Образ ада

«От евреев, как формальных обвинителей народа Германии перед судом цивилизованного мира, справедливо могут потребовать, чтобы они подготовили… обвинительное заключение. Это легко сделать… Кровь жертв Гитлера вопиет из земли. Цель нашего обвинительного заключения – четко выразить то, о чем этот крик».

Но если авторы «Черной книги» думали, что историю последнего десятилетия можно легко рассказать, они печальным образом ошибались. Неуклюжесть этой книги, при всех ее благих намерениях, служит достаточным тому доказательством. Однако дело здесь не просто в технических умениях. Действительно, материал можно было бы лучше организовать, сделать стиль менее журналистским и использовать более научный подход при отборе источников. Но эти и другие улучшения сделали бы еще более очевидным несоответствие между самими фактами и любым их возможным использованием в политических целях. «Черная книга» терпит неудачу потому, что ее авторы, погрузившись в хаос деталей, оказались неспособны понять или объяснить характер фактов, с которыми они столкнулись.

Факты таковы: шесть миллионов евреев, шесть миллионов человеческих существ, беспомощных и в большинстве случаев ничего не подозревающих, подготовили к смерти. Для этого применялся метод нарастающего террора. Сначала это было рассчитанное пренебрежение, лишения и стыд, затем слабые телом умирали вместе с достаточно сильными и решительными, чтобы покончить с собой. Затем началось открытое уморение голодом в сочетании с принудительным трудом, когда люди умирали тысячами, но в разное время, в зависимости от запаса своих жизненных сил. Наконец, наступал черед фабрик смерти – и все они умирали вместе, молодые и старые, слабые и сильные, больные и здоровые; не как люди, не как мужчины и женщины, дети и взрослые, мальчики и девочки, не как плохие и хорошие, красивые и уродливые, – но сведенные к низшему общему знаменателю самой органической жизни, брошенные в темнейшую и глубочайшую пропасть изначального равенства, как скот, как материя, как вещи, не имеющие ни тела, ни души, ни даже облика, на котором смерть могла бы поставить свою печать.

Именно в этом чудовищном равенстве без братства или гуманности – равенстве, частью которого могли бы быть кошки и собаки, – мы видим, как в зеркале, образ ада.

За пределами возможностей человеческого понимания находится уродливая порочность тех, кто установил такое равенство. Но равно изуродованной и находящейся за пределами человеческого правосудия является невиновность тех, кто умер в этом равенстве. Никто не заслуживает газовой камеры, и перед ней наихудший преступник столь же невинен, как и новорожденный младенец. И изречения, вроде «лучше страдать от зла, чем делать зло», не облегчают чудовищность этой невиновности. Не так уж важно, что те, кого случайность рождения обрекла на смерть, повиновались и до последнего момента вели себя так же безупречно, как и те, кого случайность рождения обрекла на жизнь (это так хорошо известно, что нет никакого смысла это скрывать). Более того, невиновность и вина более не были результатом поведения людей; никакое возможное человеческое преступление не могло бы соответствовать этому наказанию, ни один мыслимый грех. Это ад, в котором святой и грешник были одинаково низведены до статуса возможных трупов. Внутри этих фабрик смерти все становилось случайностью, совершенно не зависевшей от тех, кто испытывал страдания, и тех, кто причинял их. И нередко те, кто причинял страдания, однажды сами становились страдающими.

У человечества нет истории, рассказать которую было бы сложнее. Чудовищное равенство в невиновности, неизбежно являющееся ее лейтмотивом, разрушает само основание, на котором строится история, а именно нашу способность понять событие независимо от того, насколько мы далеки от него.

Заклятие снимается только тогда, когда мы приходим к истории еврейского сопротивления и восстания в Варшавском гетто. Однако «Черная книга» подходит к этим событиям еще более неадекватно, чем к другим, посвящая восстанию всего девять плохо написанных страниц – и даже не упоминая осуществленный Шломо Мендельсоном блестящий анализ этого события, появившийся в Menorah Journal весной 1944 г. Никакая мыслимая хроника не могла бы успешно обратить шесть миллионов мертвых людей в политический аргумент. Попытка нацистов сфабриковать порочность евреев по ту сторону порока не более чем установила невиновность по ту сторону добродетели. Такая невиновность и такая порочность не имеют отношения к той реальности, в которой существует политика.

