Глава 2. Дела семейные

Алексей шел по длинной улице станицы с командиром первого батальона Хлебниковым Вячеславом. Капитан сетовал на малое время для слаживания людей в подразделениях и на возникающие в связи с этим трудности. Шутки ли – за неполных три месяца с батальона да на целый полк скакнуть!

– Слав, да ты вспомни, у нас ведь все время вот так же было? – усмехнулся Алексей. – Вечно такие же трудности хоть при расширении роты, а хоть и в переходе с нее на батальон были. И ведь ничего, как-то же справились. Вы, главное, побольше молодых гоняйте, не жалейте их. Как там Суворов говорил? Пот кровь бережет, да? Ну, вот и пусть потеют наши новобранцы, зато целее потом в баталиях будут и не полягут по-глупому.

Впереди показался небольшой обоз, три крытые повозки тащили за собой понурые, усталые лошади.

– Тпрр, родимая! – крикнул кучер, натягивая вожжи. Сидящий с ним рядом человек в овчинном тулупе соскочил на снег. Что-то до боли знакомое было в его облике.

– Алексей, Лешка! – крикнул он и бросился вперед.

Егоров, раскрыв широко глаза, замер посредине улицы.

– Курт! Курт! – наконец завопил он и бросился навстречу с раскрытыми руками. Двое мужчин заключили друг друга в крепкие объятия и теперь стояли, тискали друг друга и громко порыкивали.

– А ведь крепок, чертяка! – покряхтывая, наконец, освободился от захвата друга Егоров. – Есть еще силушка, а, брат?

– Как и у тебя, брат! – со смехом произнес немец, потирая плечи.

– Ваше высокоблагородие, отставной сержант Елкин докладывает вам по прибытии в свой родной батальон! – крикнул хромой мужичок, приковыляв от повозок. – В пути были сорок ден, господин подполковник. Обошлось без происшествий. Обоз наш доставлен в место назначения весь в целости и сохранности.

– Потап Савельевич, ты?! – крикнул подполковник, обнимая инвалида. – Ну как же вы тут оказались-то, братцы?

– Господин подполковник, разрешите теперь по всей форме вам доложиться? – Курт скинул тулуп и предстал перед всеми в егерском мундире с нашитыми на нем золотыми галунами. – Младший сержант Курт Шмидт представляется подполковнику Егорову по случаю распределения в его боевой часть! Вот выписка из приказа по Днепровской армий, – и он протянул Егорову свернутый в трубочку лист.

– Вот те ра-аз! – проговорил ошарашенно Алексей. – А как же Егорка? Как же твое дело в поместье?

– Георгий есть уже совсем взрослый, ему целый три год, – со вздохом ответил немец. – Вот сей война нашей викторией закончится, и потом я к нему вернуться.

«А Курт-то сильно волнуется, – отметил про себя Лешка. – Вообще ведь без акцента разговаривает обычно, а тут вон как сбивается. Да и немудрено, после такой-то дальней дороги да после долгой мирной жизни в российской глуши и потом опять в армию попасть».

– Так, братцы, – тряхнул он головой, – а ну быстро рассказывайте мне все и прямо здесь! Ничего я не понимаю!

– Все есть очень просто, ваше высокоблагородие, – с легкой усмешкой проговорил Курт. – В российский губерний идет большой рекрутский набор для войны с Османский империй. Многий отставной офицер тоже сейчас возвращаться на служба из своих поместий. Я обратиться с ходатайством о направлении меня в войска через нашего генерал-губернатора. Благо он вторую подряд рессорную повозку у нас недавно заказывать и остаться весьма доволен наша работа. Так вот, он-то и поспособствовать мне в отправке в наш армий и даже написать рекомендательное письмо к главный квартирмейстер всей южной армий генерал-аншеф Меллер Ивану Ивановичу. Ну а наши ветераны, – и он кивнул в сторону Потапа, – не захотеть отпускать меня одного. Приготовленные три санные повозки мы загрузить самый разный полезный имущество и после Крещения отправиться в путь. На почтовых ямах много платить смотритель, к нашим повозкам скоро цеплять лошадей, и мы постепенно продвигаться сюда. Очень долгий дорога, много бардак и неустроенность, – поморщился немец. – Но мы, наконец, прибыть в Елизаветград и уже там встретить свой старый знакомый. Помните, Алексей Петрович, в Валахии быть такой ворчливый майор, а потом подполковник по фамилии Баранов?

