать и буду ждать второго дыхания. А если оно не придет, дела все же не брошу. Две книги уже изучены, я на середине третьей. Хорошо же этот негодяй заметал следы, но я до всего докопаюсь.

Не хотелось снова идти к врачу, но пришлось. «Напрягаю нервы, так что и до припадка недалеко, и даже свой рассудок подвергаю опасности». Хорошенький приговор он мне выдал! Что ж, я выдержу напряжение, рискну и, пока смогу держать перо в руке, продолжу выводить старого греховодника на чистую воду.

Кстати, расскажу о странном происшествии, которое и заставило меня пойти к врачу во второй раз. Я скрупулезно записываю все свои симптомы и ощущения, поскольку они интересны сами по себе. «Любопытный психофизиологический случай», как назвал их доктор. К тому же я совершенно уверен, что, прекратившись, все они будут казаться смазанными и нереальными, словно видения в полузабытьи. Поэтому я записываю их, пока они свежи в памяти, хотя бы для того, чтобы отвлечься от бесконечных колонок цифр.

У меня в комнате стоит старинное зеркало в серебряной оправе. Его подарил мне один из друзей, большой ценитель антиквариата, а сам он, насколько мне известно, купил его на аукционе и понятия не имеет, откуда оно. Зеркало большое – три фута в ширину и два в высоту. Оно стоит у стены на боковом столике слева от письменного стола. Оправа плоская, шириной около трех дюймов, и очень старая. Слишком старая, чтобы определить ее возраст по клейму или какими-то другими современными методами. Стекло со скошенными краями чуть выступает вперед и имеет прекрасную отражающую способность, что характерно, как мне кажется, для очень старых зеркал. Когда смотришься в него, возникает ощущение перспективы, которого не дают современные зеркала.

Зеркало расположено таким образом, что, сидя за письменным столом, я не вижу в нем ничего, кроме отражения красных оконных занавесок. Но вчера ночью произошло нечто странное. Я уже несколько часов работал, делая над собой огромное усилие, и туман то и дело плыл у меня перед глазами, о чем я ранее жаловался доктору. Мне приходилось время от времени останавливаться и тереть глаза. И вот, в очередной раз протирая их, я случайно посмотрел в зеркало и увидел престранную картину. Красные занавески больше не отражались в нем, а стекло будто бы запотело, причем не на поверхности, где сверкало, как сталь, а в самой глубине. Эта туманность, когда я стал в нее всматриваться, начала словно немного вращаться то в одну, то в другую сторону, пока не превратилась в плотное белое облако с завитками по краям. Оно было таким реальным и осязаемым, что я, помню, даже обернулся, чтобы посмотреть, не горят ли занавески. Но в комнате все было спокойно. Ни звука, кроме тиканья часов, ни единого движения, кроме медленного вращения этого странного пушистого облака.

Потом дымка, дым или облако – называйте это как хотите – словно сгустилась и затвердела в двух точках, расположенных очень близко, и я осознал, скорее с интересом, нежели со страхом, что в комнату смотрят глаза. Я видел смутные очертания головы – судя по волосам, женской, – но они были очень размыты. Отчетливо были видны лишь глаза – темные, светящиеся, полные какого-то страстного чувства, ярости или ужаса – чего именно, я так и не разобрал. Я никогда прежде не видел таких живых и выразительных глаз. Они не были устремлены на меня, а смотрели куда-то в глубь комнаты. Потом, когда я выпрямился, провел рукой по лицу и усилием воли взял себя в руки, смутно очерченная голова растаяла в облаке, зеркало медленно очистилось, и в нем снова появились красные занавески.

Скептик, несомненно, скажет, что я заснул над своими цифрами и все случившееся мне приснилось. Но, вообще-то, по правде говоря, я никогда в жизни не ощущал такой ясности сознания. Даже глядя в зеркало, я сохранял способность мыслить критически и сказал себе, что все эти видения – химера, порожденная переживаниями и бессонницей. Но почему они приняли именно такую форму? Кто эта женщина, что это за страшные чувства, которые я прочел в ее прекрасных карих глазах? Они встали между мной и работой. Я впервые не выполнил намеченную дневную норму. Возможно, именно поэтому нынче вечером я не испытывал никаких необычных ощущений. Завтра надо очнуться во что бы то ни стало.

Все хорошо, работа заметно продвинулась. Виток за витком я набрасываю сеть на жирную тушу. Но если у меня не выдержат нервы, последним смеяться будет он. Зеркало, похоже, стало неким барометром моего психического состояния. Каждую ночь, прежде чем закончить работу, я вижу, как оно затуманивается.