Тем не менее нацистская политика, лучше всего проявившаяся в фальшивом мире пропаганды, хорошо обслуживалась фабрикациями. Если бы нацисты ограничились лишь составлением обвинительного заключения против евреев и пропагандировали идею, что есть народы сверхчеловеков и недочеловеков, вряд ли бы они преуспели в убеждении здравого смысла в том, что евреи – это недочеловеки. Лжи было недостаточно. Для того чтобы им поверили, нацистам пришлось фабриковать саму реальность и сделать так, чтобы евреи выглядели недочеловеками. Так что даже сейчас, смотря съемки зверств, здравый смысл скажет: «Но разве они не выглядят как преступники»? Или, в случае неспособности представить невинность по ту сторону добродетели и порока, люди скажут: «Какие ужасные вещи должны были совершить эти евреи, чтобы заставить немцев сделать это с ними»!

Составляя обвинительное заключение абсолютно невиновного еврейского народа против абсолютно виновного немецкого народа, авторы «Черной книги» упустили тот факт, что они не способны заставить весь немецкий народ выглядеть таким же виновным, как это сделали нацисты с евреями – и не дай Бог, чтобы у кого-то снова появилась такая способность! Ибо установление и поддержание таких различий означало бы установление перманентного ада на земле. Без такой способности, без средств фабрикации фальшивой реальности в соответствии со лживой идеологией, пропаганда и рекламный характер стиля, нашедшие отражение в этой книге, могут преуспеть лишь в том, чтобы заставить подлинную историю звучать неубедительно. И описание становится все более и более неубедительным по мере того, как сами события становятся все более чудовищными. Рассказанная как пропаганда, вся история не только не работает в качестве политического аргумента – она даже не звучит правдиво.

В плане политики, фабрики смерти действительно представляли собой «преступление против человечества», совершенное на телах еврейского народа; и если бы нацизм не был сокрушен, фабрики смерти поглотили бы тела многих других народов (собственно говоря, цыгане уничтожались вместе с евреями по более или менее тем же идеологическим мотивам). Еврейский народ действительно имеет право составить это обвинительное заключение против немцев, но только если не забудет, что в данном случае он говорит от имени всех народов земли. Необходимо не только наказать виновных, но и не забыть, что нет такого наказания, которое соответствовало бы их преступлениям. Для Геринга смертная казнь – это почти шутка, и он, как и другие обвиняемые на Нюренбергском процессе, знает, что мы можем лишь немного ускорить наступление его смерти, но не более того.

От невиновности по ту сторону добродетели и вины по ту сторону порока, из ада, где все евреи неизбежно являются ангелами, а все немцы – дьяволами, нам необходимо вернуться к реальности политики. Реальная история сконструированного нацистами ада крайне необходима для будущего. Не только потому, что эти факты изменили и отравили самый воздух, которым мы дышим, не только потому, что теперь они населяют наши сны ночью и проникают в наши мысли днем, – но еще и потому, что они стали базовым опытом и базовым бедствием нашего времени. Только это основание, на котором будет покоиться новое знание о человеке, может быть исходным пунктом наших новых прозрений, наших новых воспоминаний, наших новых дел. Те, кто однажды почувствуют себя достаточно сильными, чтобы рассказать всю историю, должны будут, однако, понять, что сама по себе эта история не может дать ничего, кроме скорби и отчаяния, не говоря уже об аргументах в пользу какой-либо конкретной политической цели.

Только общая тема оправдывает рассмотрение книги Макса Вайнрайха вместе с «Черной книгой». Его книга обладает всеми теми качествами, которых столь явно не достает другой, и, по своим выводам и честному представлению фактов, служит лучшим путеводителем по нацистскому террору, который я до сих пор читала.

Написанная рассудительно, на основании научного знания об организационной структуре нацистской машины, большая часть этой книги касается тех шагов, с помощью которых нацисты осуществляли свою «научно» спланированную программу. Многие документы, изощренным образом приобретенные Научным институтом идиша для своих архивов, воспроизведены в книге и вдобавок к этому правильно оценены. Однако список германских ученых, сотрудничавших с Гитлером, неполон: можно было бы добавить намного больше имен, особенно это касается гуманитариев. Но даже при этом книга представляет собой хороший ствол, к которому можно прививать прибавления и дополнения. Это же верно и для кратких библиографий в указателе. В понятном восторге от многих до того неизвестных документов с пометками «совершенно секретно» и многих недавно обнаруженных источников, доктор Вайнрайх не уделил достаточно внимания более доступным книгам и источникам.