– Сергей Николаевич, помощник барона фон Оффенберга? – уточнил Егоров.

– Точно так, – подтвердил Курт. – Вот он-то и помочь мне попасть на аудиенций к их высокопревосходительству, и теперь я целый младший сержант армии ее императорского величества! Направлен, господин подполковник, для прохождения службы в ваш егерский полк.

– Вот дела! – воскликнул Алексей. – Это просто замечательно! Тебя, друг, видно, само провидение ко мне нынче послало. Афанасьев Василий, конечно же, оружейник у нас отменный, но за тобой ему ну вот ни за что и никак не угнаться! А знаешь что, Курт?! – и Лешка с прищуром оглядел его снизу доверху. – Ты давай-ка, это самое, не мерзни! На улице вон какая холодина стоит, да еще и с ветерком. Надевай-ка быстро тулуп, а то, видишь ли, он совсем разнагишался! Будешь готовиться к сдаче экзаменов на первый офицерский чин. Они уже через три недели в Елизаветграде будут проходить. Тринадцать человек из самых грамотных капралов и унтеров наших уже второй месяц гранит науки грызут. Так что ты теперь четырнадцатым в этой команде будешь. Видишь, как хорошо, и число с тобой сразу удачное стало. Все-е! Все-е, я сказал! Разговор у нас окончен, сержант! – остановил он начавшего было возмущаться Курта. – У нас все-таки тут боевая часть, унтер-офицер, а не, понимаешь ли, деревенские посиделки. Так что ты это, особо-то не кукарекай, – и подмигнул Потапу. – Как нужно отвечать, когда высокое начальство нижнему чину приказание отдает?

Покрасневший Курт подобрался и громко гаркнул на всю улицу:

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Есть готовиться к сдаче экзаменов на первый офицерский чин!

– Вот та-ак, – протянул с лукавой улыбкой Лешка. – Хотя вот орать чуток потише можно было. Вон уже и караул из переулка с ружьями наготове выскочил.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, орать потише! – еще громче прогорланил тот, вытянувшись во фрунт.

– Вот ведь зараза такая упрямая! – буркнул Лешка. – Идите, братцы, идите, – махнул он рукой патрулю. – Мы тут с господином сержантом по душам беседуем. Потап, а ты садись в сани, – кивнул он Елкину, – и все за нами катите. А мы вот с этой врединой вдвоем в форт, в штаб полка пройдемся. Там уже я распоряжусь, и все ваше имущество у главного интенданта выгрузят. Вольно, вольно, господин сержант, – кивнул он Шмидту. – Считайте, что вы сейчас в увольнительной, а я ваш добрый товарищ. Ну-у, давай уже, Курт, рассказывай, как там, в поместье? Как Катарина? Как детки? Все ли у них хорошо?