Доктор Синклер (который, похоже, немного психолог) настолько заинтересовался моими рассказами, что нынче вечером пришел ко мне посмотреть на зеркало. Я обнаружил, что на оборотной стороне оправы выгравированы какие-то странные полустершиеся буквы. Доктор рассмотрел их в лупу, но ничего понять не смог. Он разобрал лишь надпись «Sanc. X. Pal.», но этим все и ограничилось. Он посоветовал мне убрать зеркало в другую комнату, но, в конце концов, что бы я там ни увидел, в его понимании это является лишь симптомом. Опасность же заключается в причине болезни. Убрать нужно было бы двадцать гроссбухов, а не зеркало в серебряной оправе, но это не в моей власти. Я уже на восьмом по счету гроссбухе – вот такой прогресс.

Было бы, наверное, все-таки разумнее убрать зеркало. Прошлой ночью я увидел в нем нечто из ряда вон выходящее. Однако все это представляется мне настолько интересным и увлекательным, что даже теперь я оставляю его на месте. Что же, черт подери, все это значит?

Было, кажется, около часа ночи. Я уже завершал работу и собирался проковылять к кровати, когда увидел ее прямо перед собой. Я, наверное, не заметил, как прошли стадии «затуманивания» и «конденсации», и вот она предстала передо мной во всей своей красоте, в страсти и тревоге, предстала отчетливо, словно наяву. Фигура у нее была миниатюрная, но вырисовывалась очень четко, так что в памяти у меня запечатлелись все черты лица и детали одежды. Она сидела почти на краю, в левой части зеркала. Перед ней присела какая-то туманная фигура, я смутно разобрал, что это мужчина. За ними клубилось облако, в нем двигались какие-то другие фигуры. Я видел не просто картину, я наблюдал реальную сцену из жизни. Женщина подается вперед, дрожа. Мужчина рядом с ней съеживается. Призрачные фигуры порывисто движутся и жестикулируют. Интерес рассеял все мои страхи. Было бы безумием уже увидев столько, на этом и остановиться.

Но я, по крайней мере, могу во всех деталях описать эту женщину. Она красива и довольно молода – на вид ей не больше двадцати пяти лет. Волосы у нее каштановые, очень густые, с золотистыми кончиками. На ней небольшая шляпка с плоской тульей и жемчужными украшениями. Высокий лоб, может слишком высокий для полного соответствия канонам красоты, придает властности и силы ее женственному лицу. Изящный изгиб бровей, тяжелые веки и эти дивные глаза – большие, темные, столь полные страсти, ярости и ужаса в сочетании с гордостью и самообладанием, удерживающим ее от полного безумия. Щеки ее бледны, губы побелели от боли, подбородок и шея изящны и округлы. Женщина сидит в кресле, подавшись вперед, напряженная и застывшая, окаменевшая от ужаса. На ней черное бархатное платье, на груди сверкает драгоценный камень, в складках одежды виднеется золотое распятие. Это дама, чей образ по-прежнему живет в старинном зеркале в серебряной оправе. Какое же злодеяние в нем отпечаталось, что и по прошествии веков человек, находящийся в соответствующем состоянии духа, способен ощутить его присутствие?

И еще одна деталь. С левой стороны подола ее черного платья виднелось нечто, что я сперва принял за смятую белую ленту. Затем, присмотревшись или когда мое зрение стало более четким, я понял, что это было: мужская рука, судорожно вцепившаяся в складку платья. Остальные очертания фигуры были слишком размыты, но сжатая рука отчетливо вырисовывалась на темном фоне, и ее отчаянная хватка намекала на какую-то трагедию. Мужчина был напуган, смертельно напуган, это я видел ясно. Но что его так испугало? Почему он вцепился в платье женщины? Ответ должны дать движущиеся на заднем плане фигуры. Они представляют опасность и для нее, и для него. Происходящее просто заворожило меня. Я больше не думал о своих нервах. Я все смотрел и смотрел, словно в театре. Но действие не развивалось. Туман рассеивался. Фигуры беспорядочно заметались. Зеркало снова стало чистым.

