Глава 17
Мозг у меня в этот момент работал как пьяный. То есть всё понял сразу, с первого взгляда, ещё даже до того, как успел додумать. Ошейник. Следы. Дверь. Всё сложилось, да!
Но тело вот не договорилось с головой. Всё уже очевидно, ты всё уже понял, но вот принять — это отдельная история.
Я просто стоял, а сердце бешено колотилось.
«О-о-о да, ты прекрасно всё понимаешь. Ты знаешь, что всё это значит. Вот видишь?» — раздаётся голос в голове, — «Видишь, сколько мразей на этом свете? А ведь в твоих руках сделать их меньше…».
Я ничего не ответил. Даже не подумал ничего конкретного.
Просто рука сама нашла рукоять кинжала и сжала.
Я подхожу к двери. Выглядываю.
Подворотня. Узкая щель между домами, туда и взрослому человеку боком не протиснуться, а уж если тащишь кого-то силой… Стены мокрые, покрыты чем-то чёрным, то ли плесенью, то ли сажей, то ли просто грязью, которая здесь, кажется, не высыхает никогда. Воняет тухлятиной и чем-то кислым. Лужи прямо тут, под ногами, радужные от чего-то маслянистого. В самом конце — темнота. Уже в паре метров ничего не разобрать.
Следов нет. Ни крови, ни сорванной ткани, ни чего бы то ни было. Вытащили аккуратно, быстро, без шума. Знали, что делают.
Я стою в этом дверном проёме, смотрю в никуда и чувствую, как до меня только сейчас окончательно доходит.
«Проебался», — мысль бьёт молотом по башке.
Мне ведь говорили… прямым текстом, сука говорили! Не намекали, нет, не предупреждали вскользь — нормально говорили, понятно и доступно!
Сюда нельзя приводить женщин.
И я что — не слышал? Слышал. Всё прекрасно слышал. Просто… тц, чёрт! Нас было много, компашка, праздник, все расслабились, никто никуда не лезет, никого не задевает. Ну что плохого-то может случиться, если вокруг столько дружелюбных существ⁈ Но кто полезет на такую толпу?
Но всего пять минут отдельно от этой толпы…
«Нет, всё. Сам я её никогда не найду в этих лабиринтах», — сжимаю кулак, оглядывая темноту подворотни.
Где каждый второй дом — достройка к достройке, где ходы расходятся в стороны как трещины, где даже местные, наверное, теряются — у меня нет ни единого шанса пойти по следу. Она исчезла в системе, которую я не знаю.
Возвращаюсь обратно в коридор. Прислоняюсь к стене. И… начинаю думать.
Давайте честно… ну кто она мне? Вообще никто. Я её встретил два раза, один раз спас от гоблина, срезал ошейник. Это всё! Весь наш с ней разговор — «спасибо» и «в уборную»! И я могу прямо сейчас вернуться за стол, взять Сахарка, Желешку, Бенджамина, встать и уйти. И что? Ничего не будет! Никто не спросит, никто не осудит! Даже я сам — ну поморщусь немного, ну и что?
Нахрена мне вообще что-то предпринимать?
Они ВСЕ — не моя семья, не мои друзья в том смысле, в котором это слово что-то весит. Это просто создания, с которыми повезло не умереть в одном рейде! Мне от этого сраного Посмертия-то нужны только родители!
И эта девчонка — тем более не нужна. Планов у меня на неё ноль!
Но я стою в грязном коридоре кабака, смотрю на чужой ошейник на полу, и меня внутри… просто выворачивает.
Что-то копошится, что-то скребёт, что-то… взывает! Не только из-за девчонки, не только из-за вины! Что-то иное. Чувство, будто я не хочу упустить скидку. Будто не хочу лишиться чего-то приятного. Не хочу прийти в кафе и узнать, что любимого блюда уже нет!
— Чё-ё-ё-ёрт! — опираюсь о стену и так сжимаю кулак, что ногтями соскребаю краску.
«О да-а-а. Ты чувствуешь это? Дело ведь не только в девчонке», — слова кинжала раздались эхом в голове, — «Возможно, её спасение для тебя и имеет место быть. Но не в этом суть, и мы оба это знаем. Нет. Здесь другое. Ты прекрасно понимаешь, что будет, если ты её найдёшь. Что будет, если ты вскроешь правду и эту гниль. О да… тебе ведь так приятно вскрывать гнилые раны».
