Алариху Швальму повезло покинуть лагерь Дахау 28 апреля 1945 года. Военный врач, приписанный к отделу, до 27-го числа занимался зачисткой: сжигал архивы, сжигал биологические материалы, включая сверхценные объекты N, сжигал тела умерших подопытных, пассифицировал еще живых. Это было непросто: выстрел в мозжечок, несколько выстрелов в позвоночник, а потом – крематорий.

Старые, маломощные печи не справлялись – американцам должен был достаться целый склад мертвых тел. Не успели сжечь более двадцати штук. И не успели бы.

Седьмая армия проклятых янки уж очень бодро рвалась на восток, а с какого-то момента вообще перестала встречать действительное сопротивление. После того как русские взяли Зееловские высоты, пустив на сосиски почти всю 9-ю армию, до Берлина осталось меньше ста километров. Насколько знал герр Швальм, из котла удалось вырваться остаткам 11-го корпуса СС и 56-го танкового корпуса Вейдлинга. Но это, один хрен, никому уже не могло помочь и ничего не могло исправить – все пиво утекло.

Войска, прикрывавшие Рейх с запада, принялись разбегаться, а кто не бежал, те норовили подставить зад янки или англичанам. Попасть в лапы красным никому не хотелось, ибо многие, слишком многие побывали на Восточном фронте, отлично помня, что именно они там вытворяли. Ожидать «благодарности» озверевших коммунистов (а чего только о них не рассказывали!) никто не собирался.

Поэтому лагерь Дахау был обречен.

Чертов комендант, гауптштурмфюрер СС Мартин Вайс приказал зачистить секретные лаборатории и был таков. Теперь на месте отдувались сотрудники отдела R с немногими приданными им бойцами охраны. Не только отдавать результаты работы союзникам, но даже показывать их следы было нельзя категорически.

Но почти два года работы… их Аларих Швальм переработать в бесполезную золу не мог. У него имелись собственные мысли на этот счет. Во-первых, проконтролировать исполнение было некому. Часть личного состава достреливала заключенных, которые могли рассказать лишнего или просто так – на всякий случай. Часть – беспробудно заливалась шнапсом. Во-вторых, скрыть следы собственного участия в опытах – это одно. Сжечь же исходную папку из сейфа бывшего, теперь бесповоротно покойного начальника Зигмунда Рашера – совсем иное.

– Допрыгался, свинский сукин сын! – шипел Аларих сквозь зубы, приставляя люгер к затылку очередного, бешено дергающегося в фиксаторах тела.

И не понять, кого точно он имел в виду: себя, который подписался на такое дело, или старину Зигмунда. Старина Зигмунд, кстати, закончил свои дни здесь же, где до того руководил целой серией не вполне приглядных опытов на живых людях. Живых и мертвых.

Выстрел.

Кровь брызжет на стол, часть попадает на защитный костюм и маску герра Швальма. Еще выстрел – в шею, еще – между лопаток.

– Поворачивайся! – орет он подручным.

Доктора окатывают водой из шланга, а на белый кафельный пол, который вымазан теперь мозгами, кровью и кусками кости, обрушивается водопад кислотного раствора.

Кровь.

Кровь не должна попасть на тело, в дыхательные пути, не дай бог – на поврежденные участки кожи, если таковые имеются. Хотя из опытов не вышло ничего из запланированного любопытным сукиным сыном Рашером, зараза очень опасна. И совершенно секретна – биоматериал не должен попасть в руки американцев. Хорошенький может выйти бардак, если зараженные вырвутся из клеток. Да что там зараженные – может хватить капли крови, в которую вляпается рядовой раздолбай, если ему захочется полюбопытствовать, чем тут занимались ученые.

– Забирай тело! Подвози следующего! Да не забудь проверить ремни!

Снова кровь.

Аларих ругается последними словами, почему до сих пор не доставили пневматический пистолет для забоя скота. Парабеллумовский патрон слишком мощный – прошибает тело навылет, от чего все в дерьме, сиречь опасном биологическом материале.

М-да, материалы. Старый документ, точнее, серия документов, с которых все началось. Их он не собирался уничтожать. Их он собирался забрать, перед тем как навсегда уйти из Дахау. Спастись бегством. Эвакуироваться. Дать стрекача.

История эта началась для роттенфюрера Алариха Швальма в декабре 1942 года.

Но это не вся правда.

В более счастливое, мирное время герр Швальм был самым молодым доктором биологии Третьего рейха и как раз начал успешно продвигаться в смежной медицинской тематике, когда над Европой прогремели первые залпы великой войны.

Аларих Швальм к 1939 году носил гордое звание доктора медицины, занимаясь, впрочем, преимущественно академическими исследованиями в области реаниматологии. Благородное начинание.

Благородным был и род Швальмов – с корнями, которые терялись в рыцарской путанице четырнадцатого столетия. Именно это свойство не позволило доктору оставаться в стороне, взирая на мировой пожар из-за бумажной грани имперской брони для специалистов. Доктор Швальм, чего греха таить, был в восторге от идей нацизма, превративших его, нищего студента, в элиту народа, почувствовавшего себя единым после кошмарной Веймарской агонии. И тут такой случай заплатить по счетам! Словом, он добровольно завербовался в войска СС, попав как раз к формированию 8-й кавалерийской дивизии «Флориан Гайер».

Дивизию перебросили на Восточный фронт, где она благополучно домаршировала до Ржева.

Вскоре окрестности этого провинциального городка обратились в ад, который к декабрю стал еще и очень холодным адом, словно ледяная преисподняя Эдды перенеслась на землю.

А все потому что русские раскручивали маховик наступательной операции «Марс», накатываясь волнами на бронированный волнолом 9-й армии оберст-генерала Моделя. Накатывались, разлетались кровавыми брызгами и накатывались вновь, норовя отсечь Ржевский выступ.

На одном из фасов этого выступа встала дивизия с именем вождя далекой Крестьянской войны. И русские умыли ее кровью. Своей напополам с чистейшей арийской.

Именно это обстоятельство непосредственно касалось военврача Швальма в силу его специальности. И довелось ему хлебнуть той крови досыта.

«Это ничего, – думал он. – Я людей спасаю, да и практика в поле – это ценнейший опыт!»

Итак, холодный и одновременно очень жаркий декабрь 1942 года.

– Йост! Зажим!

– Так точно, герр роттенфюрер!

– Не «так точно», а зажим, быстрее!

