1
6 ноября 1978 года.
Поезд «Москва-Пятигорск».
Вечер под гитару.
«…кукол снимут с ниток длинных,
И, засыпав нафталином,
В виде тряпок сложат в сундуках…»
«Машина времени», что ж ещё? Мы сидим, набившись в тесный отсек плацкартного вагона – окно, четыре узкие полки, столик, ещё две полки напротив, через проход. Колёса выводят свой вечный ритм. За окнами темным-темно, только впереди, у самого горизонта, россыпь тусклых огоньков – поезд подъезжает к Ростову-на-Дону. Будет стоянка, и обе учительницы заранее переживают: вдруг кто-то выскочит из вагона за пирожками, и отстанет от поезда?
Девочка из параллельного «Б» берёт гитару и поёт «Мы с тобой давно уже не те…» В вагоне жарко и душно, её куртка-стройотрядовка, вся в нашивках КСП-шных слётов, висит на крючке – родительская, надо полагать…
Мы с Женькой подтягиваем общим голосом – у нас уже давно получается действовать сообща так, что порой и не различишь, кто у руля. Да и неважно это теперь…
Одноклассники слушают молча. Я же растекаюсь в самой, что ни на есть глупой улыбке. Этот эпизод я тоже помню – чуть ли не первое моё знакомство с бардовской песней, если не считать куплета из «За тех, кто на земле» Городницкого, слышанный в раннем детстве от мамы.
Гитара переходит к Ритке Дымшиц. Что, «Лошади в океане»? Точно: стихи, кажется, Слуцкого, музыка Берковского, он тоже бард. У нас её пели не реже, чем Макаревича.
…может, ответить? А что, где наша не пропадала?..
«Щёлк-щёлк». Отсек плацкартного вагона того гляди, лопнет по швам, и кто в такой тесноте обратит внимание, что Женька Абашин прикрыл глаза и на пару секунд опустил голову? Все слушают, затаив дыхание. Голос у Ритули отменный – глубокий, сильный, мягкий. После школы она пойдёт в консерваторию, уже сейчас занимается с педагогами из Гнесинки.
…всё, допела…
– Рит, можно?..
Забираю инструмент.
– Ты разве играешь? – у Милады в голосе недоумение, смешанное с лёгкой обидой. – Почему раньше молчал?
– Да ерунда, летом пробовал побренчать…
Гитарист из меня ещё тот, но… стройотряды, КСП, потом Хоббитские Игрища, посиделки реконструкторов – нахватался. Обязательный минимум из полудюжины аккордов и двух баррэ.
Галина сидит напротив. В её глазах тоже удивление. Не ожидала от нас с Женькой такого.
Откашливаюсь – больше для солидности.
– Эта песня тоже о лошадях в море. Правда, транспорт «Глория» затонул в Первую Мировую, а тут куда более ранние времена.
…ну что, поехали?..
На круто посоленной хрупкой крупой
Вздыхающей палубе
Нас, крупами сдвинув, везут на убой
Гаральдовы баловни.
Оседланы наспех, в единый доспех
Щитами закованы,
Идем впереди низкопалубных всех
За драккаром конунга…
Ах, конунг, ты в помыслах бранных своих
Небес неизменнее.
Пока в парусах добрый ветер не стих,
Плюешь на знамения!
А те десять тысяч бедовых голов,
Что в плаванье проданы,
С норвежских фиордов, с шотландских холмов –
Лишь лестница к Лондону.
Рваный темп с постукиванием ладонью по деке непривычен для слуха – словно ритмичные взмахи вёсел вдоль бортов, увешанных круглыми щитами. И слова не все понятны – «конунг», «драккар», «фиорды»… Мода на викингов и скадинавику придёт ещё очень нескоро, только в конце девяностых, а с «Повестями древних лет» Валентина Иванова знакомы немногим.
«Но глаз лошадиный людского ясней,
Нам в счастье не верится.
Мы дремлем на досках и видим во сне
Птиц чёрных над вереском.
Не будет возврата из тёмной дали
Ни пешим, ни конному.
Вам всем отрядят по три фута земли,
И семь футов – конунгу.
Лишь берег, чтоб бегать, спустив стремена
Над мёртвыми – берег нам.
Ослепнет от слез твоя, конунг, жена
На пристани Бергена.
Ты думаешь – смерти страшимся? Чёрт с ней,
Для страха лета не те.
Саксонские стрелы летят не в коней,
А в тех, кто на их хребте…»
Ни звука, ни шороха – все захвачены суровой мелодией саги. О чём песня – тоже загадка, даже для наших учительниц. Кто сейчас вспомнит эпизод из «Айвенго», где говорится о набеге Гаральда Строгого, о шести футах доброй английской земли, обещанной ему саксонским тёзкой – тем самым, которому крепко не повезло всего через три недели при Гастингсе?