Пауза.
«Хотя нет. Давай признаемся честно. Жизнь остальных-то тебе в целом… не столь важна. Ты эгоист. И сделать ты это хочешь ради себя»
Меня тряхануло от этих слов, да так, что тело получило заряд энергии и пинок под жопу, и я двинулся обратно в зал.
За столом всё продолжается. Желешка что-то булькает, Сахарок ковыряет салаты, Бенджамин икает и подрастает на сантиметр. Кто-то из рейдеров за соседним столом разливает, кружки стучат, кто-то орёт поперёк через весь зал! Всё то же самое, что было пять минут назад!
Только вот я уже не там.
Звуки как будто стали чуть глуше. Лица за столом двигаются, рты открываются, что-то происходит, но я не регистрирую что именно. Смех Сахарка долетает откуда-то издалека. Желешка тянет ко мне руку — что-то спрашивает, наверное.
Я не отвечаю.
Стою посреди зала, а в голове одно. Одна точка. Одна мысль, которая не уходит, не рассеивается, а наоборот — с каждой секундой давит сильнее. Настойчиво. Ритмично.
Ту-дум.
Ту-дум.
Туда. Найти. Туда. Найти.
И…
И!..
«И убить», — голос в голове произносит это ласково, мурлыкая, — «Насколько ты хочешь спасти девчонку, настолько же… ты хочешь КРОВИ».
Я сжимаю зубы.
Блять… да ну бляяяяя! Откуда? Почему? Как так⁈ Что со мной не так⁈
«И туда ты так рвёшься потому, что ВСЕХ МОЖНО ПОРЕЗАТЬ СО СПОКОЙНОЙ ДУШОЙ, ДА⁈».
Рука снова на рукояти. Я даже не заметил, когда успел её взять.
— Что ты… такое? — спрашиваю я тихо, — Откуда в тебе это⁈
Раздаётся смех.
«О, ха-ха, товарищ, а ты думаешь, как я сформировался⁈ Кто держал меня в руках, пока я поглощал чужие души? Да я буквально твой сынок! Твоё продолжение, твоя конечность, твоя рука!», — раздаётся импульс на кровавом ноже, — «Я твой… Довод к убийству. Твоё прямое кровавое продолжение».
Молчание.
«А теперь хватит стоять. И засунь меня туда, где мне самое место — КОМУ НИБУДЬ В АЧКООООО».
И я разворачиваюсь к столу.
— Вам нужно уходить, — говорю прямо.
Желешка вскидывает желейную голову.
— Уходить? Прямо сейчас? Но мы же только…
— Уходить, — повторяю.
— Что-то случилось? — Сахарок уже смотрит на меня иначе.
— Потом объясню. Здесь небезопасно, и вам нужно уйти прямо сейчас! — Я кладу руки на стол, наклоняюсь чуть ниже, — Сахарок, помнишь продавца? Скафа со скафандром? Встретимся там. Завтра, послезавтра — свяжемся через него. Но сейчас — уходите.
— А ты? — она подскакивает.
— Срочное дело. Прошу не лезть и не идти следом, — говорю тихо, смотрю ей в глаза и повторяю, — Моё. Дело. Я рад, что вы переживаете, но поверьте, ваше наличие рядом будет только отвлекать и мешать. Мне не плевать, а потому я вас и отправляю подальше. Прошу, слушайтесь. Ради вас, — и я распрямляюсь, щёлкая пальцем, — Бенджи! За мной!
Поросёнок, до этого прикидывающийся пьяным дурачком, моментально встаёт на ноги, хрюкает, тычет в Сахарок и Желешку пяточком на прощание, и тихим шагом гарцует за мной.
За барной стойкой не орк, хотя обычно он всегда здесь. Но сейчас там его помощник — худощавый кобольд в драном переднике и с чешуйчатой мордой. Протирает уже давно чистый стакан и смотрит в никуда.
Подхожу. Облокачиваюсь на стойку.
— Хозяин где?
— Хер его знает, — не глядя на меня, отвечает кобольд — К утру будет, наверное.
«Хватай за ухо, тяни на себя и в движении остриём в глазницу», — клинок облизывается, — «Ну давай… вскрой черепушку!»
«Нет»
Я быстрым шагом выхожу в тот самый коридор
Крови на полу мало: только пара мазков, размазанных подошвой, а ошейник даже не запачкан. Землянку не убивали, а тащили, скорее. Стукнули разок, и вынесли из туалета.