– Да, Алексей, все живы и здоровы, – успокоил его немец, шагая рядом. – Они слать тебе свой горячий привет. Катарина написать очень, очень большой посланий, вот он, – и он передал Лешке большой пакет из плотной бумаги. – Она немного плакать, когда его передавать мне. Но потом сдержаться и просить сказать, что они все по тебе очень скучать и очень-очень любить! А еще, что не дождаться тебя в поместий и этим летом все равно приехать прямо сюда, на Буг. Но я думать, там все это и так будет прописан, – кивнул он на пакет. – В хозяйстве все хорошо, подсолнечный масло пользуется большой, просто огромный спрос и завоевывать все новый и новый рынки сбыта, крахмал тоже теперь покупать издалека. Каретный мастерская работать и давать приличный прибыль. Вся мука уходить на продажу уже в ноябрь месяц и оставаться только для своих нужд. Но это тебе растолкует в отчетном письме мой тесть, Иван Кузьмич, и еще устно сказать наш Потап. Они хорошо вместе сработаться и понимать друг друга. Я к ним в их дела не лезть, у меня и без того в мастерской и в поместной механике очень много дел быть. Всегда нужно что-то установить, настроить или сделать ремонт.

– Как же ты решился оставить-то все, Курт? – спросил друга Лешка. – Ты же так погружен в это был, да и сын все-таки там вдалеке остался?

– Я решился, Алексей, я решился, – прошептал он. – Мне быть очень не просто с этот решений, но я не мог оставаться в поместий, где мне все напоминать мой Варенька. Мне нужно время, а война, я думать, все сгладить. Катарина и твой сестра Анна великодушно оставить Гришеньку себе. Он к ним и так очень привязаться за все это время. Я надеюсь, ты не будешь против того, чтобы он жил в твоя семья?

– Ты дурной, что ли, Курт?! – воскликнул Егоров. – Он же мой крестник, балда! Забыл?! Ну ты чего такое говоришь-то?! Да я только рад буду, что сын моего лучшего друга в самом надежном месте теперь!

– Спасибо, друг, – вздохнул Шмидт. – Ты прости меня за этот нарушений субординаций и воинский порядок. Я больше никогда не позволять себе на людях столь непочтительный отношений к свой командир. На людях я есть только лишь младший сержант Шмидт.

– Ладно, разберемся, – хмыкнул Лешка. – Очень скоро, надеюсь, что не сержант, а самое малое – господин прапорщик и даже подпоручик Шмидт. И учти, Курт, Гришке будет полезно далее в жизни, что его батюшка – целый господин офицер русской императорской армии! А это, я тебе скажу, не шутки в наш такой непростой век. Статус, Курт, статус! – поднял он указательный палец. – Сам понимать должен! Кстати, имей в виду, у тебя тут кроме меня еще много друзей имеется. Милорадовичи и Войновичи сегодня ужин организовали. Как давнего и лучшего друга семьи, я приглашаю на него и тебя. Они все только рады этому будут. И Потапа с собой захватывай, и он ведь тоже свой! Вот и расскажете нам оба, как там в нашем поместье. Ты-то, я знаю, как бирюк все время в своей мастерской сидел, а вот Елкин с Ульяной и детворой частенько к моим в гости заходили. Писали про них в письмах. Вот и хорошо, хоть один человек за столом будет, кто нам все подробно о Катарине и о детях поведает. С тебя-то и три слова порою не выжмешь!

– Кушай, кушай, мой дорогой мальчик, – тетушка Антония погладила Курта по голове и положила из дымящего паром глубокого блюда несколько больших ложек мучкалицы (тушеной свинины в овощах). – И хотя бы еще немного сармы отведай, – на край тарелки легли два голубца, завернутого в виноградные листья фарша с копченым салом и квашеной капустой. – Вы так долго из студеного края к нам добирались, вон как в этой дороге исхудали.

Напротив Курта Йована так же подкладывала Потапу плескавицу (большая плоская котлета из рубленой свинины или баранины) и посыпала ее сверху смоченным уксусом луком.

– Дорогие, поднимем бокалы за здоровье тех, кого сейчас нет с нами! – провозгласил тост дядя Михайло. – И пожелаем, чтобы совсем скоро мы могли бы собраться вместе, вот так же, как и сейчас, только еще за бóльшим, чем этот, столом.

Женщины скромно пригубили красное вино, а мужчины выпили напитки покрепче.