Медицинская палатка ходила ходуном от канонады, которую, казалось, можно потрогать руками – только дотянись, настолько жирным и плотным был грохот. Шутце Йост Оберсдорф – бравый гренадер, едва окончивший фельдшерские курсы, был прислан на усиление медчасти после чудовищных потерь января 1942 года. Гренадер был, конечно, бравый, но место ему – в окопе за рукоятью MG-34, а никак не возле операционного стола. Устав из Шутце так и пер, что ужасно раздражало.

«Дорогой папа Вилли Битрих, где ты набрал такое убоище?!» – со всей ситуативной несправедливостью думал доктор, адресуя негодование бригадефюреру, который, в общем, комплектацией медчасти заниматься не должен.

Залитый кровью операционный стол и солдат с развороченным бедром. Судя по дыре – осколок, минометный, не иначе. Рана выглядела жутко, но была неопасна – справились, невзирая на тупость гренадера Оберсдорфа. Но сколько еще ожидает очереди! И скольким еще суждено в эту очередь попасть! Русские безостановочно долбили эшелонированную оборону, как шахтеры в забое.

Санитары вынесли раненого на носилках, Швальм привычно поднял руки ладонями к себе и оглянулся назад, где коллега Дитрих только что справился с очередной операцией.

– Дитрих! – позвал Швальм.

– Уже тридцать шесть лет, а все Дитрих, – отозвался коллега.

– Я смертельно устал. Тринадцатый за сегодня!

– У меня десятый, но подтверждаю – ноги уже не держат.

Врачи работали посменно, но смены каждый раз выдавались жаркими: спасибо парням с той стороны окопов – не оставляли медиков без практики.

– Как думаешь, Дитрих, не придется рвать когти, как тогда, в январе?

– Да-а-а… – протянул тот, – плотненько сегодня укладывают. Слышишь, какой грохот?

Палатка отозвалась, зашатавшись на опорах вслед очередному рукотворному грому. Под полог просунулась фигура гренадера с санитарной повязкой на рукаве. Веснушчатая физиономия в пороховой гари, под каской и вязаным подшлемником личность установить не представлялось возможным. Поэтому Дитрих обратился нейтрально:

– Эй, ты!

– Я, герр унтершарфюрер! – санитар вытянулся в струну, звякнув противогазным чехлом.

– Не ори. Вольно.

– Прошу простить, герр унтершарфюрер! Только что с передовой, ничего не слышу!

– Ты очень кстати, как там обстановка? – спросил Швальм.

Шутце улыбнулся, прокопченную физиономию разрезал полумесяц белоснежных зубов, причем половины не хватало.

– Танки, герр роттенфюрер! Танки и русские панцергренадеры! Нас вышибли из первой линии окопов, но мы вышибли их обратно – сейчас снова ползут! Очень близко подобрались – между окопами метров триста. Я думаю…

– Свободен, солдат, – перебил его Дитрих. – Кру-у-угом! Марш отсюда.

– Вот так. Танки. Насколько я понимаю, сейчас разведают слабые места в обороне, а потом вдарят из пушек. А ведь и сюда попадет, если что, – сказал Аларих, когда гренадер покинул палатку.

– Ну… пока не попадает. В конце концов, наши кишки рано или поздно долетят до Господа Бога, так какая разница: когда? – философски заметил Дитрих, – эй, Йост, помирать не страшно?

– Страшно, – признался Аларихов фельдшер.

– В ботинок-то еще не наложил? Вот сейчас ка-а-ак накроют «катюшами»!

– Так, герр унтершарфюрер, кто на передовой был, тому сраться не привыкать. Накроют «катюшами» – постираю штаны и всего делов.

– Если «катюшами», то стирать будет нечего, – проворчал Швальм. – Соскребут ошметки да зароют с умеренными почестями. Это если будет кому соскребать.

Фельдшер ничего не ответил, потому что у входа послышалась какая-то возня.

– Следующая порция мяса, – сказал Дитрих и ошибся.

Это было не мясо. В палатку вошел трехзвездный унтер-штурмфюрер в подозрительно чистой шинели и фуражке.

– Господа… – он обвел взглядом помещение. – Кто из вас военврач роттенфюрер Аларих Швальм?

– Хайль Гитлер! – оглушительно рявкнул Йост, вскинув руку в старом римском салюте.

Офицер поморщился.

– Так кто?

– Я, герр…

– Отставить устав, – ладонь в черной перчатке запретительно рубанула воздух. – Роттенфюрер, вас отзывают с фронта.

– В чем, собственно, дело?

– В этом, – офицер извлек конверт официального вида. – Вот предписание. Вы немедленно отправляетесь со мной в Берлин.

– Но у меня раненые!

– Понимаю, – кивнул он. – А у меня приказ. Желаете обсудить?

Вот так началась история доктора Швальма, точнее, та ее часть, которая впадает ручейком в русло истории основной.

В столице господин Швальм пробыл совсем недолго – двое суток.

Времени как раз хватило, чтобы умеренно получить по шапке в медицинском управлении СС на Вильгельмштрассе – «за безответственное отношение к собственному таланту и подготовке, на которую Рейх потратил немалые деньги», а еще получить предписание явиться на Пюклерштрассе, 16 в берлинском Далеме.

Аларих удивился.

Он знал, что на Пюклерштрассе располагается штаб организации «Аненербе». Откровенно говоря, о «Наследии предков» слухи ходили самые дикие, но Аларих Швальм обладал чрезвычайно дисциплинированным умом, чтобы успешно фильтровать девять десятых этого информационного белого шума. Его мало волновали исследования рунической магии, духовные практики тибетских сект и поиски арийской прародины. Точнее, не волновали вовсе. А это и было главным наполнением шепотков и пересудов, связанных с названием «Наследие предков». Зато доктор знал, что «Аненербе» проводит уникальные исследования в области медицины, биологии и антропологии. Так не научные ли его изыскания послужили причиной вызова-перевода-назначения?

Разумно решив, что лучше один раз увидеть, он отправился в Далем и в указанный срок вошел под сень уютного двухэтажного особняка, чьи большие окна были по-военному заклеены бумажными полосами крест-накрест.

Именно так. Швальм потребовался Родине именно в качестве ученого, а не «военреза», «которых и без вас достаточно».

Ну что же?

Зачисление в отдел R и первым поездом – в Мюнхен.

Но его путь лежал немного дальше. В жутковатое… да что там, жуткое место – концентрационный лагерь Дахау. Под крыло начальника отдела R гауптштурмфюрера СС Зигмунда Рашера в качестве куратора направления… Какого?