И это не просто технический вопрос. Главный тезис доктора Вайнрайха заключается в том, что «германская наука обеспечила идеи и методы, которые привели к беспрецедентной бойне и оправдывали ее». Это очень спорное утверждение. Действительно, некоторые выдающиеся ученые старались изо всех сил и сделали для помощи нацистам больше, чем большинство германских профессоров, которые подчинились просто, чтобы не потерять работу. И множество этих выдающихся ученых сделали все, что в их силах для того, чтобы снабдить нацистов идеями и методами: наиболее видными среди них были юрист Карл Шмитт, теолог Герхард Киттель, социолог Ганс Фрайер, историк Вальтер Франк (бывший директор Имперского института исследований еврейского вопроса в Мюнхене) и философ-экзистенциалист Мартин Хайдеггер. Однако эти имена теряются среди той массы материала, которую книга доктора Вайнрайха дает о менее известных ученых и ученых с дурной репутацией. Более того, лишь тщательная и полная библиография всех публикаций этих ученых до прихода Гитлера к власти показала бы их реальное место в мире науки. (Бросается в глаза отсутствие книг Вальтера Франка о движении Адольфа Штекера и о Третьей республике, в которых показано наличие сильных антисемитских предубеждений еще до Гитлера).

И доктор Вайнрайх также справедливо утверждает, что Гитлер проявлял глубокое понимание природы современной пропаганды, когда требовал «научных» аргументов и отказывался применять стандартные безумные доводы традиционной антисемитской пропаганды. Причина этой удивительной склонности к научности проста и может быть объяснена тем же примером, который используется самим Гитлером в «Майн Кампф». Он начинает с того, что реклама нового мыла плохо справится со своей задачей, если признает, что на рынке есть и другие марки хорошего мыла. Ясно (и это знает любой предприниматель), что обычное заявление «Мое мыло лучше любого другого мыла в мире» можно значительно улучшить, добавив небольшую угрозу, вроде: «Если вы не будете пользоваться моим мылом, то получите прыщи, а не мужа». И, поскольку вы не можете лишить мужей всех девушек, которые не пользуются вашей маркой мыла, вы подкрепляете свое утверждение «научно». Но, как только вы преуспеете в завоевании власти и преградите юношам доступ ко всем девушкам, пользующимся «не тем» мылом, или, еще лучше, монополизируете производство мыла, «наука» становится более не нужна.

Так что, хотя совершенно верно то, что несколько вполне респектабельных германских профессоров добровольно предложили свои услуги нацистам, столь же верно и то – и это было некоторым шоком для самих этих господ, – что нацисты не использовали их «идеи». Нацисты имели свои собственные идеи, и им были нужны методы и технические специалисты без каких бы то ни было идей вообще или с самого начала обученные только нацистским идеям. Сначала нацисты проигнорировали, как сравнительно малополезных, тех ученых, которые были старомодными националистами, вроде Хайдеггера, энтузиазм которого относительно Третьего рейха мог сравниться только с вопиющим невежеством его рассуждений. После того как Хайдеггер сделал нацизм респектабельным среди университетской элиты, Альфред Боймлер, известный шарлатан еще с догитлеровских времен, занял его место и получил все почести. Последними впали в немилость у нацистов люди, вроде Вальтера Франка, которые были антисемитами еще до того, как Гитлер пришел к власти, но при этом умудрялись сохранять какие-то остатки научности. В начале 1940-х гг. Франку пришлось уступить место печально знаменитому Альфреду Розенбергу, чей «Миф XX века» обнаруживал полное отсутствие устремлений к научности со стороны автора. Суть в том, что нацисты, скорее всего, не доверяли Франку именно потому, что он не был шарлатаном.

Единственная наука, которой нацисты, по-видимому, в некоторой степени действительно доверяли, была расовая «наука», которая, как мы знаем, никогда не поднималась выше уровня довольно грубых предрассудков. Но даже расовым «ученым» приходилось довольно трудно под властью нацистов, когда от них требовали сначала доказать неполноценность всех семитов, и прежде всего евреев, затем высокий статус всех семитов, и прежде всего арабов (ибо евреи как «Mischrasse» не принадлежат к семитам), а затем, в конце концов пришлось даже отказаться от их излюбленной концепции превосходства «арийцев», чтобы не задеть чувства японцев. Однако еще более интересна, чем все эти «результаты исследований», меняющиеся в соответствии с политической необходимостью, неизменная покорность этих «ученых». И, в завершение картины, после победы союзники смогли с фантастической легкостью убедить ведущих немецких ученых, в чьих руках был ключ к важным военным изобретениям и которые более или менее преданно работали на военную промышленность Германии, сменить место работы на вражескую страну.