Доктор сказал, что мне нужно на денек отложить работу, но я не могу себе этого позволить, потому что хорошо продвинулся. Совершенно очевидно, что мои видения целиком зависят от нервного состояния. Вот сегодня я целый час просидел перед зеркалом, а результата никакого. День отдыха прогнал их. Вечером я еще раз осмотрел зеркало при хорошем освещении и рядом с таинственной надписью «Sanc. X. Pal.» смог разобрать какие-то геральдические значки, почти незаметные на поверхности. Они наверняка очень старые, поскольку почти стерлись. Я разглядел три наконечника копья, два вверху и один внизу. Покажу их завтра доктору, когда он придет.

Снова чувствую себя превосходно и уверен, что ничто не помешает мне закончить работу. Показал доктору значки на зеркале, и он согласился, что это элементы герба. Его очень заинтересовало все, что я ему рассказал, и он буквально устроил мне допрос, вытягивая из меня подробности. Забавно видеть, как он разрывается между двумя противоречивыми желаниями: одно – чтобы его пациент избавился от симптомов, другое – чтобы медиум (а он считает меня таковым) разгадал загадку прошлого. Он посоветовал мне отдохнуть подольше, но не очень возражал, когда я заявил, что это совершенно невозможно, пока я не проверю оставшиеся десять гроссбухов.

Три ночи прошли спокойно, день отдыха принес свои плоды. Мне оставалась четверть запланированной работы, но нужно поднажать, поскольку адвокаты уже требуют материалы. Я выдам более чем достаточно, хватит на сто пунктов обвинения. Когда они поймут, какой это скользкий, хитрый негодяй, я получу свою выгоду от этого дела. Фальшивые счета, подложные балансовые отчеты, дивиденды с несуществующего капитала, убытки, проведенные как прибыль, сокрытие расходов, манипуляции с наличностью – вот это список!

Головная боль, нервные подергивания, туман перед глазами, ломота в висках – все это предвестники беды, и беды скорой. И все же моя печаль не о том, что придут видения, а о том, что они могут исчезнуть неразгаданными.

Но нынче ночью я увидел кое-что еще. Скорчившийся на полу мужчина был виден так же хорошо, как и дама, за чье платье он ухватился. Он был смугл, небольшого роста, с черной остроконечной бородкой. На нем просторное одеяние из отороченного мехом дамасского шелка. Преобладающие оттенки – красные. Но как же он напуган! Он съежился, дрожит и с ненавистью оглядывается через плечо. В другой руке у него кинжал, но он слишком слаб, чтобы пустить его в ход. Я начинаю смутно различать фигуры на заднем плане. Из дымки выплывают свирепые лица, бородатые и темные. Одна из фигур страшнее остальных – этакий ходячий скелет со впалыми щеками и ввалившимися глазами. Он тоже держит в руке кинжал. Справа от женщины стоит мужчина, очень молодой, с льняными волосами и хмурым озабоченным лицом. Красавица смотрит на него с мольбой, мужчина у ее ног – тоже. Этот юноша, похоже, вершит их судьбы. Смуглолицый подползает поближе и прячется в юбках дамы. Высокий юноша наклоняется и пытается его оттащить. Вот что я увидел прошлой ночью перед тем, как зеркало очистилось. Неужели я никогда не узнаю, чем все закончится и как все началось? Это не просто игра воображения, я в этом уверен. Где-то, когда-то эта сцена была сыграна, а старинное зеркало лишь повторяет ее. Но где и когда?

Работа моя близка к завершению, да и пора бы уже. Я чувствую, как ломит в висках, ощущаю нестерпимое напряжение, которое предупреждает: что-то надвигается. Я заработался до крайности. Но нынешняя ночь последняя. Надо сделать над собой неимоверное усилие, закончить последний гроссбух. Я не встану со стула, пока не завершу дело. Я сделаю это. Сделаю.

Я справился. Боже мой, какое испытание! Сам не знаю, смогу ли все записать.

Для начала надо объяснить, что я пишу эти строки в клинике доктора Синклера, через три недели после того, как сделал последнюю запись в дневнике. В ночь на двадцатое января нервы у меня наконец полностью сдали, и я не помню ничего с тех пор до момента, когда три дня назад пришел в себя в этом мирном убежище. Теперь я могу отдохнуть с чистой совестью. Я завершил работу прежде, чем меня покинули остатки сил. Все расчеты в руках адвокатов. Охота окончена.

Теперь нужно описать ту последнюю ночь. Я поклялся закончить работу и так рьяно ею занимался, хоть у меня и раскалывалась голова, что не поднял глаз, пока не разделался с последней колонкой цифр. И все это время я проявлял отменную выдержку, поскольку знал, что в зеркале что-то происходит. Об этом кричал каждый нерв в моем теле. Подними я глаза – и вся работа насмарку. Так что я приковал себя глазами к работе, пока полностью ее не доделал. Потом, когда у меня нестерпимо стучало в висках и я, наконец, отложил ручку и поднял глаза, моему взору предстало поразительное зрелище.