Лагерь выглядел снаружи очень даже миленько, по крайней мере со стороны входа для персонала. Так, по первому впечатлению – обычный закрытый объект имперского подчинения, а вовсе не фабрика смерти. Имперское подчинение красовалось над воротами в виде орла, усевшегося на венок-и-солнце. Рядом стоял комендантский дом, два этажа с мансардой – белая штукатурка, железная крыша и флаг со все тем же символом солнца. За кирпичным забором высились ели, а перед входом – старая ива с облетевшими по зимнему времени листьями.

На КП доктора тщательно проверили и пустили в дом, где прямо за дверьми его встретил запыхавшийся, будто после быстрой ходьбы, человек лет тридцати трех – тридцати пяти.

Был он невысок – ниже Алариха, носил партикулярное платье, а лоб его в скором времени угрожал соединиться с затылком. Кажется, такие лбы отчего-то считают принадлежностью ученого люда.

– Здравствуйте, коллега! – человек радостно улыбнулся и раскрыл руки, словно для объятия, от которого, впрочем, удержался, просто пожав руку. – Очень, очень рад! Мне вас-то и не хватало! Позвольте представиться: Зигмунд Рашер.

Он кивнул, подражая каким-то прусским офицерам из синема, отчего его черные волосы колыхнулись и пришли в беспорядок.

– Роттенфюррер Аларих Швальм прибыл в ваше…

– Ах, оставьте. Я, конечно, ваш начальник и все такое, и звание у меня – гауптштурмфюрер, но, право, коллега, если мы будем звать друг друга «герр роттенфюрер» и «герр гауптштурмфюрер», на научную работу у нас времени не останется! Совсем! Я ж вас не на плацу маршировать пригласил… Зигмунд, я для вас Зигмунд, если, конечно, в неофициальной обстановке.

И он снова протянул руку.

– Ну, что же? Сперва заселим вас или вы голодны с дороги?

– Не голоден.

– Отменно. Тогда пойдем к вашему новому месту жительства, коллега!

– Я бы предпочел ознакомиться с фронтом работ…

– Пустое! Успеете еще ознакомиться.

Они вышли на другую сторону, направляясь к зданиям за линией елей.

– Вы, простите, не из брезгливых, коллега Аларих?… Имя-то у вас какое… эпическое!

Доктор Швальм не удержался – скривил рот.

– Зигмунд, я почти год провел на передовой. Думаю, что видел все, что только отпущено человеческому воображению.

– Это вы заблуждаетесь… – Рашер хитро прищурился. – Но я не об этом. Я о моральной стороне дела. Вы же, наверное, наслушались о нас всякого.

– Если честно, я о вас услышал ровно три дня назад. А о моральной стороне дела вообще думать не склонен. Все что на пользу – морально. Кроме того, я – ученый, мною движет сильнейшее любопытство.

– Настолько, что вы готовы ставить эксперименты над людьми? Смертельно опасные эксперименты. Многие наши пациенты погибают во имя нашего с вами любопытства.

– Зигмунд… – Швальм прижал руку, свободную от чемодана, к сердцу. – Это же война! От нашей дивизии за январь-февраль осталось семьсот человек! Из десяти тысяч! А уж сколько русских наколотили – не сосчитать! До либеральных ли соплей теперь, после такого?! Если вы… мы убьем еще десяток-другой, чтобы спасти тысячи, – считайте, что моя совесть спит или ушла в бессрочный отпуск. Тем более что пациенты – из числа врагов (в широком смысле), которые выпотрошили мою дивизию совсем недавно, да и теперь продолжают со всей страстью.

Рашер мелко потер ладони, демонстрируя одобрение.

– Отлично! Вижу, что я в вас не ошибся… А то, знаете ли, обмороков и нервных срывов уже насмотрелся. В вас сразу видно военного человека – не напугаешь!.. А вот мы и пришли. С новосельем!

Новоселье случилось в офицерской казарме – чистая, хоть и тесная комната, удобства общего пользования на этаже и кровать! Нормальная кровать с белым, хрустящим бельем! После ледяного ужаса под Ржевом это выглядело как генеральная репетиция рая. Ведь человеку, в сущности, так немного нужно!

Насчет рая, впрочем, доктор Швальм поторопился.

Разувериться в райской сущности этого места ему предстояло на следующий день. Ознакомительная прогулка по лагерю сильно поколебала его уверенность в том, что он видел «все, что только отпущено человеческому воображению». Не все, не все видел доктор Швальм.

Хотя… лично для него – да – это был такой усеченный вариант «почти рая». Тепло. Уютно. Регулярная кормежка настоящей горячей пищей. Нормальный сон по восемь часов в день. Интересная научная работа, к которой он готовился всю сознательную жизнь, и это вместо десятка операций за смену среди холода и лютой грязи.

Интересная работа, кстати, оказалась прямым следствием его исследований в области реаниматологии. Месяц длился «условно испытательный срок», как окрестил это время доктор Рашер.

Поначалу было жутко.

Не каждый день доводится ученому-медику топить живых людей в ледяной воде, когда они орут так, что приходится вставлять беруши.

– Берушами не пренебрегайте! Можно заработать известные проблемы со слухом. Акустика в помещении выше всяких похвал, так что… – предупредил его ассистент Франц Ледваль перед первым опытом в лагерной практике Алариха.

Потом доктор Швальм пациентов реанимировал, тщательно фиксируя результаты воздействия гипотермии на организм с учетом его «оживленческой» специфики.

И что?

И ничего – быстро втянулся, став практически незаменимым специалистом в этом начинании Зигмунда Рашера.

А совесть?

Совесть, как и обещал Аларих, ушла в отпуск. Хоть и пришлось в первую неделю пару раз крепко напиться в компании все понимающего ассистента Ледваля. В конце концов – это были враги Рейха, которые отдавали жизнь и здоровье для блага будущих поколений.

– Ну, Аларих, сердечно поздравляю, – сказал Рашер через месяц, вызвав Швальма в свой кабинет для официального разговора. – Я в вас не сомневался, но порядок есть порядок. Свою квалификацию ученого-практика вы подтвердили полностью. Я, признаться, все ждал, когда вы спросите: а как же руководство собственным проектом, который вам предварительно наобещали? А вы, Аларих, – прямо как Прометей, терпели молча. Неужели не любопытно? Или это жизненная позиция – не задавать лишних вопросов?

Начальник привычно склонил голову и хитро сощурился. Впрочем, Аларих уже знал: это не от избыточной хитрости, а от непорядка со зрением. Рашер был близорук, а очки носить стеснялся.