Возня была короткая: один сбитый стул, царапина на стене. Взяли быстро, без боя.
Снова смотрю на дверь. Она не сломана и даже не покоцана, просто открыта — даже как-то аккуратно. Похитители особо не суетились и знали, как здесь всё устроено.
— Бенджи, ты же у нас прекрасно понимаешь и следуешь командам, да ведь? — криво улыбаюсь, вспоминая Кривонюха.
— Хрю.
Я поднимаю ошейник рабыни.
— След? — протягиваю его к пяточку.
— Хрю.
Кабанчик ТАААААК втягивает воздух, что ошейник едва не влетает в этот пылесос. Бенджамин замирает, пару раз моргает на удивление длинными ресницами… и резко припадает к земле, начиная медленно шагать в сторону выхода.
И я… естественно пошёл следом.
Кинжал прав, да. Те, кто её взял — твари. Тварей — я могу со спокойной душой убивать. И да, почему-то, по какой-то причине — я действительно этого ХОЧУ.
Но есть одна вещь, на которую я не могу закрыть глаза ни как человек, ни как сын великих родителей, ни как обычный, нахрен, стандартный мужчина с Земли.
Я её спас. Срезал ошейник, посадил рядом. И буквально через несколько часов она исчезла из того же места, куда я её привёл. По моей вине. Потому что я забыл про правило, которое мне объясняли нормальным человеческим языком!
И если она там умрёт, то это ещё, может быть, лучший исход. Я понимаю, что значит «похитить» в таком месте. И что с ней может случиться.
Безусловно, если так случится, то это не конец света. Мир не рухнет! Я её не знаю, она мне никто, всё это правда!
Но если я смогу это предотвратить…
Мне явно будет проще спать.
Бенджамин топает впереди, носом в землю, и тянет меня то в один переулок, то в другой, явно цепляясь за нитку запаха. Хрюкает, дёргает рылом то влево, то вправо, упирается всем телом — туда, мол, туда иди.
«О. О-о-о», — а тут и кинжал вклинивается, дрожа от нетерпения, — «Я тоже что-то чувствую… Кажись, скоро будет кровавая баня!!! ЙЙЕЕС!»
— Как ты можешь чувствовать, у тебя же ни глаз, ни носа.
«Вайбик здесь такой, знаешь… кровавый. А глаза у меня через тебя»
Кабан уверенно поворачивает влево на следующем повороте, прямо в очередную подворотню.
Днём здесь торговый ад — крики зазывал, толкотня, прилавки с овощами и тряпьём. Сейчас всё свёрнуто. Ставни на лавках задраены, замки на цепях, и от прежнего шума остались только тёмные провалы между домами, да редкие фонари, дающие ровно столько света, чтобы не сломать себе шею на брусчатке.
— Пс, парень? Нарко надо? — выходит на меня нечто в плаще.
«ГЛОТКУ ЕМУ, ГЛОТКУ ВСКРЫВАЙ! ДОЛОЙ НАРКОТИКИ! ИЗБАВИМ МИР ОТНАПАСТИ… ПУТËМ УБИЙСТВА ВСЕХ БАРЫГ!»
В круге света от единственной лампы чуть дальше жмутся друг к другу первоходки без оболов на ночлег.
Пахнет дымом от самодельных костров, мочой из подворотен, гнилью где-то с помойки, кислым пойлом из выбитой бочки.
У каменной стены дерутся двое — прыщавая до синевы тварь с длинными когтями и мутант с лишними суставами на руках. Тварь матерится сквозь зубы, замахивается когтями, мутант ныряет под удар и впечатывает костяной кулак ей в бок. Та взвывает, харкает кровью прямо на брусчатку, отвечает встречным с разворота — и оба валятся в кучу, продолжая колотить друг друга и орать.
Я не лезу.
И в одном из поворотов Бенджамин вдруг останавливается!
— Чего? — шёпотом спрашиваю я.
Он не двигается.
Я оглядываюсь. Здесь — мусор. Обломки ящика, тряпьё, какой-то прогнивший мешок. Ничего интересного. Таких углов здесь на каждом шагу.
Но кабанчик стоит.
— Хрю.
Я опускаюсь на корточки, начинаю сгребать мусор в сторону — тряпьё, доска, ещё одна доска… а, ясно. Металлическое кольцо, вделанное в люк.