В непринужденной обстановке задушевная беседа текла широкой рекой. Обсуждали дела семейные, новости из далекой России и местные.

– Николаевская совсем скоро будет разрастаться до приличного города, – поделился услышанным с Алексеем и Живаном дядя Михайло. – Мне это сам комендант Херсонской крепости Антон Станиславович недавно поведал. У его жены поздние роды были, весьма сложно они проходили, ну да ничего, как-то все же обошлось. Вот он-то и рассказал мне о том, что в столице, помимо нашего Херсона, принято решение о сооружении больших верфей и в этой вашей станице. Место уж больно здесь удобное, Лиман и море совсем рядом, русло Буга очень глубокое, а с верховьев реки лес можно сюда бревнами сплавлять. С учетом того, что из-под Очакова турок прогнали, теперь отсюда ушла и военная опасность. Черноморский флот наша императрица намерена отстраивать основательно. Поговаривают, что совсем скоро он ничем не уступит Балтийскому, а в чем-то даже станет его и превосходить. Край этот южный сейчас активно развивается, тут надо отдать должное организаторскому таланту Григория Александровича Потемкина. Великий государственный деятель этот князь, его кипучей энергии можно только позавидовать!

– Дядя Михайло, а как у тебя в госпитале дела? – спросил Войновича Живан. – Я слышал, ты там активно как военных, так и мирное население по лекарской части пользуешь?

– А как же, – кивнул тот, – никому у меня и никогда отказа нет. Я ведь при самом его основании, еще тогда настаивал, чтобы лечить в нем неимущих за казенный счет. Основную работу нам, конечно же, военные подкидывают, но и у рабочих адмиралтейских верфей тоже, знаете, всякое-разное бывает. А с наплывом в Херсон городских обывателей теперь и от них к нам обращений много.

– А как у тебя с врачами и с лекарями дело обстоит, дядя? – полюбопытствовал Милорадович. – Я почему тебя об этом спрашиваю, у нас в полку острая нехватка лекарей, а уж про врачей и говорить нечего. Должность врача только лишь неучем-коновалом можно будет закрыть. Так что на тебя у нас с Алексеем одна лишь надежда. Помоги нам, а, дядюшка? – жалобно смотрел он на Войновича.

– Так у меня и самого нехватка в образованных людях, – развел тот руками. – Я уже второй год бьюсь, чтобы открыть отдельную акушерскую и детскую больницу, но ведь нет хороших докторов и лекарей. Всех страждущих приходится в одном общем госпитале принимать. В России вообще с этим большие сложности, только лишь недавно, при Елизавете Петровне в Московской академии наук начали своих собственных врачей готовить, а то все только лишь иноземные были, ну или наши, но отучившиеся за границей. По лекарям немного полегче, их еще при Петре I в особых лекарских школах начали готовить. Но где лекарь, а где врач?! – задрал он вверх указательный палец. – Это же совсем разные уровни. Нда-а, вот и не хватает нам теперь в стране своих опытных врачей.

– Вот видишь, дядя, ты сейчас говоришь так, как будто бы всю свою жизнь здесь, в России, прожил. Можно сказать, государственными величинами мыслишь, – вил тонкую и хитроумную нить разговора Милорадович. – А армия – это ведь тоже часть государства, еще, к тому же, и защищающая его в кровавых сражениях с внешним врагом. А как же ей быть-то без хороших врачей да без лекарей? Ладно вот рота, ну пусть даже и батальон, там людей не так уже и много было. А вот теперь у нас в полку аж полторы тысячи душ имеется, а со временем, глядишь, и того больше будет. А случись какое серьезное дело, баталия, ну или приступ, скажем, и что же тогда, ранят, так лежи да помирай?

– О чем это вы тут секретничаете, мужчины? – к ним подошла с кувшином ракии Антония. – Опять, наверное, о своих военных делах? Забудьте вы хоть в этот вечер про них, давайте лучше мы все вместе песни споем, а Михайло нам на скрипке подыграет?

