По дороге Хогарт почитал на смартфоне Кольшмида про кладбище Пер-Лашез. Крупнейший погост Парижа разбили как огромный парк. Среди без малого семидесяти тысяч могил можно блуждать сутками. Хуже места для встречи и не придумаешь.

Где ИМЕННО мне искать доктора Майер-Лански? — отправил он эсэмэску Расту.

Ответ пришёл через пять минут. За колумбарием. Через 15 минут.

Хоть какая-то польза, — подумал Хогарт. Но входов на кладбище несколько, и многое ещё зависело от того, с какой стороны подбираться к колумбарию — большой усыпальнице. Хогарт выбрал главный вход на бульваре Менильмонтан, где таксист его и высадил.

— Джим Моррисон, — ухмыльнулся водитель, принимая плату за проезд. — Оскар Уайльд, Эдит Пиаф, Сент-Экзюпери.

Хогарт показал ему большой палец и накинул щедрые чаевые. С превеликим удовольствием он осмотрел бы эти могилы, да и захоронения многочисленных джазовых легенд, что тоже покоились здесь, — но только не при таких обстоятельствах.

Входные ворота — массивное сооружение, смахивающее на крепостную стену: зелёные металлические створки, два башнеподобных выступа кладки и тяжёлые железные цепи справа и слева от дороги. Сверившись с указателем, где находится колумбарий, Хогарт сквозь зубы выругался. Ровно на противоположном конце кладбища. За десять минут не добраться. Впрочем, дорога оказалась несложной и шла почти по прямой. Уже через несколько метров между кронами он различил купол здания с урнами, а рядом — две трубы крематория с чёрными остриями.

В конце пришлось ещё раз почти полностью обогнуть колумбарий, со всех сторон окружённый аркадами, и наконец Хогарт отыскал узкую булыжную дорожку, зажатую с обеих сторон мавзолеями. У одного из надгробий стояла женщина в красном платье с чёрным зонтиком от солнца — очень ему знакомая.

Хогарт направился к ней, и, хотя Майер-Лански узнала его ещё издали, лишь коротко скользнула по нему взглядом и снова уставилась прямо перед собой. Семейный мавзолей её мужа был меньше соседних слева и справа, зато при нём имелась узкая полоска газона за коваными чугунными прутьями и мраморный ангел с опущенной головой, восседавший на крыше.

— Спасибо, что нашли время, — сказал Хогарт, поравнявшись с ней.

— Я всё равно провела бы здесь ближайший час. — Она посмотрела на мраморную плиту. — Завтра годовщина смерти моего мужа.

Хогарт мельком взглянул на надгробие. Жак Лански умер пять лет назад в возрасте восьмидесяти пяти лет. Пусть Раст когда-то, много лет назад, и крутил роман с этой женщиной — которая, очевидно, до сих пор не шла у него из головы, — она тогда, похоже, предпочла француза много старше себя. Вделанная в камень фотография над датами жизни являла самоуверенного, крепкого мужчину, чем-то схожего с Растом. J’ai vécu ma vie, — стояло рядом курсивными литерами. Я прожил свою жизнь. Столько Хогарт ещё кое-как перевёл.

— Соболезную, — выдавил он хрипло.

— Ах, ничего, спасибо, вы же его не знали, — отозвалась она. — Я только что говорила по телефону с Хельмутом Растом. Он заверил меня, что вы один из лучших сыщиков в этом деле. — Она посмотрела на Хогарта твёрдым взглядом. — В понедельник на аукционе мы с вами начали не лучшим образом, и мне жаль, что я наговорила вам столько лишнего.

Хогарт промолчал перед могилой её покойного мужа.

— Я знаю, о чём вы сейчас думаете, и хочу извиниться за своё неуступчивое поведение. Но каждый год в эту пору, когда желтеют листья, на меня накатывает страшная тоска. Я с головой ухожу в работу и должна сделать всё как можно безупречнее. — Она вздохнула. — Мне до сих пор не хватает мужа. У него всегда находился для меня дельный совет, он был мне опорой и стимулом.

Майер-Лански держалась внушительно и властно — от этого сильнее поразила Хогарта её открытость и самокритичность.

— Возможно, и я слегка перегнул палку, — признал он.

— Но в итоге правы оказались вы, — сказала она. — Ведь с тех пор случилось несколько нападений и убийство, и всё это, похоже, связано с аукционом.

— Четыре убийства, — поправил он, — если считать и перекупщика, который умер в больнице. — И это только пока!

Она взглянула на него с ужасом.

— Пройдёмся немного, — предложила она, овладев собой, — и расскажите мне об этом подробнее.

Пока Майер-Лански вела его широкой дугой через участок с бесчисленными захоронениями, Хогарт рассказал ей всё необходимое, умолчав, однако, о похищении Татьяны и об ультиматуме мадам Горгович-Медунян, чтобы не отягощать её понапрасну.

— Это же чудовищно, — проговорила она, когда он закончил.

— Что вы можете рассказать о Биро, костяной булавке и других его работах?

— Биро жил в двенадцатом веке…

— Знаю, с 1113 по 1167 год, но больше я о нём почти ничего не нашёл.

— Охотно верю. — Она вонзила кончик зонтика в гравийную дорожку. — Он жил на северном атлантическом побережье Франции, в месте, где сейчас Гавр.

Где живёт и Сезар!

Она недоумённо посмотрела на него.

— Что-то не так?

— Нет, продолжайте.