И люк… не заперт.
— Как обычно — превосходная работа, дружище, — треплю поросёнка за ухом, — Маленький!
Кабанчик уменьшается до состояния котёнка, и я прячу его в карман новой рубашки, которую пришлось купить после потери всей одежды в рейде.
Тяну кольцо подвала. Петли не скрипят — смазаны. Значит, пользуются часто. Вниз уходят ступени, и оттуда тянет сыростью и чем-то затхлым. Однако… на удивление вдвое лучше, чем в целом от подворотен вокруг.
И раз подвал НАСТОЛЬКО проветрен — значит пользуются РЕАЛЬНО часто.
«Папа, обещай, что мы ну хоть ТУТ кого-нибудь прирежем? М-м-м-м-м?»
— Я не твой папа… — бормочу, медленно спуская по ступеням.
Подвал оказывается больше, чем я ожидал. Потолок низкий — голову не пробью, но придётся чуть согнуться. Стены земляные, местами подпёрты досками и грубо отёсанными брёвнами. Кто-то это строил руками, долго, и явно не для хранения картошки. Пол утоптанный, сухой — специально делали, чтобы не раскисало. И тихо. Настолько тихо, что снаружи этого места не существует.
Я иду вперёд.
Чем дальше, тем сильнее во мне поднимается что-то тяжёлое и злое. Не страх. Злость. Такая тихая, нехорошая злость от понимания, с КАКИМ умыслом это строили.
И меня воспитали иначе, чтобы с лёгкостью принимать этот умысел.
Но вскоре, за одним из поворотов, показался свет. Такой, похожий на лунный, но от синеватого фонаря, пробивающегося через люк на потолке.
Я прижимаюсь к стене. Выглядываю за угол.
А вот и они.
Орка я узнаю сразу. Здоровый, зеленоватая кожа, нижняя челюсть выдаётся вперёд — клыки упираются в верхнюю губу снаружи. Руки длинные, ниже колен. Стоит так, будто весит центнера полтора… что, наверное, так и есть.
Рядом с ним двое. Тощий, почти без шеи, со светящейся бледно-серой кожей, и тремя руками-клешнями. Второй пониже, коренастый, с широкой приплюснутой головой и ртом, который тянется почти от уха до уха. Когда он молчит, кажется, что улыбается. Одет лучше первого, на поясе связка ключей.
И рядом с ними лежит ещё несколько. Совершенно без движения, но не похожи на безвольные трупы.
И… среди них была та самая черноволосая землянка.
— … на ближайшие дни замедлимся. Третий раз за *неделю* с одного места. Так и до проверки недалеко, — бурчит орк, не глядя на остальных.
— Да никто её не отправит! — отвечает широкоротый, перебирая ключи, — Кому дело до первоходок? Кто считает?
— Я считаю, — говорит орк.
— А ты и не руководство!
Орк молчит секунду. Потом смотрит на девушку. В этот момент длинный и тощий подаёт голос — протяжный, томный, едва не стонущий. Словно кто-то слюнявый пыхтит у тебя над ухом, делая хрен пойми что!
— А землянку… сами попользуем?
— Нет, — резко отвечает орк, — Она Жабья — была среди ассортимента, когда я последний раз заглядывал. Если вернём потеряшку в той же кондиции — доплатят. А если нет… ну, тогда кондиции подпортим, — фыркает он через толстые клыки.
— Тц… ладно. Никогда землянки не было просто…
— Когда заплатишь, тогда и будет, урод! А теперь к остальным её и за дело!
Я слушал этот диалог. Стоял и впитывал информацию, не понимая, что с ней делать.
Как же это… мерзко. Отношение к разумным существам, пускай и не твоего вида, как к предмету! Там ведь и явно что-то мужского пола лежало, и ещё одно тело женского. Плевать им!
Товар. Не более чем животные на рынке.
Как же это… должно быть обидно, проснуться и осознать, что ты просто свинья с ошейником, которую зоофилы будут насиловать в стойле.
Стоя за углом, слушая всё это, окончательно осознавая ГДЕ я оказался… у меня опускались руки.
Первым впечатлением у меня был восторг — магия, невероятные расы, аномалии. Помните, как я радовался? С какими глазами смотрел на первый этаж?
Теперь от этого ничего не осталось.
