Четверг, 03:35

 

Дверь на том же уровне, что в соседнем здании. Тоже двустворчатая — только немного перекошенная в петлях.

Почти дойдя до неё, Маркус остановился.

Что это будет означать, если окажется, что тварь существует на самом деле — и является частью его самого? Что он действительно долгое время издевался над женой и в конце концов убил её? Сейчас всё указывало именно на это.

Пусть он, Маркус, ничего об этом не знал и не имел ничего общего с той частью себя, которая совершила эти страшные вещи, — они всё равно вышли из его головы и были сделаны его руками. Значит, нельзя допустить, чтобы это повторилось. Значит, его нужно изолировать — до тех пор, пока не вылечат. Если вылечить вообще возможно.

Об этом он подумает, когда Леони будет на свободе. Но именно в этом и состояла проблема.

Кто может знать, как он себя поведёт, если удастся освободить дочь? Разве он не собирался забрать Беттину, когда Рёвених должен был её отпустить? И разве не Тони оказался тогда с совсем другими планами — и привёл их в исполнение? Убил Беттину?

Маркус не знал, при каких обстоятельствах это происходит и как Тони берёт контроль над его телом. Это предстояло выяснить психиатру. Но этой ночью — придется действовать без чьей-либо помощи.

А что, если Тони захватит управление именно тогда, когда Маркус снова окажется рядом с дочерью — чтобы продолжить своё дьявольское дело?

Оставалось только одно.

Он заговорил вслух — ровно настолько громко, чтобы Юсс слышал.

— Иди за своей виной, — пробормотал он. — Моя вина, моя вина.

Тысячи ублюдков за мониторами должны думать, что он медленно сходит с ума.

Маркус надеялся, что Юсс достаточно сообразителен, чтобы понять, что он сейчас ему скажет.

— Моя вина… Тони… Я — Тони. Тони убил Беттину. Моя вина. Что, если Тони попытается убить Леони? Тоже моя вина. Моя вина. Он не должен этого делать. Кто-то должен остановить Тони — потому что это моя вина.

Сзади Юсс дважды тронул его за плечо. Никаких условных знаков они не оговаривали, но Маркус надеялся: это значит — понял.

Он подошёл к двери, открыл — без труда, как и ожидал. Из подвала доносилось гудение генератора.

Как ни странно, это успокаивало: значит, надежда есть — Леони в этом здании. В луче фонарика разглядел: оба дома, по крайней мере лестничными клетками, зеркально повторяли друг друга.

Тихо поднялся на второй этаж. И снова — как прежде — где-то неподалёку кто-то двигался.

Снова то же самое? Пусть — лишь бы наконец это привело к Леони.

Идя на звук, он думал об обмене. Его жизнь — в обмен на жизнь дочери. Может, Рёвениха устроят другие игры перед камерой — с ним, а не с Леони. Настоящая ненависть Рёвениха направлена на него. А если Маркус при этом погибнет — что ж, возможно, для всех лучше. Никогда он не думал, что окажется в ситуации, когда собственная смерть ему безразлична.

Дошёл до конца комнаты, шагнул в следующую — без освещения, но не тёмную: с другого конца под закрытой дверью пробивалась узкая полоска света. По мусору на полу скользил луч чужого фонарика.

— Рёвених! — вырвалось у него — и тут же выругал себя: световое пятно метнулось к двери, которую рванули настежь.

Слепящий прямоугольник разорвал темноту.

Маркус бросился вперёд. Через несколько секунд — у распахнутой двери, одним взглядом охватил происходящее.

Рёвених прикреплял что-то к стене. Они встретились взглядами. Маркус рванул вперёд. Но на этот раз всё было иначе.

Дверь, в которую Рёвених хотел скрыться, не открывалась.

Маркус видел, как тот дёргает её с безумной яростью, бьёт кулаком; слышал, как тощий тип матерится и дёргает снова. Ещё секунда — и он настиг его, на полном ходу вбив плечо в тщедушную грудную клетку. Воздух из лёгких Рёвениха вышибло. Маркус приготовился к схватке — но тот лишь захрипел, осел на дверь и медленно сполз вниз.

— Свинья. — Маркус схватил его за ворот и, переполненный адреналином, без труда поднял на ноги — подтянул так, что носы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Сейчас же говоришь, где моя дочь. Иначе клянусь — выбью из тебя твою мерзкую душу.

— Понятия не имею, где она, — прохрипел Рёвених. Лицо скривилось в уродливой гримасе — и он захохотал. — Но даже если бы знал — не сказал бы.

В голове у Маркуса стало холодно. Каждая мысль — острая, чёткая.

Этот человек ненавидит его настолько, что скажет нужное только в совершенно исключительных обстоятельствах. Значит, надо их создать.

Взгляд на экран: шестнадцать минут. Маркус размахнулся и без колебаний врезал Рёвениху кулаком прямо в лицо. Хруст — сломанная переносица. Острая боль в костяшках. Неважно.

— Где моя дочь? — тихо спросил он в залитое кровью лицо.

— Иди на хрен!

Маркус ударил снова — в то же место. Костяшки снова вспыхнули болью.

Рёвених застонал и упал бы, не держи Маркус его за ворот.

— Где моя дочь? — Голос звучал холодно и не знакомо. Мелькнула мысль: это Тони говорит? Тони действует?

— Ладно, — пробулькал Рёвених — рот в крови. — Скажу кое-что.

— Говори.

Рёвених поднял голову. Нижняя половина лица в крови, нос и левый глаз заплывали. Медленно открыл рот.

— Твоя дочь… — прокаркал он. — Её сейчас трахают.

Следующий удар Маркуса — и тело Рёвениха обмякло.

 

 

 

 

Отправить