Книга доктора Вайнрайха делает слишком много чести этим профессорам, принимая их слишком всерьез. Их позор более жалок, и их вряд ли можно обвинить в том, что у них были «идеи». Ни одному из первоклассных немецких ученых не удалось стать по-настоящему влиятельным, но это не значит, что они не пытались. И даже при этом большинство из них вскоре было поражено откровенной вульгарностью представителей нацистского режима, но не их преступлениями. Если кто-либо хочет реально увидеть облик среднего немецкого профессора при Гитлере, ему следует прочитать откровенное признание Герхарда Риттера, профессора истории во Фрайбурге, опубликованное в номере Review of Politics за апрель 1946 г. Этот антинацистски настроенный профессор держал свои реальные взгляды в такой тайне и так мало знал о происходящем, что ему могло казаться, что «механизмы Третьего рейха плохо функционируют». И он был настолько погружен в «глубокую жизнь ума», так занят предотвращением «превращения неизбежного ущерба в слишком большой» и так убежден в своих возможностях «публиковать… независимые взгляды по историко-политическим вопросам» – хотя «были некоторые непреодолимые пределы [его] свободе как преподавателя», – что гестапо, к его большому удивлению, решило использовать его для пропаганды за рубежом.

Одна из самых жутких сторон современного террора заключается в том, что, независимо от мотивов или конечных целей, он неизменно предстает в одеяниях неизбежного логического заключения, сделанного на основе некоторой идеологии или теории. В намного меньшей степени этот феномен проявился уже в уничтожении антисталинистов в России, что было предсказано и обосновано самим Сталиным в 1930 г. Он утверждал тогда, что, поскольку партии есть не что иное, как выражение классовых интересов, фракции внутри Коммунистической партии не могут быть не чем иным, как выражением интересов «отмирающих классов» в Советском Союзе или буржуазии за рубежом. Из этого следовало очевидное заключение, что с этими фракциями надо обращаться как с враждебным классом или предателями. Проблема, конечно, в том, что никто, кроме Сталина, не знает, в чем заключаются «подлинные интересы пролетариата». Однако имеется непогрешимая доктрина о ходе истории и происхождении мнений людей, которая позволяет всем, кроме умственно отсталых, обрести это знание – так почему бы и не Сталину? Кроме этого, он обладает властью. Выражение «отмирающие классы» делает аргументацию еще более убедительной, поскольку она созвучна с идеей исторического прогресса, в соответствии с законами которого люди делают только то, что и так произойдет, несмотря ни на что. Вопрос не в том, является ли это по-прежнему подлинным марксизмом или подлинным ленинизмом, а в том, что террор предстает как логическое, само собой разумеющееся заключение их псевдонаучной гипотезы.

Эта «научность» действительно является общей чертой всех тоталитарных режимов нашего времени. Но она означает лишь, что чисто человеческая власть – в основном деструктивная – рядится в одежды некоей высшей, надчеловеческой санкции, из которой черпает свою абсолютную, не подлежащую сомнениям силу. Нацистская разновидность этой власти более закончена и более ужасна, чем марксистская или псевдомарксистская, потому что она приписывает природе ту роль, которую марксизм приписывает истории. В то время как основой и источником истории все же является человек, основа и источник природы, состоит, по-видимому, либо вообще ни в чем, либо только в собственных законах и действиях природы. Нацистская интерпретация этих законов достигла кульминации в тавтологии о том, что слабые предрасположены умирать, а сильные – жить. Убивая слабых, мы всего лишь повинуемся законам природы, которая «на стороне сильных, хороших и победоносных». Как добавил бы Гиммлер: «Вы можете называть это жестоким, но природа жестока». Убивая слабых и беспомощных, ты косвенно доказываешь, что принадлежишь к сильным. Довольно важным побочным продуктом такого рода рассуждений является то, что они забирают победу и поражение из рук человека и делают любое противостояние вердиктам реальности безнадежным по определению, поскольку теперь ты сражаешься не против человека, а против Истории или Природы – и тем самым к реальности самой власти добавляется суеверная убежденность в вечности этой власти.

Именно общая атмосфера такого рода «научности» в сочетании с эффективной современной техникой нужна была нацистам для их фабрик смерти – но не сама наука. Шарлатаны, искренне верившие, что воля природы есть воля Бога и ощущавшие себя союзниками сверхчеловеческих и непреодолимых сил, лучше всего служили целям нацистов, – а не настоящие ученые, независимо от того, как мало мужества они, возможно, продемонстрировали и как бы привлекателен для них ни был Гитлер.

Но ни наука, ни даже «научность», ни шарлатаны не снабжали нацистов идеями и методами, на основе которых работали фабрики смерти. Эти идеи шли от политиков, со всей серьезностью относившихся к политике с позиции силы, а методы – от современных гангстеров, не боявшихся быть последовательными.