– Не знаю, – честно признался Швальм. – Никакой такой позиции у меня не замечено. Увлекся, наверное.

– Кстати, пользуясь случаем: моя вам искренняя и сердечная благодарность. Ваша статистика по поводу обморожения мозжечка просто блестяща! Геринг в штаны наложит от радости… ну… и нам от щедрот отвалится что-нибудь.

– Спасибо! – ответил Швальм, хоть и сомневался насчет бурной реакции авиационного рейхсмаршала, несмотря на то что работа по выживаемости летчиков, катапультировавшихся над холодными водами, выполнялась по его прямому указанию.

– Не за что. Хотя, что это я… есть, есть за что! Поработали вы просто отлично! И, Аларих, прекратите все время тянуться по стойке смирно – в пиджаке это выглядит ужасно нелепо. Итак, – Рашер выбрался из-за стола и прошелся по кабинету, выдерживая паузу, – итак, коллега, я поручаю вам проект… небывалый проект, который потребует не только мастерства, но и мужества. Мужества настоящего фронтового военврача.

Сказав эту непонятную в общем фразу, он замолчал, отвернулся и начал возиться с электрофоном, что оккупировал тумбочку у стены. Электрофон был дорогой, редкой штуковиной с автоматической подачей пластинок – прямиком из Америки, фирма «Колумбия», практически шедевр. Вскоре из динамика полились первые такты увертюры к «Аиде».

– Не очень громко? – спросил Рашер через плечо.

– Мне бы хотелось узнать подробности моего направления. А музыка совсем не мешает.

– Тогда присаживайтесь, – хозяин указал на пару кресел у стены, одно из которых немедленно занял.

Присел и Аларих.

– Вы, коллега, – начал Рашер, и по всему было видно, что начал издалека, – блестящий реаниматолог. Но не буду утомлять вас комплиментами. Вместо этого задам вопрос: вас никогда не угнетала мысль, что ваша профессия… ваше искусство часто оказывается бессильным перед жадиной Хароном? Если пациент умер, то это навсегда, несмотря на все ваши старания и выдающиеся качества. Не гложет некая подспудная обида? Ведь ваша специализация ближе всего к той самой реке, где обитает старина Харон.

– Патологоанатомы куда ближе.

Рашер рассмеялся.

– Юмор – это ценно! Но патологоанатомы работают с окончательным фактом – с костюмом, который покинул владелец.

– Обидно, конечно, – признался Аларих. – Правда, после фронта чувства изрядно притупились. Однако, Зигмунд, что вы имеете в виду? Реанимация из терминальных состояний – вполне нормальная тема исследований.

– Не желаете сигару? – хозяин кабинета сцапал со стола коробку, которая оказалась наполнена толстенькими коричневыми цилиндрами, источавшими сладкий аромат Кубы. – Ах да, вы же не курите…

Зигмунд растратил минуту на возню с сигарой, во время чего Радамес успел сообщить миру через посредство динамика, что «милая Аида – Нила цветок скоро увидит солнце родное».

– Превосходно… – выдохнув клуб дыма, Рашер продолжил, – терминальными состояниями, друг мой, вы занимались здесь целый месяц! Я говорю о вещах куда более захватывающих. Или вы думаете, что отдел R создан только для того, чтобы макать евреев в ледяную воду и записывать, что выйдет в результате на радость папочке Герингу?

– Последний раз мы макали католического попа.

– Какая разница? – Рашер описал сигарой дымный скрипичный ключ. – Неужто вы такого низкого мнения о нашем руководстве? Фантазия доктора Вюста гораздо богаче. Именно он дал добро на проект, хотя, без ложной скромности, – инициатива моя.

– Так что за проект?! – с трудом сдерживаясь, воскликнул Аларих.

Рашер поднялся из кресла, походил по комнате, пыхтя сигарой, а после вернулся на место. Комната наполнилась чарующими тактами арии, в которой Аида обещала Радамесу: «С тобой ухожу».

– Ах, простите, простите, я вас переинтриговал. Надо было подготовить вас, разогреть, что ли… – он вернулся на место, изрядно хватил дыма в легкие и, выпустив его наружу, принялся рассматривать коллегу сквозь туман. – Я говорю о физическом бессмертии, доктор.

– Чушь, – отрезал Швальм.

– Чушь, – легко согласился Рашер. – Если душа покинула тело, вернуть ее назад медицина не в состоянии, по крайней мере, пока. Но вот тело, коллега, тело может жить без души и быть более чем полезным.

– Какие-то фокусы с электрическим стимулированием нервных окончаний трупа? – спросил роттенфюрер, подумав, что от рассудительного и вдумчивого ученого такой бредятины он не ожидал. – Только я не вижу, чем может быть полезен такой фокус. Остаточный тремор конечностей, даже временное восстановление сердечной функции – это все впечатляет досужую публику, но уже для студентов первого курса неинтересно. Мы с вами слегка перешагнули этот счастливый возраст, не находите? После смерти мозга тело окончательно превращается в труп, из которого только если мыла сварить.

– Мыла, говорите? – Рашер усмехнулся. – В головном мозгу есть множество лишних участков. Неокортекс – высшая нервная деятельность, гипофиз – выработка гормонов и многое-многое другое совершено не нужны для поддержания механического функционирования тела. После смерти мозга открывается масса возможностей. Если оживить церебеллум (мозжечок), тело сможет двигаться и совершать множество полезных манипуляций, им можно будет управлять, как Големом. Представляете, доктор?

– Я, доктор, представляю себе, что вы меня разыгрываете. Допустим (только допустим), остаточные процессы в нервной системе мертвеца позволят заставить тело двигаться. Но это все очень ненадолго, ибо разложение органики все эти процессы чрезвычайно быстро пресечет.

– Справедливо. Но, дорогой Аларих, дело в том, что в далеком пятнадцатом веке в одном бельгийском городке на границе Шампани началась чума…

– При чем тут чума и пятнадцатый век?