– Сейчас, сейчас, тетушка, обязательно споем, – пообещал ей Живан. – Мы сейчас дядю убеждаем в наш егерский полк хорошего врача дать, но у него, похоже, действительно с этим большие трудности. Ладно, как-нибудь уж и без него обойдемся, глядишь, если вдруг какая баталия, так и сами раны друг у друга будем перетягивать.

– Михайло! – в голосе тети появились такие несвойственные ее женственному виду стальные нотки. – В этом полку служат два твоих племянника, да считай что три вместе с Алексеем, нет, четыре, – указала она на Курта. – И еще множество добрых знакомых из тех, кто уже не один раз спасал нас всех от смерти. И тебе совсем не хочется им помочь?!

– Антония, дорогая, ну ты же все не так поняла! – с досадой воскликнул Войнович. – Я ведь вовсе даже и не отказывал в помощи ребятам. Просто, ты сама пойми, так быстро ведь такие дела не делаются. Для этого нужно все бумаги выправить, через канцелярию генерал-губернатора их пропустить, да много еще чего здесь проделать нужно. В конце концов, тут и самого человека нужно убедить, чтобы он перешел на службу в армию. Не силком же мне его туда гнать? Так что все это дело не быстрое.

– А ты знаешь, что их полк через два месяца в дальний поход пойдет? – переспросила у мужа тетушка. – Если, не дай Бог, с моими мальчиками что-нибудь там случится. Я тебе, Михайло, этого!.. – тетушка, резко вскочив со скамьи, бросила полотенце и вышла из комнаты.

Все разговоры разом смолкли. Вслед за Антонией вышли следом и все остальные женщины.

– Но я же не сказал нет! – покрасневший Михайло вздохнул и с кряхтеньем поднялся со своего места. – Живан, Живан, шкодник ты эдакий, вот с самого детства ты всегда был такой! Пошли теперь со мной, будем вместе твою тетушку успокаивать!

Через два дня небольшой караван из трех санных повозок готовился к отъезду в сторону Елизаветграда и дальше на север в Козельский уезд. Люди торопились поскорее выехать, март уже начал припекать весенним солнцем, и кое-где в степи даже появились первые проплешины.

– Потап, это тебе документы на беспрепятственный проезд по всему тракту, – Алексей протянул ветерану лист плотной бумаги. – А вот еще два документа на списанных со строевой службы солдат, рядовых Ефремова Ивана и Пономарева Илью. Доставите их в наше поместье, пусть они пока обживаются, а потом их к делу приставите. Парни они молодые, глядишь, и семьи смогут создать, еще детишками да хозяйством у нас обрастут.

– Доставим, ваше высокоблагородие, – кивнул Елкин. – И обжиться им поможем, и научим всему. А чего нет-то? Чать и сами в свое время вот так же с Карпычем туда ехали. Теперь-то в поместье совсем хорошо, скучно уж им там точно не будет. Так, на гербовой бумаге печати имеются, начальственная роспись везде проставлена, – проверял документы бывший каптенармус. – Все честь по чести, как и положено. Порядок, он ведь прежде всего!

– Может, все же возьмешь денег, Потап Савельевич? – в очередной раз переспросил старого солдата Егоров. – А вдруг твоих проездных вам не хватит на дорогу? Путь-то ведь неблизкий, а вас, вон, целых пять душ вместе с увечными.

– Не-не-не, – покачал тот головой. – Меня, Алексей Петрович, средствами в избытке снабдили, а вам тут деньги и самому завсегда будут нужны. Так, ага, ваш большой пакет у меня под тулупом, – похлопал он по груди, – на месте. Как только приеду в Егорьевское, то самым первым делом к хозяйке Катарине Николаевне побегу, передам ей ваше послание, ну и на словах все обскажу. А уже потом мы с Карпычем да с Иваном Кузьмичом будем вместе ваши наставления читать.