Но это, похоже, никому не мешает. В глазах ребят и девчонок – мерные взмахи вёсел, россыпи солёных брызг, отсветы низкого северного солнца на подёрнутых ржавчиной кольчугах и храп боевых лошадей, беспокойно перебирающих копытами в узких палубных стойлах.
«…прозрей! Осади многовесельный струг!
…По вереску летнему
Нас гонят Гаральдовы скальды на юг,
К их пиру последнему…»
Конечно, пришлось давать объяснения, вылившиеся в краткую лекцию по средневековой истории Европы. Обе классные не вмешиваются – слушают, в их глазах прыгают весёлые чёртики.
Чтобы избежать лишних вопросов вру, что текст песни – перевод с норвежского, найденный в каком-то толстом журнале. «Иностранная литература»? «Нева»? Нет, уже не вспомню, простите… И ты, Эжен, извини, песни свои ты ещё сочинишь и споёшь. Я же не собираюсь вылезать с ними на эстраду, даже на КСП-шном слёте! И слова с аккордами переписывать не стану, хотя Ритуля уже просит. Потом, потом… а там, глядишь, и забудется.
Хихикаю про себя – ну вот, начинаю выполнять пункты из «обязательного списка попаданцев». Плевать: душа просит песен, и их есть у меня. В конце концов – тварь я дрожащая, или право имею?
Слушатели тем временем требуют продолжения. Стоянка в Ростове-на-Дону позади, Галина с Татьяной Иосифовной тихо радуются, что всё прошло благополучно, никто из деток (это не ирония, они так к нам обращаются) не отстал.
– Ну, что вам ещё спеть? «Машину» не предлагать, и без меня есть кому.
– Блатняк! – требует Генка Симонов и вызывающе смотрит на учительниц. Галина недовольно хмурится, но молчит. Подход у неё такой: не давить и не навязывать.
Дворово-блатные песни у нас в школе были не в ходу. Я сам познакомился с ними гораздо позже и, помню, ещё удивлялся: как это такой мощный слой «народного фольклора» прошёл мимо меня? Гендос же появился в нашем классе всего год назад, переехал откуда-то из Капотни – заводской район, совсем другой жизненный опыт. На меня после сентябрьской стычки смотрит с пониманием и интересом, хотя я и стараюсь с тех пор избегать околоблатной лексики. В иное время он имел бы все шансы попасть в АУЕ, но в 1978-м до этого, к счастью, далеко. Нужен живой контакт, чего у Гендоса нет. И не будет: после восьмого класса уйдёт наш Генка в техникум, потом армия – пока однажды в Кабуле старший сержант Симонов, тянущий «срочку» в аэродромной обслуге, не сдёрнет из расположения в самоволку за сигаретами и бухлом. То, что от него останется, похоронят в закрытом гробу.
Но песни – дело другое, конечно. Блатняк? Будет тебе блатняк, Гена…
Звучат всем известные аккорды «Мурки». Гендос довольно ухмыляется и подтягивает: «…раз пошли на дело, я и Рабинович…»
Галина хмурится ещё сильнее. А мотив уже другой – в чём-то похожий, но не тот. Генка пытается подпевать, сбивается, умолкает, и я начинаю:
«Когда в дырявых башмаках, пройдя две сотни льё,
Я вышел к площади и думал сесть на паперть,
Чтоб из карманов парижан платить за ужин и жильё –
Я поднял голову, и был сражен ей насмерть.
Я даже рот раскрыл, поскольку забурлила кровь,
Я даже наземь сел: я был неосторожен!
Она срывала все замки со слова древнего "любовь",
И в сердце мне вошла, как в кожаные ножны.
Она парила в небесах,
Она смотрела ласково
С улыбкой на немых устах –
Химера Нотр-Дамская…»
Это называется «слом шаблона». Гендос озадачен – что за дела в натуре, обещанное-то где? Галина, наоборот, расцвела – широкая улыбка, кивает с каждой строчкой. Девчонки тоже довольны, наконец-то о любви…
«Когда с товарищами я ходил в ночной налет,
Когда живыми выходили мы из битвы,
Когда в карманах пела медь, и отдалялся эшафот,
Лишь ей одной я посвящал свои молитвы.
Но раз усатый господин меня застиг впотьмах,
И мы сразились с ним у старого собора.
Я только раз взглянул наверх, но это был неверный шаг –
И я упал, и услыхал: "Держите вора!"