Я будто ребёнок, на день рождения которого никто не пришёл. Обида. Тоска. Осознание.
Вся эта красота — не более чем ширма… вот этому всему.
И что с этим делать я совершенно не знаю. Ни с миром вокруг, ни с конкретно этой ситуацией, где по моей вине одна сломанная девушка окажется куском мяса на рынке.
Чёрт…
Да ну чёрт! И что мне сделать⁈
* * *
Спустя время. Всё так же Центр Города.
Трущобы Посмертия умели удивлять.
Например, тем, что прямо в их сердцевине, среди покосившихся лачуг и вечно мокрых переулков, стоял особняк.
Нормальный такой особняк. Двухэтажный, с кованой оградой, с фонарями у ворот, с дорожкой из плитки, которую кто-то явно регулярно мыл. Прикиньте? Мыл! Кто-то тратил на эту ВОДУ! Пиздец!
Внутри было ещё лучше. Паркет, ковры, масляные лампы в бронзовых держателях, мебель массивная, с резьбой. Пахло чем-то дорогим и пряным.
Охраны здесь было с десяток. Существа разные — кто покрупнее стоял у входа, кто поменьше маячил по коридорам. Все при оружии!
И по центру катилась тележка. Не сама, конечно — её большой орк тащил. Она была нагружена тряпьём, мешками, каким-то хламом сверху. Что лежало на дне — никто вслух не уточнял… но все всё понимали. Поэтому орка-то и пропустили с этой тележкой аж в сам дом.
Жаба смотрела, как по чистому паркету, по ковру с плетёным узором тянется тёмная полоса от колеса, и тихо, почти для себя, произнесла:
— Надо пристроить отдельное здание для таких визитов…
Это было не в первый раз. И не в пятый. Каждый раз одно и то же — грязь с улицы на хороших коврах! Хотя, в принципе, если учесть, что домработница такая же рабыня, и стоит не дороже еды — то плевать, сколько раз убираться. Хоть без остановки!
Антропоморфная крупная жаба сидела у окна, когда орк прибыл с товаром. На ней был широкий халат с вышивкой, на пальцах кольца, а на шее — нитка чего-то светлого, то ли жемчуг, то ли кости, поди разбери в таком свете. Глаза выпуклые.
Орк остановился в паре шагов. Кивнул.
— Давненько не виделись, — сказала жаба низким влажным голосом, — Как настроение, старый друг?
— Бывало лучше, — ответил орк.
— Чего так срочно? — она покосилась на тележку, потом обратно на него, — Аж домой пришёл! Мог бы до утра подождать, я б сама вышла. Или с утра подойти, смена ещё не началась бы.
Орк огляделся — медленно и с интересом. Провёл взглядом по портьерам, по лампам, по паркету под ногами. По той самой грязной полосе от колеса.
— Да вот в гости захотелось, — пожал плечами он. — Посмотреть, как богатые живут.
Жаба смотрела на него секунду. Прищурилась, поймала ответный взгляд… и потом коротко квакнула, будто засмеялась, но передумала на середине!
— Ха! — жаба всплеснула короткими лапами, кольца звякнули. — Да уж не прибедняйся! Жильё-то в среднем прикупил! Когда съезжаешь от нас?
— Пока дела не закончу.
— С такой схемой они у тебя никогда не закончатся, — она уже шла к тележке, халат шуршал по паркету. — Я же знаю тебя, жадный жук.
Орк не ответил. Просто стоял и смотрел, как она откидывает тряпьё.
Под мешками лежали существа. Несколько. Вырубленные, связанные, дышат — и на том спасибо. Мужчины, женщины, кто помоложе, кто постарше. Первоходки, судя по всему — на опытных у таких схем обычно зубы ломаются.
И среди них — черноволосая землянка.
Жабьи глаза распахнулись чуть шире обычного. Жаба присела, разглядывая её, потом медленно выпрямилась.
— Ну и ну… — протянула она. — Ха-ха, и где ты её взял?
— С рейда вернулась. Богатая, — орк пожал плечами. — Отмечала у меня в трактире.
— Надо же. Слиняла, стала свободной… — жаба хмыкнула, — Удивительно даже. Ну, спасибо, что вернул!