– Ну, в добрый путь, трогайте, братцы! – кивнул Егоров и размашисто перекрестил забирающихся в повозки людей.

– Потапка, Карпыча там обними да про подарок мой, гляди, не забудь! – выкрикнул из толпы провожающих Лужин. – Летом, ежели Катарина Николаевна соберется сюда, пущай теперь он ее сопровождает, с тобой-то мы уже нонче свиделись!

– И вина, горилки попили, – крикнул кто-то в толпе. Народ рассмеялся, а Федька возмущенно зашикал.

Кони стронули повозки с места, и они под мерный топот копыт заскользили на север, туда, где осталась половина Лешкиного сердца.

– Ваше высокоблагородие, так что прикажете нам со всем тем имуществом, что из поместья привезли, теперяча делать? – спросил Егорова полковой каптенармус. – Его все, как Александр Павлович и сказал, мы в особый, сухой, пороховой сарай поместили, и, пока вы команду не дадите, нам его не велено разбирать.

– Ну а чего же тянуть, пошли вместе туда, Степан! – кивнул подполковник. – Главного нашего оружейника только вот с собою еще возьмем, младшего сержанта Шмидта. Вот пускай он сам и поясняет, что там и к чему.

– Это есть бочки с подсолнечный масло, – похлопал по десяти ведерным деревянным емкостям Курт. – Три штуки, очень тяжелый, по одной в каждый повозка сюда ехать! Вот тут несколько мешков муки из самый тонкий помол. Здесь в двух закрытых кулях из кожи, чтобы в них не попасть влага, насыпан картофельный крахмал. Вы, господин подполковник, и сами в письмах рассказывали, какой это хороший средство при ранении для остановки крови и для обездвиживания сломанный конечность. Можно было и побольше в повозка положить, но тогда общий вес большой получаться. Так, тут несколько малый бочка меда. Здесь спиртус с Григорьевской винокурня. А вот теперь самый главный груз, – и он осторожно вытащил на середину сарая большой деревянный ящик. Поддев пару досок, Курт его раскрыл, и внутри блеснули несколько черных ружейных стволов. – Берите в руки, ваше высокоблагородие, – с довольной улыбкой проговорил главный оружейник, – оцените сами, какой это есть красивый интересный вещь.

Алексей нагнулся и вытащил из ящика ружье. Длинный, буквально лоснящийся маслом ствол, а внутри него виднелись глубокие винтовальные нарезы. Тяжелое, темного цвета цевье и массивный приклад. А какой мягкий спуск курка! Алексей ощупывал и гладил винтовку. Для человека, привыкшего к постоянному обращению с оружием, было совершенно понятно: в руках у него сейчас находится образец прекрасного, просто идеального для этого времени оружия!

– Нравится? – спросил Алексея Курт. – Помните, господин подполковник, когда вы уезжать из поместий, я вам дать два удлиненный штуцер? Вот это есть их дети, они пережить недостатки родителей и стать гораздо лучше, удачнее и точнее их. Это есть моя главная гордость. Я полтора года их делать, очень не спеша и вдумчиво, все эти пять удлиненный винтовальный штуцер. И вот теперь привезти их сюда с собой. Это мой подарок для родной подразделений. Там еще лежать десять пистолей, переделанных из обычный драгунский, но с улучшенный ударный замок и ствол.

– Какое чудесное оружие! – Лешка, не обращая внимания на жирную смазку, прижал приклад к плечу. Ружье плотно сидело в его захвате. Раз, два, три… целых пять откидных целиков! И заключенная в кольцо мушка на самом конце ствола прекрасно входила в прорезь каждого.