Она ловила лунный свет,
Она была изменчива –
Несущая мне сотни бед,
Химера бессердечная…»
Робкий шёпоток: «…это как у Гюго?» Скашиваю глаз – точно, Галка Блюмина, она у нас самая начитанная. И, пожалуй, самая романтичная. Хотя, в этом возрасте от недостатка романтики никто не страдает. Особенно – с такими учителями.
Милада смотрит на Женьку почти влюблёнными глазами. Цени, альтер эго, для тебя стараюсь.
«Пока неделя за неделею в тюрьме неслась,
И приближался час отправки на галеры,
Я на нее смотрел в окно, к железным прутьям прислонясь,
И повторял себе: "Любовь моя – химера".
Но даже в сказочных морях такой красотки нет,
И даже в Африке не знал бы я покоя,
Скучней нормандского коровника казался Новый Свет,
И потому я дёру дал из-под конвоя.
Она парила впереди,
И вывела к своим стопам
С душою демона в груди –
Химера с крыши Нотр-Дам…»
В проходе не протолкнуться. И верхние полки оккупированы, кто-то даже свисает с третьей, предназначенной для багажа. О, уже не один? Вот что значит – «песня нашла своего слушателя»!
"И потому я в этот город возвращаюсь вновь,
С худым карманом и в разорванной рубахе.
Сюда влечет меня судьба, и здесь живет моя любовь,
И обе вместе довели меня до плахи.
И вот стою с петлей на шее, и смотрю наверх,
Служа бродягам поучительным примером,
А сверху смотрит на меня и еле сдерживает смех,
И скалит зубы Нотр-Дамская химера.
Когда в аду, как всякий вор,
Я душу Сатане отдам,
Польет смолою мой костер
Химера с крыши Нотр-Дам…»
Вот чем, скажите, не блатняк? А что семнадцатого века – так мы об эпохах не договаривались.
– Жень, ты продолжаешь нас удивлять. – Галина довольно улыбается. – И где ты берёшь такие стихи? Это чьё?
– Так, одна поэтесса. – отвечаю. – В Ёбур… в Свердловске живёт, стилизует свои песни под старинные баллады. Только она мало кому известна.
…да, маме с папой да подружкам в песочнице. Лорке сейчас и семи нет…
– Чай кто-нибудь будет?
Это девчонки. В руках – гроздья стаканов, исходящих паром.
На всех не хватает, а потому стаканы (в штампованных МПСовских подстаканниках) передают по кругу. Горячо, кто-то обжигается и шипит.
– Ну что, застольную? Только уговор: подпевают все!
Осторожно отхлёбываю – мне, как исполнителю, отвели отдельный стакан. И впрямь, почти кипяток.
Откладываю гитару. Это надо петь а капелла. Желательно – хриплыми, сорванными голосами, стуча тяжелыми кружками по дубовой, залитой пивом и бараньим жиром столешнице.
Но, что есть, то есть. Не будем привередничать…
«Сэр Джон Бэксворд собирал в поход
Тысячу уэльских стрелков.
Сэр Джон Бэксворд был толстым, как кот,
А конь его был без подков.
Сэр Джон Бэксворд пил шотландский эль
И к вечеру очень устал.
Он упал под ель, как будто в постель,
И там до Пасхи проспал…»
– А теперь – вместе!
И снова, отбивая нехитрый ритм кулаком по столику, отчего пустые стаканы подскакивают и жалобно звякают ложечками.
«…Ай-лэ, ай-лэ, как будто в постель,
И там до Пасхи проспал!
Так налей, налей ещё по одной,
С утра я вечно больной…»
Поезд летит в ночь пунктиром жёлтых огоньков на фоне чёрного бархата. А из раскрытого настежь по случаю невыносимой духоты окна разносится по придонским степям хоровое:
«…и покуда пьёт английский народ,
Англия будет жива!
Так налей, налей ещё по одной,
Пусть буду я вечно больной.
И вечно хмельно-о-ой!..»
Сквозь толпу протискивается недовольная проводница. Нашим наставницам сообщают, что давно пора тушить свет, и вообще, вы беспокоите пассажиров. Это она зря – вагон целиком оккупирован двумя нашими классами, чужие здесь не ходят, хе-хе-хе…
Но спать действительно пора. Прибытие в пять-тридцать одну, встать придётся хотя бы за час – сдать бельё, привести себя в порядок (туалеты запрут незадолго до въезда в санитарную зону города), наскоро перекусить, собраться. Постели давно застелены сероватым вагонным бельём. Девчонки относят пустые стаканы проводнице, и мы по одному расползаемся по клетушкам плацкарта.
До Пятигорска – шесть часов.