Зеркало в серебряной оправе являло собой ярко освещенную сцену, на которой разворачивалась драма. Никакой дымки не было. Благодаря нервному напряжению я видел все чрезвычайно четко. Каждая фигура, каждое движение были прямо как в жизни. Подумать только! Меня, усталого бухгалтера, самого прозаичного из людей, с гроссбухами мошенника-банкрота на столе, судьба избрала стать свидетелем этой сцены!

Обстановка и фигуры были те же, но драма развивалась. Высокий юноша сжал даму в объятиях, она отстранилась и с отвращением посмотрела на него снизу вверх. Смуглолицего оторвали от ее платья. Дюжина свирепых бородачей окружили его и кололи кинжалами, похоже, все одновременно. Их руки поднимались и опускались. Кровь из него не текла – хлестала. Все его красное одеяние пропиталось ею. Он метался из стороны в сторону, пурпурно-алый, словно перезрелая слива. Но они продолжали колоть его, а из него так и била кровь. Это было ужасно, просто ужасно! Пиная ногами, смуглолицего поволокли к двери. Женщина обернулась, и рот у нее широко раскрылся. Я ничего не слышал, но знал, что она кричит. А потом, то ли из-за того, что от увиденного у меня не выдержали нервы, то ли из-за разом навалившегося переутомления последних недель комната вокруг меня закружилась, и пол начал уходить из-под ног. Больше я ничего не помню. Рано утром хозяйка обнаружила меня лежащим без чувств перед зеркалом. Очнулся я лишь спустя трое суток в клинике доктора Синклера.

Лишь сегодня я рассказал доктору о происшедшем во всех подробностях. Прежде он не разрешал мне говорить о подобных предметах. Слушал он меня с неподдельным интересом.

– Вы не соотносите это ни с какой известной исторической сценой? – спросил он, глядя на меня с подозрением.

Я заверил его, что совершенно не разбираюсь в истории.

– И вы понятия не имеете, откуда взялось это зеркало и кому раньше принадлежало? – продолжал он.

– А вы знаете? – отозвался я, потому что он спрашивал это явно не просто так.

– Это невероятно, – ответил он. – Но как еще можно объяснить случившееся? Описанные вами сцены наводили меня на определенные мысли, но теперь все вышло за рамки простого совпадения. Вечером я принесу вам кое-какие заметки.

Он только что ушел. Давайте я изложу его слова как можно точнее. Начал он с того, что положил мне на кровать несколько покрытых плесенью фолиантов.

– Можете ознакомится с ними на досуге, – сказал он. – Я тут сделал кое-какие заметки, которые вы можете подтвердить. Нет никаких сомнений, что вы видели убийство Риччо шотландскими аристократами в присутствии королевы Марии Стюарт, которое произошло в марте тысяча пятьсот шестьдесят шестого года. Описание женщины очень точное и подробное. Высокий лоб и тяжелые веки в сочетании с потрясающей красотой едва ли можно встретить у двух разных женщин. Высокий юноша – ее муж Дарнли. Риччо, как гласит хроника, «был одет в просторный халат из дамасского шелка с меховой оторочкой и красно-коричневые панталоны». Одной рукой он цеплялся за платье королевы, а в другой держал кинжал. Свирепый человек с ввалившимися глазами – Рутвен , только что оправившийся от болезни. Все подробности совпадают.

– Но почему я? – недоуменно спросил я. – Почему именно я из всего рода человеческого?

– Поскольку вы находились в подходящем нервно-эмоциональном состоянии. Потому что вам случилось оказаться владельцем зеркала.

– Зеркало! Значит, вы думаете, что это зеркало принадлежало Марии Стюарт и оно находилось в комнате, где все это случилось?

– Я просто убежден. Она была королевой Франции. Все ее вещи помечены королевским гербом. То, что вам показалось тремя наконечниками копий, – на самом деле лилии французского монаршего дома.

– А надпись?

– Sanc. X. Pal. – это сокращение от Sanctae Crucis Palatium. Кто-то отметил место, откуда это зеркало. Оно находилось во дворце Святого Креста.

– В Холируде ? – вскричал я.

– Именно так. Ваше зеркало из Холируда. Вы попали в удивительнейшую историю и уцелели. Надеюсь, вам не придется еще раз испытать нечто подобное.