– Дослушайте. Оговорюсь! Подробностей мы достоверно не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем. Все, что я изложу сейчас, – это реконструкция на основании одного занятного средневекового документа и дедукции. Итак, чума. Точнее, то, что аборигены посчитали бубонной чумой из-за схожести симптомов. За одной лишь разницей: эта чума была фантастически незаразна. Тем не менее все закономерно перепугались и в город с инспекцией нагрянул один испанский врач – знаменитость, этакий средневековый Луи Пастер. Однако его намерения лежали значительно дальше обычных медицинских функций, как и у нас с вами, коллега, – Рашер поклонился в кресле. – Он установил, что болезнь передается только при непосредственном попадании в кровь основных сосудов: вен или артерий, после чего пациент гарантированно погибает в течение четырех-пяти-шести суток. Тогда он произвел некие манипуляции со штаммом (ну это мы знаем, что такое штамм – он, понятно, не знал, оперируя зараженной кровью), которые привели к любопытным результатам. Повторюсь: мы не знаем и десятой части этой истории и, наверное, сотой доли подробностей клинических мероприятий. Но узнаем с вашей помощью…

Доктор еще раз поклонился и указал на Алариха сигарой.

– Так вот, любопытные результаты. Как бы сказали мы с вами, штамм вышел из пасифицированного состояния. Он стал заразен чудовищно, как и полагается чуме. Теперь стало достаточно простой царапины, чтобы подхватить болезнь.

– И тогда блохи разнесли ее… – собрался было закончить за начальника Аларих, но тот его перебил.

– А вот и не угадали! Секрет этой новой заразы заключался именно в разносчиках, – симфонично торжествующему тону Рашера отозвалась пластинка, заигравшая торжественный марш. – Разносчиками стали сами больные!

– Через мокроту? При кашле? – уточнил Швальм.

– Клиническая картина, насколько мы можем судить, стала куда занятнее. Поражение касалось в первую очередь не лимфоузлов и не легких, а мозга. Больной сходил с ума, превращаясь в крайне опасного и агрессивного маньяка, который набрасывался буквально на все, что движется, и рвал мишень зубами, ногтями и любыми подручными предметами, будучи абсолютно невосприимчивым к боли при полностью подавленном инстинкте самосохранения. Понятно, что при таком поведении инфицированных болезнь распространялась хоть и не так эффективно, как блохами, но куда более эффектно. Представьте, во что превратится средняя больница, куда доставят пяток-другой таких вот пациентов!

– Интересная история, – покивал головой Аларих, борясь с желанием высмеять непосредственное начальство или даже надерзить. – Допустим на секунду, что я поверил в эту древнюю байку. Очень интересно.

– Интересно не это! – Зигмунд словно не заметил иронии. – Самое интересное начиналось потом!

– Потом? – поднял бровь Швальм.

– Сумасшедший пациент или нет, но это чума! Через некоторое, недолгое время его убивала лихорадка! Или добросердечные соседи – сами понимаете, в пятнадцатом веке нравы и законы были куда проще современных.

– И? – Аларих уже догадался, куда клонит начальник, но хотел услышать окончание из его уст.

– Экий вы тугодум сегодня! – посетовал Рашер. – Неужели непонятно из начала разговора? То-то и оно! Покойник вставал на ноги!!! И продолжал заниматься ровно тем, чем и перед смертью, – набрасываться на окружающих. С той лишь разницей, что делался абсолютно туп и практически бессмертен. Уничтожить такую тварь можно было, только разрушив головной и спинной мозг. Разложение прекращалось примерно через неделю, и мертвец начинал ходить по земле! Вот это интересно!

– Потрясающе! – Аларих зааплодировал то ли доктору, то ли оркестру «Ла Скала», мастерски отыгравшему марш из оперы. – Я не спрашиваю, как ваш средневековый Пастер провернул это дельце. Мне любопытно: за каким дьяволом он все это устроил? Случайно?

– Наш! Наш средневековый Пастер! – Зигмунд поднял пальцы с зажатой меж ними сигарой. – Вовсе не случайно. Этот гениальный ум потратил жизнь, охотясь за этой невероятно редкой формой чумы, которая есть универсальный и абсолютный реаниматор – куда уж нам с вами! Для чего? Справедливый вопрос. Испанец полагал, что сумеет управлять мертвецами, так же как сумел управиться с исходным штаммом. Вообразите армию практически бессмертных солдат, не знающих ни голода, ни усталости, ни боли, ни страха, ни жалости. Даже сейчас – это без пяти минут власть над миром! Вот чего желал испанец!

– Фьють! – присвистнул доктор Швальм. – И всего-то? И как власть над миром? Получился толк с затеи? Что-то я не припомню в истории Средних веков этакого казуса.

– Ему помешали, – ответил Рашер и раздавил сигару в пепельнице. – Город Сен-Клер погиб в течение нескольких дней. Сперва не могли понять, что происходит, а потом было поздно – жители разорвали друг друга. В город была направлена инспекция (связи-то нет, а как же!) из нескольких рыцарей и солдат. Почти все они погибли, но по крайней мере одному посчастливилось вырваться. Он оставил дневник, который попал в руки ребят-лингвистов господина Вюста. А уж по указанным координатам наведались и мы.

– Вы ожидаете, что я поверю в это нелепицу?

– Нет. Я и сам не поверил и никогда не поверил бы – ведь я ученый, как и вы. Но вот своим глазам я не верить не могу. Настала пора познакомить вас с фронтом работ!

Рашер упруго вскочил, накинул на плечи шинель, так как на улице было прохладно, и вышел вон, напевая под нос: «К берегам священным Нила боги путь укажут нам…»

Последовал за ним и доктор Швальм.

Путь оказался на удивление долгим. Аларих, изрядно походивший по территории лагеря, хорошо представлял его топографию, в которой было, прямо скажем, не разгуляться. Ему даже показалось, что коллега путает следы (черт знает зачем). Или это были игры субъективного восприятия? Ведь за периметр они так и не вышли, добравшись аккурат до крематория – мрачного сооружения, перерабатывавшего отходы деятельности Дахау.

В стороне от крематория нашлась земляная насыпь с глубоким апрошем, выведшим к дверям – хорошим, массивным, из бронелиста. Очень это все напоминало капитальный дот. Да таковым, по сути, и являлось, только без амбразур, но зато весьма обширным, с подземными этажами. Имелись и пулеметы – при входе.

– Прошу стоять и предъявить документы, – сказал солдат с петлицами обер-ефрейтора, когда дверь отворилась и оба врача прошли метров двадцать под коридору под сводами капонира.

Аларих едва не спросил зачем. Только что, буквально три секунды назад, их точно так же опросили через окошко в дверях. Да и Рашера здесь знали в лицо. Не могли не знать. Однако ствол пулемета за бетонной баррикадой в глубине коридорчика, внимательные глаза солдат к вопросам не располагали. Пропускной режим здесь был налажен как надо.

Рашер отработанным движением извлек офицерское удостоверение и еще какой-то официального вида бланк.