– Это все для большой точность на далекий расстояний, – увидев интерес Егорова к прицельным приспособлениям, пояснил Курт. – А мушка в кольце, чтобы не сбивать ее при ударе. Я поднять весь наш старый чертеж, когда мы в Валахии немного изобретать все вместе в дедовской мастерской. Помните, Алексей Петрович, как мы долго там с вами сидеть? Вот именно в этот самый изделий многий наш давний задумка и воплотиться. А вот в этот ящик я положить готовый терочный трубка для фугас. Вы писать в письме, что их у вас совсем мало? Я найти нужных людей через зодчий Долгов в Москве, и они продать мне весь необходимый ингредиент для пиротехнический дело. Вот в тот и в этот ящик, – кивнул он, – как раз и лежать в отдельный мешочек всякая смесь. Теперь мы с Афанасьевым Василием сможем без всякий трудность восполнять убыль фитилей и терочных трубок. А в этот сундук лежать такие инструменты, которые нигде просто так не найти. Можно сказать, что это есть дорожная мастерская для умельца по оружейному или по минному делу.

– Ну что сказать, просто превосходные подарки! – улыбнулся Егоров. – Степан Матвеевич, старший оружейник полка забирает себе все нужное ему по своей части. Мазурину ты передай спиртус и крахмал, а вот съестное вы забирайте себе и потом делите его по порционам и по артелям. Пусть в каждую мед попадет и выпечка из той муки, что нам сюда в виде гостинцев привезли.

Через три недели после семейного ужина в доме у Милорадовичей, уже в самом начале апреля в Николаевскую по раскисшей дороге прикатила заляпанная грязью бричка. Из нее вышел долговязый молодой человек и на вопрос караула, к кому он пожаловал, приехавший, растерянно улыбаясь, пояснил, что он, собственно, похоже, приехал именно к ним, то есть к егерям подполковника Егорова. Сопровожденный под конвоем к дежурному офицеру в форт молодой человек пояснил, что был послан сюда Михаилом Войновичем, главным врачом Херсонского гарнизонного госпиталя, и ему нужен подполковник Егоров.

– Дьяков Илья Павлович, – представился он подошедшему командиру полка. – Меня к вам по рекомендации господина Войновича направили, а вот мои сопроводительные бумаги, – и он протянул несколько гербовых листков с печатями армейской канцелярии.

– Так… направляется в отдельный егерский полк при главном квартирмейстерстве Днепровской армии на должность врача, – зачитал казенный формуляр Егоров. – А здесь на отдельном формуляре подтверждение квалификационного звания «врач». Так, указан медицинский факультет Московского императорского университета, кафедра анатомии с практической медициной. Солидно, – покачал головой подполковник. – Илья Павлович, я очень рад вашему приезду! Мы чрезвычайно нуждаемся в хорошо развитой и отлаженной медицинской службе в нашем полку. Все, что у нас сейчас есть, это, скорее, уровень средней уездной богадельни. Я очень на вас надеюсь, приведите ее в порядок. И скажите мне на милость, как же вы все-таки сумели решиться на такой шаг, чтобы оставить свой госпиталь, где все уже давно определено и вполне себе устойчиво, и променять его на армейскую неустроенность?

– Видите ли, Алексей Петрович, – слегка заикаясь от волнения, ответил Илья, – у меня в университете был прекрасный учитель, руководитель кафедры практической анатомии, профессор Зыбелин Семен Герасимович. Так вот он нам, студентам, не раз в свое время говорил, что от стояния на месте да от выполнения обыденной и каждодневной рутинной работы в нашей профессии хорошим врачом, и в особенности хирургом, никогда не стать. У того, кто хочет им быть, должен постоянно идти поиск новых методов и форм в нашем деле. Нужна большая практика и наработка опыта. А где же ей, этой практике, быть, как в первую очередь не на войне? Понимаете, Алексей Петрович, обычной посредственностью мне просто и самому не хочется прозябать. Я ведь прекрасно понимаю, что сейчас меняю определенный комфорт и удобство большого городского госпиталя на походную и неустроенную жизнь. Но я готов осознанно на время войны на это пойти, дабы помочь нашей армии. А еще я желаю заработать при этом тот врачебный опыт, про который я вам только что рассказывал.