И это — причина, почему в торговые союзы так ломились все, кто успел пожить одиночкой хотя бы месяц. Союз — это крыша, это спина, это имя на устах у нужных людей. Одиночка в Посмертии — это просто незащищённый ресурс, который рано или поздно оказывается в чьей-то тележке под кучей тряпья. Те, кто понимал это быстро — выживали. Те, кто понимал медленно — вот они, лежат, дышат ровно под действием чего-то, что им подмешали в кружку.
Орк смотрел на девушку. Потом на жабу.
— Что дальше? — спросил он. — Просто интересно. Что ты с ней сделаешь?
Жаба помолчала. Сложила лапы на животе, подумала.
— Не знаю пока, — сказала она наконец, пожав плечами. — Но раз она такая смекалистая — второго шанса сбежать ей давать точно не нужно. Слишком хлопотно.
Пауза.
— Наверное, отправлю в один конец. Познакомилась тут с парочкой инсектоидов из среднего города. Плотоядные, из Руководства. Они всегда найдут… куда применить такое мягонькое мясцо, — кривит она морду в улыбке.
Орк слушал. И смотрел на девушку так, что жаба это заметила. Медленно, задумчиво смотрел — не с тем интересом, с которым смотрят охранники, а с каким-то другим. Оценивающим, что ли.
Жаба чуть наклонила голову.
— А что, сам хотел?
Орк продолжал молчать. Его искренне заинтересовала девчушка. Возможно ещё с трактира?
— Навсегда оставить я её не могу, конечно — это же товар, его реализовывать надо, — жаба продолжала. — Но недельку подержать в подвале… да вполне могу. Хочешь? За мой счёт — партнёрам надо помогать, ха-ха!
Орк помолчал. Нахмурился, потом выдохнул, потом покачал головой и сложил руки за спиной у пояса.
— Нет, — сказал он. — Не мой вкус. Откажусь.
— Ну, как знаешь, — жаба пожала плечами.
В этот момент в коридоре послышались шаги.
Дверь открылась без стука.
Вошли трое. Двое по бокам — охрана, крепкие, при оружии, держатся на полшага позади. А посередине — существо, при виде которого охранники Жабы чуть подобрались.
Невысокий, почти щуплый на вид, если не смотреть на руки. Костюм тёмный, без украшений, но по цвету и качеству ткани сразу видно откуда это низкое существо с десятком пухлых глаз на круглой розовой голове…
Один из высших чинов в Северном Торговом Союзе.
Он скинул руки вниз, чуть развёл их в стороны — короткий жест, который на этом уровне заменял поклон.
— Хозяйка! — сказал он ровно.
— Дорогой гость, — жаба изобразила нечто похожее на улыбку. — Рада видеть! Проходи. О, вовремя, кстати! Не хочешь посмотреть? Ты, по-моему, уже одну отсюда видел. Представь себе — сбежала! Мой дорогой друг приволок обратно!
Существо шагнуло к тележке, наклонилось чуть вперёд и посмотрело на черноволосую землянку долгим, оценивающим взглядом.
— Бойкая, — сказал он. — Почём?
Ответа не последовало.
— Эй! — нервно поднимает он глаза, — Я спросил ПОЧË…
Что-то медленно вскрывало Жабе глотку со спины.
Красный, окровавленный кинжал двигался от края до края шеи, разрезая зелёную кожу, и обнажая под ней светло-синее мясо. Жаба не могла ни хрипеть, ни кричать! Она лишь задирала глаза, пытаясь справиться с агонией!
Кровь текла ручьём. По шее, по груди, капал на пол, а после вскрытие одной из артерий — прыснула прямо на гостя, заливая его лицо и глаза, факелы и свечи, отчего те начали гаснуть!
Стеклянные трупные глаза уставились в потолок, а руки опустились почти сразу же — одновременно с подкосившимися коленями.
Бах! Грохот. И тело падает вниз.
Это произошло так быстро, так тихо, так неожиданно для всех, что никто… просто даже не среагировал.
Они просто не поверили в увиденное.
И орк, чьи руки были полностью залиты кровью… медленно и протяжно вдыхает через нос, перекидывая кинжал из руки в руку.
— Хорошо, что ты пришёл… — говорит он двоящимся голосом, будто его связки менялись, — Мне как раз не хватало пропуска в Союз.
В одном разумный кинжал Довод был прав — Кейн… и правда искал причины, чтобы начать убивать, чтобы устроить кровавую резню. И сегодня, в эту ночь, в этот момент…
Он осознал, насколько велика песочница, в которой он может веселиться.
* * *