– Это временный пропуск коллеги, прошу любить и жаловать, – пояснил он, протянув бланк ефрейтору, который внимательно прочел его, а потом оглядел и Алариха.

Попросил документы и у него.

– Простите, доктор, – извинился Рашер, когда вторые двери лязгнули за спиной, – секретность, знаете ли. Утомляет невероятно, но…

– Понимаю. Ничего страшного, даже романтика какая-то.

– Пф-ф-ф! После десятого раза вся романтика пропадает. В столовую, извините, не выйти! Каждый раз надо умасливать эти чугунные лбы документами! Хорошо хоть сортиры имеются, а то впору в петлю! – многословно ответил Рашер. – А вот и пришли! Готовьте документы в третий раз, коллега!

Штукатуренный коридор с дверьми вдоль стен (какая-то канцелярская официальщина) оборвался поворотом, за которым была лестница на нижний уровень и еще одна бетонная баррикада-пулемет и два часовых. В самом деле, целых три КП на спринтерской дистанции – это слишком.

– Мы почти на месте, скоро вы все увидите, коллега! Любопытно? А, можете ничего не отвечать – вижу, что любопытно!

Любопытно – слабое слово.

Аларих едва не искусал локти, когда увидел в конце прохода форменный перепускной шлюз вместо дверей. Такое бывает на подводных лодках, такое бывает на объектах, где работают с особо опасными бактериями. В подобных местах доктору бывать еще не приходилось.

Шлюз привел коллег в сверкающее белизной помещение. Интерьер напоминал статусную больницу, где пользуют лучших людей Рейха. А потом был еще один шлюз, открывший путь, собственно, в лабораторию. Где Алариху суждено было не просто удивиться.

Рашер подозвал ассистента, высокого, худощавого в аккуратно застегнутом белом халате и врачебной шапочке.

– Дитер, друг мой, это доктор Аларих Швальм, наш долгожданный специалист по реаниматологии. Прошу обеспечить ему доступ к объекту N в любое время дня и ночи, даже если меня не случится рядом. А это мой помощник, мой Санчо Панса на полях науки.

– Дитер Трег, – представился он неожиданно густым басом, не вязавшимся с узкой грудью.

Мужчины пожали руки, закрепив знакомство.

– Ну, вы готовы? Тогда прошу. Дитер, открывай хранилище!

Маленький вестибюль с дверью в торце. Дверь сейфовая, с кодовым замком и двумя ключами, которые было нужно поворачивать одновременно.

А за ней…

Вдоль стен стояли клетки. Швальм насчитал семь проемов, забранных толстым стеклом. Напротив стоял пульт с еще одним человеком в халате и шапочке, который поприветствовал вошедших поднятой рукой.

Аларих шагнул вперед, к ближайшему проему.

В клетке, абсолютно белой, залитой белым безжалостным светом, на столе лежала мумия. При жизни это был человек среднего роста, с широкими плечами и волосами до плеч, абсолютно седыми.

– Это мумия, Зигмунд? – разочарованно спросил Аларих.

– Это, коллега, объект N-1. Впрочем, мы зовем его Карлом.

– Карлом?

Рашер довольно рассмеялся и стал загибать пальцы:

– Карл, Рольф, Вилли, Ганс, Фриц, Хайнц и Шмидт. Впечатляет?

Но Аларих упорно не желал впечатляться.

– Занятно, конечно. Но это просто мумия, пусть и удивительно сохранная. Что именно меня должно впечатлить? – Аларих шагнул вплотную к стеклу, недоумевая: не эти ли останки его пригласили реанимировать?

Шагнул и тут же отпрянул, отскочил назад, не удержав крика.

Мумия пошевелилась. Небольшой поворот головы и судорожное подергивание ног. Словно волна пробежала по телу.

– Ага! – торжествующе воскликнул Рашер и захохотал. Ему вторили подчиненные.

– Он… оно… – Аларих мямлил, растерянно тыкая пальцем в направлении бесновавшихся за стеклом останков. – Что?…

Доктор биологии, дипломированный врач, видевший, как он думал, все с обратной стороны жизни в кровавой ржевской каше, только что столкнулся с неведомым, невозможным и не знал, что спросить. Точнее, знал, но Рашер его опередил:

– Да-да! Карл жив! Точнее, не жив, но функционален, как я вам и говорил всего четверть часа назад! – произнес гауптштурмфюрер и внезапно поскучнел. – Всю теплую компанию доставили сюда с немалыми трудами. Правда, Карл и все прочие оказались вовсе не так… деятельны, как описано в древнем манускрипте. Теперь, извольте видеть, коллега, остаточные судороги, конвульсивные сокращения мышц и так далее. Растормошить их всерьез не удается. При этом никакого разложения. Все семеро, например, ухитрились сохранить в целости глазные яблоки. Они реагируют на свет и уверенно наводятся на людей, если подойти близко. Ротовая полость впитывает жидкую пищу. От электрода под напряжением дергаются не хуже меня или вас. Клетки тела живы. А ведь им, коллега, пятьсот лет! Изъятие сердца, печени или легких никак не сказывается на мышечной и остаточной мозговой активности.

Рашер вздохнул и добавил:

– Как ученый-теоретик я в восторге. Толку только в практическом смысле со всего этого вивария никакого. Мы в тупике. Надеюсь, с вашей помощью получится хоть что-то путное.

Аларих, тяжело ступая, добрался до табурета у пульта.

– Пятьсот лет! – потрясенно выдохнул он. – Но откуда… откуда вы их взяли? Это же потрясающий материал!

– Я же говорил, неужто вы забыли? Это ребята из бургундского городка Сен-Клер-на-Уазе, которых смогли добыть бойцы спецкоманды. Наше сокровище. Их у нас всего семеро.

– Как это возможно? Если вот это способно самостоятельно передвигаться, как вы утверждаете, почему о них никто ничего не знает? Как они не разбежались? Ведь это Бельгия, плотность населения чрезвычайная, кто-нибудь что-то уж точно увидел бы, а газеты выли бы в голос!