— Его легендарный костяной цикл, который называют ещё «серией Биро», включает несколько изделий: помимо костяной булавки, говорят, есть ещё костяной конь, костяной трон, костяная башня и, скорее всего, костяная корона.

— То есть всего пять штук?

— Самое меньшее пять, — поправила она, — но, по-видимому, есть ещё несколько.

— А костяная башня примерно вот такого размера? — Хогарт обрисовал пальцами те двадцатисантиметровые контуры, что нашёл в винном погребе мадам Требич — в пыли на нише в стене.

— Да, пожалуй, может быть.

Значит, у Требич, похоже, была костяная башня.

— Почему о них существуют одни легенды, ничего конкретного, и отчего эти вещи так дороги? Разве тут нет противоречия?

Она покачала головой, тыча кончиком зонтика в стыки булыжника, который теперь снова начинался у южного входа.

— Отнюдь. Это как с легендарной Янтарной комнатой. Она существовала, но никто не знает, где она сейчас, у кого и сохранилась ли вообще в прежнем виде.

— Но Янтарная комната существовала, и известно, как она выглядела. Есть рисунки, фотографии, реконструкции.

— Верно, ведь она и относится к началу восемнадцатого века, — а костяной цикл создан примерно около 1150 года. Это слишком давно, чтобы остались надёжные источники. В ту пору Средневековья норманны раз за разом вторгались в Нормандию, которая с тех пор и носит это имя. При Людовике Седьмом началась долгая череда военных столкновений с Англией. После того как разведённая жена Людовика вышла замуж за короля Англии, половина французских земель отошла Англии.

— А Биро тут при чём?

— По легенде, его экспонаты символизируют борьбу короля Людовика против англичан. Это реликвии.

— Реликвии? — переспросил он. — Но костяная булавка ведь из слоновой кости.

— Что? — Она рассмеялась. — Кто вам такое сказал?

Теперь растерялся Хогарт.

— Никто, но я её видел… то есть дубликат, и он…

Майер-Лански покачала головой.

— Голая кость и впрямь похожа на слоновую, но на самом деле булавка сделана из костей горстки павших французских солдат. Иннокентий Третий, один из антипап, причислил их к лику святых.

— Человеческие кости? — спросил Хогарт. Вот почему реликвии.

— Говорят, костяной конь чуть изогнут, потому что Биро вырезал его из человеческой черепной кости.

Какая жуть! Несмотря на полуденное солнце, Хогарта пробрала зловещая дрожь. Вот почему и паучьи ножки костяного трона, чьё фото он видел в гостиной у Пеллетье, были так выгнуты. Их могли вырезать из тазовой кости, грудины, рёбер или частей позвоночника.

— А человеческие кости вообще разрешено продавать? — раздумывал он вслух.

— Кто бы это запретил? Как-никак эти артефакты когда-то принадлежали королям. После Средневековья весь цикл перешёл в частные руки.

Вопросов оставалось ещё великое множество, и Хогарт не сомневался, что Майер-Лански ответит на бо́льшую их часть, — но в этот миг между могилами мелькнула полицейская форма.

Господи, возьми себя в руки! Уже до того дошёл со своей паранойей, что вздрагиваешь при виде формы. Наверняка эти flics постоянно патрулируют Пер-Лашез — ведь здесь, как почти в любом другом европейском городе, к сожалению, случаются и осквернения могил в еврейской части кладбища.

Только это вовсе не еврейская часть.

Хогарт сориентировался по куполу колумбария и понял, что они почти сделали полный круг. Сейчас они проходили мимо могилы Оноре де Бальзака. Он вытащил телефон Кольшмида и принялся набирать эсэмэску.

— А известно, кто владел всем костяным циклом последним? — спросил он, косясь краем глаза на полицейского.

— Боюсь, на этот вопрос вам никто не ответит. Во всяком случае, ещё без малого двести лет назад изделия принадлежали одной семье. Потом цикл разобрали, и артефакты разъединили. Никто не знает, у кого они теперь.

Руссо, Пеллетье и Требич!

И все трое мертвы.

Вопрос в том, откуда об этом узнал убийца.

Сквозь деревья Хогарт уловил кусок ограды между двумя участками стены. За ней лежала улица, и там стояла патрульная машина. Вторая подползала черепашьим шагом.

Чёрт!

Слишком уж бросается в глаза. Он восстановил в памяти план кладбища и дописал эсэмэску.

У меня новый телефон. Я на Пер-Лашез. Можете меня забрать? Срочно! Боковой вход: Порт-Гамбетта. Хогарт.

Затем отправил сообщение на номер Хлои, который к этому времени помнил наизусть.

Майер-Лански взглянула на его смартфон.

— Вам уже пора?

Хогарт покосился на патрульные машины. Лучше не задерживаться долго на одном месте, а постоянно двигаться.

— Потихоньку мне пора.

Майер-Лански нахмурилась.

— Но вы ведь ещё далеко не всё знаете.

— А именно?

— Истинную особенность этого собрания.

---

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Пер-Лашез (фр. Cimetière du Père-Lachaise) — крупнейшее кладбище Парижа, разбитое как пейзажный парк; место погребения многих знаменитостей.

Колумбарий — сооружение для хранения урн с прахом.

J’ai vécu ma vie (фр.) — «Я прожил свою жизнь».

flics (фр., разг.) — «копы», полицейские; здесь — в мыслях героя как местный колорит.

 

 

 

 

Отправить