– Ну-у, и то и другое я вам, Илья Павлович, могу твердо пообещать, – улыбнулся Алексей. – Егеря долго на месте, как правило, не сидят и мотаются по всему театру боевых действий армии. Так что этой походной и неустроенной жизни у вас будет теперь в избытке. То же и по врачебному опыту, получите вы его столько, что вашим московским профессорам даже и не снилось. Вы пока здесь обустраивайтесь. Еще месяца полтора нам в станице Николаевской до начала похода стоять. Принимайте тут свое хозяйство, знакомьтесь с людьми и начинайте уже врачебную практику. У нас здесь тоже кое-какие новшества есть: и по санитарному предупреждению заболеваний, как мы это называем – в профилактике, и по контролю за закаливанием, за телесной крепостью военнослужащих. Да даже и по полевой хирургии вам что-нибудь здесь точно будет в новинку. У нас здесь своих врачей, конечно же, нет, одни лишь обычные лекари, но некоторым их навыкам и способам лечения вы, как я думаю, все-таки будете удивлены. И они ведь доказали свою эффективность. Не зря ведь даже в главном армейском квартирмейстерстве признают, что у нас в батальоне были самые малые небоевые потери. Ладно, не буду я пока все здесь раскрывать, сами скоро увидите. А сейчас вас, Илья Павлович, мой вестовой проводит в наш полковой лазарет, где вы и познакомитесь с главным лекарем Мазуриным Акакием Спиридоновичем. Матвей! – Алексей громко крикнул, и в комнату влетел вестовой. – Нашего полкового врача, господина Дьякова Илью Павловича к Спиридоновичу проводишь! Представишь его и проследишь, чтобы со всеми удобствами он в станице устроился!

– Есть проводить полкового врача к главному лекарю, представить и потом на постой устроить! – гаркнул вестовой.

– Ступайте, Илья Павлович, я к вам чуть позже зайду и погляжу, как вы там расположились, – кивнул Егоров. – Не спешите, пока ничего серьезного у нас тут не предвидится, так что у вас есть достаточно времени, чтобы осмотреться и привыкнуть к новому. А вот уже утром, после завтрака, я жду вас у себя здесь же, где и представлю всему командному и офицерскому составу нашего полка.

В Елизаветград для сдачи экзаменов на первый офицерский чин убывало четырнадцать человек. Никогда доселе не было такого количества кандидатов от одного подразделения. Половина из них уже делала в свое время такие попытки, но строгая комиссия находила у капралов и унтеров изъяны и не пропускала к заветному чину.

– В этот раз полегче должно быть, – глубокомысленно проговорил Гусев. – Опыт, как-никак, в таком деле имеется, чать уже знаем, на что налегать нужно. Все-таки у нас в полку уже семеро из низов и аж до самых подпоручиков успели подняться. Да и протекция как бы имеется!

– Двигайся, протекция! – Лешка забрался вслед за своим квартирмейстером в бричку. – Там в комиссии суровые господа сидят, будут наши дурить или вдруг ни с того ни с сего в ступор впадут, и никакая протекции им тогда не поможет. Учить нужно было людей лучше. Половина, вон, с ошибками пишет, и с языками совсем беда.

– Да сколько готовили-то их! – вздохнул Сергей. – От всех караулов и от служебных дел аж с месяца марта совсем ведь освободили. Ладно, чего уж там говорить, кому дано стать господином офицером, тот и сам сумеет экзамены сдать, а кого ты хоть в академии отправляй, так и будет он Архипкой или Прошкой до скончания века.

Обоз из восьми двуконных легких повозок, разбрызгивая грязь, пошел на север, в сторону Елизаветграда.