– Хороший вопрос! И ответа на него нет, по крайней мере в рамках академической науки. Видите ли, доктор, выбраться из города, равно как и попасть туда, непросто. Наш полк, наступавший на том участке, не смог пройти расстояние в пять километров. Пять километров, доктор! Они шли двое суток! И заблудились! Целый полк! Послали роту разведки, и она не вернулась. Послали вторую – этой повезло больше: назад через неделю вырвался уполовиненный взвод! Дюжина человек, измученных и поседевших. Они несли такую матерую чертовщину, что их пришлось изолировать. Но факт есть факт – вещь упрямая. С пространством там творится нечто невероятное. Город пришлось обходить по дуге. И конечно, сразу все вообще засекретить. Ну а дальше в дело пошли парни из специальной команды. И другие парни, которые подняли все архивы по поводу этого чертова городка – я об этом тоже рассказывал. Ваша задача, доктор, описать, зафиксировать процесс воскрешения. И попытаться понять механику второй жизни. Наши опыты зашли в тупик, доктор, признаюсь честно. Мы научились заражать пациентов бессмертием, но не поняли… ни черта не поняли! А главное – как ими управлять. Этим-то мы с вами и займемся. Гордитесь, доктор! Вы теперь носите главную тайну не только Рейха, но и всей военной науки современности! Подумайте, какие перспективы! Если мы обуздаем эту силу… мы сможем низвергнуть в ад весь мир и подарить избранным вечную жизнь. Согласны взяться за тему, доктор? Впрочем, вопрос риторический – отсюда у вас только один выход.

И Рашер снова расхохотался.

Сказать, что Аларих Швальм испугался, значит не сказать ничего.

Любой испугался бы.

И дело не в том, что объекты были страшны, как сама смерть. Дело было в неправильности происходящего. В конце концов, русские пушки тоже несли ее – смерть. Но это была настоящая, окончательная, правильная смерть. Конец тела, пусть и мучительный. Происходящее же в бункере было чем-то запредельным.

Однако, как заметил Зигмунд, выхода не было, да и любопытство пересилило ужас. Хотя бояться Аларих не прекращал. С тех пор уже никогда.

Работа оказалась утомительной.

Согласно высказыванию Рашера, подопытных «заражали бессмертием» посредством шприца с вытяжкой из исходного объекта. А вот воздушно-капельный метод, обещанный Рашером, отчего-то не работал. Видимо, безвестный средневековый рыцарь что-то напутал, в чем его трудно винить, ведь ни слов «воздушно-капельное инфицирование», ни даже что такое бактерия, тот знать не мог. Или зараза за пять веков испортилась?

После инъекции у персонала было не больше десяти минут, так как человек сходил с ума. Начисто. Он превращался в невероятно агрессивную тварь, которую требовалось надежно обездвижить, пока она… оно не наделало дел.

Далее пациента (которого после инфицирования именовали «объект N+») пристегивали к столу и начиналась работа. Аларих следил, как подопытный умирал, чтобы возродиться вновь к тупой медленной не-жизни, ничем не отличаясь от исходных средневековых мумий.

– Черт знает что, – сказал Зигмунд, оторвавшись от микроскопа. – Это обычная Yersinia pestis, насколько я могу судить. Ничего больше наши доблестные бактериологи выделить не могут! Но отчего она передается только непосредственно в кровь?

– М-да, в кровь, – поддакнул Дитер, сидевший за столом напротив. – И отчего эн-плюсы после смерти делаются такие пассивные? После заражения они весьма агрессивны.

– Климат неподходящий, – заключил Аларих и устало потер глаза.

Дело было через три месяца после личного «сошествия во ад» доктора Швальма, как он сам окрестил свое знакомство с темой. Трое ученых сидели в лаборатории среди аппаратуры под аккомпанемент тихо жужжавшего автоклава. За преградой стекла билось тело, пристегнутое к столу. Пальцы скребли голую стальную поверхность, а изо рта рвался неслышимый то ли рык, то ли стон. Звукоизоляция была абсолютной, но Швальм знал: эн-плюс издает самые неприятные звуки: чистая, незамутненная ярость и жажда убийства.

– Скоро сдохнет, – пробасил Дитер, проследивший взгляд Алариха.

– Да, еще часов шесть-семь. Этот продержался долго. Девять дней.

– Хоть вы порадуйте, доктор! Есть что-нибудь новое? – взмолился Рашер, сложив руки на груди.

– Ни-че-го, – отчеканил Швальм. – Отслеживаю процесс умирания, провожу реанимацию, она, конечно, не помогает… Насчет второй жизни мертвого тела – никаких новых данных. Оно сохраняет все двигательные функции, ему нужна энергия в виде пищи, оно абсолютно тупо и почти пассивно. Я, право, не знаю, зачем вам понадобился я, все это вы и так знали.

– Ну-ну, доктор! Исследования только начались, что за унылые мысли! Вы работаете всего три месяца! И я по глазам вижу, у вас есть какие-то мысли. Поделитесь!

Аларих встал и принялся нервически барабанить пальцами по столу, будто играл на рояле какой-то быстрый мотив.

– Это не мой участок, Зигмунд, да и мысли бредовые, – сказал он после увесистой паузы, наверное, в полминуты.

– Бредовые – это хорошо. У нас и так не тема, а полное безумие. Еще немного безумных идей не повредит. Я так думаю, – сказал доктор Трег и усмехнулся.

– Поддерживаю! – это, понятно, сказал Рашер. – Давайте ваше безумие, доктор! Что вы, как институтка, интересничаете, ей-богу!

– Я пока возился… а я больше всех провожу времени в компании объектов, обратил внимание, что до момента смерти они умеют общаться. Факт общения налицо. Например, умеют подавать сигналы о цели. Не знаю, как, но, если возле камеры оказывается человек, активируются сразу все объекты, даже если они человека не видят. Но один его засекает, и этого достаточно – сразу все наши подопечные на ногах и идут в атаку. Как вы это объясните?

– Да, я обращал внимание на такой факт, – подтвердил Трег. – Но до этой минуты не мог сформулировать.

– Это интересное наблюдение. Объяснить никак не могу. Месмеризм, гипноз, мозговые лучи? Черт его знает… И что? Какие практические выводы?

– Как я уже говорил, практические выводы выходят за рамки моего участка исследований. Быть может, если объекты коммуницируют посредством этих самых гипотетических лучей мозга, то они являются не самостоятельными организмами, а частями некоего целого?

– Как стая? – уточнил Рашер, сильно подавшись вперед.

– Никак нет. Осмелюсь предположить, в виде бреда, раз уж мы договорились, что сегодня бредить можно, что не стая. Скорее колониальный организм, как морские сифонофоры, например. Только не в виде органического симбиоза, а на ментальном уровне, если вы понимаете, о чем я.

– Да, звучит достаточно дико, – улыбнулся Дитер.

– Дико не это. Дико то, что рассказывают парни из спецгруппы, – мрачно ответил Рашер.

– Вы так и не поведали, что именно, Зигмунд, – Трег улыбнулся, вроде бы даже с надеждой, и принялся нервически барабанить пальцами по столу. – Я понимаю, секретность. Но это же напрямую связано с темой исследований. Вдруг именно там ключ к разгадке?

Начальник заправил руки в карманы и начал прохаживаться по лаборатории. Помолчал, склонив голову.

– Эх, Дитер… не могу я вам всего рассказать. Та ерунда… то безобразие, что творится вокруг города, – уже не моя тайна, ею занимаются другие люди. Ну, насколько я понимаю – занимаются. Мы знаем только то, что целый город в центре Европы не просто пропал со страниц источников в пятнадцатом веке – о нем вообще никто ничего не знает и там никто с тех пор не бывал. Кстати, спецгруппа попала только в предместье. Через Уазу они не смогли переправиться. Не смогли, да-с! – Рашер прекратил слоняться, остановился, подняв голову, ткнул пальцем в сторону слушавшего каждое слово Алариха. – Ну что… Идею я принимаю. По мысли коллеги Швальма, нужно собрать некую критическую массу, и тогда можно надеяться на активацию неких скрытых контуров коллективного сознания не одного объекта, а целой группы. В качестве рабочей гипотезы признаю модель годной. Да-да, именно рабочей, не спорьте, доктор! С завтрашнего дня начинаем мероприятия по массовому заражению пациентов. Для начала отберем тридцать человек, так сказать, полный взвод! И после первой смерти соберем их вместе, в одном помещении.

– Но… – начал было Аларих.

– Это приказ, герр роттенфюрер! – отсек возражения Зигмунд.

Рабочая гипотеза, как говорится, оказалась не слишком рабочей. Объекты N+, собранные массово в одном помещении, были опасны. Куда сильнее обычного грызла их тяга к убийству. Но, умерев, они превращались в таких же бесполезных пассивных кадавров, как исходный материал из неведомого и забытого города. Что за город и что за чертовщина там происходит, старина Рашер отмалчивался.

Зато показал Алариху те самые средневековые документы, которые доставили из бездонных архивов Рейха в распоряжение отдела R. Знакомство с бумагами тоже не слишком помогло. Если бы не живое и одновременно мертвое свидетельство в лице Карла, Вилли, Фрица и прочих, герр Швальм никогда и на секунду не воспринял бы старые бумаги как что-то большее, чем интересная средневековая сказка.

Что-то не срасталось у последователей древнего испанского доктора. Хотя, раз за разом вчитываясь в перевод, Аларих чувствовал – разгадка где-то здесь. Но чувства к делу не подшить – дело не трогалось с точки. Мертвой, но в то же время пугающе живой.

Доктора заражали подопытных. Эн-плюсы сходили с ума. Исправно кидались на других подопытных и буквально рвали их на клочки. Тем, кто умудрялся выжить, оставались минуты – они тоже бесповоротно обращались в неуправляемых убийц с красными глазами, невероятной, нечеловеческой силой, скоростью и выносливостью.

Их можно было топить в ледяной воде, помещать в барокамеру с уровнем давления, как на высоте десяти километров, – смерть никак не желала забирать настолько бесполезную жизнь. Контролировать ярость эн-плюсов оказалось принципиально невозможно. Дней через пять-шесть, редко больше, агрессивный монстр умирал. И становился он бессмысленным куском слабо шевелящегося мяса. Совсем как Вилли, Карл или Фриц.

Им можно было вынуть все внутренние органы, слить кровь, ампутировать конечности и даже голову – вторично оно не умирало. Только огонь – полное уничтожение организма. На худой конец помогал взрыв осколочной гранаты в замкнутом помещении. Или серия выстрелов в мозг и позвоночник. Тело не умирало и тогда, но всякая нервная активность прекращалась.

Интересно?

Безумно. Вызов для ученого – биолога, врача, физика.

Практическое применение? Да никакого. Поставить себе на службу не-жизнь не выходило даже при наличии бездонных ресурсов и лучшей аппаратуры.

– Можно, конечно, запустить эту вот заразу во вражеский тыл. Я не знаю, начинить бомбу шрапнелью, какими-то капсулами с кровью N+, - рассуждал Рашер, сидя в собственном кабинете. – Это будет эффектно. Представляете эпидемию такого бешенства?!

Он довольно и даже мечтательно расчмокался и закурил сигару. Аларих представил, и даже его передернуло.

– Дивизия, две дивизии, целый корпус в пару суток обращаются в жутких безумцев и рвут на куски друг друга и окружающих, – продолжал Зигмунд. – Но нет, черт дери, что прикажете делать потом? Ведь контролировать заражение не получится – хотя бы парочка таких ребят нет-нет да и доберется до наших траншей, и что, скажите на милость, потом?

А потом подопытный укусил Дитера. Вцепился зубами в руку, пропоров плоть до кости. Бедняга слишком устал, расслабился, потерял бдительность – и вот результат. Аларих помнил, как тот беспомощно озирался, зажав рану. Аларих помнил, как коллеги и приятели по вечернему пиву разом отступили назад, слишком хорошо понимая, что произойдет через пять-десять минут. Вокруг несчастного словно выросла невидимая стена. Он был еще жив, но вот-вот должен был обратиться чем-то, что страшнее огнеметного фугаса.

И ведь не было никакой реальной стены между ними.

И не было больше милого и умного доктора Дитера Трега. Обреченный и бессильный, он стоял в окружении таких же бессильных и перепуганных насмерть товарищей.

Аларих помнил, и память эта преследовала его во сне, как Дитер аккуратно расстегнул халат, повесив его на спинку стула. Как появился в здоровой правой руке курносый полицейский «Вальтер».

– Не надо бояться. Страх хуже смерти, – произнес он напоследок.

Ударил выстрел.

Удивительно, но это было единственное ЧП на объекте.

А потом отделу R урезали финансирование. Сразу в три раза.

Рашер ходил дерганый и злой, ведь люфтваффе буквально заваливало его работой. И текучка эта совершенно блокировала работы по главному для него направлению.

В мае 1944-го выяснилось, что Рашер вместе с благоверной женушкой похищал здоровых немецких младенцев, выдавая за своих. Жене было сорок, кажется, восемь, а Зигмунд хвастался, что благодаря его исследованиям продуктивная жизнь всех арийских женщин продлится и после пятидесяти.

Такого обмана не простили. Жена повисла в петле, а старина Зигмунд попал в Дахау, но уже на совсем иных условиях, нежели прежде. И Аларих оказался главой уполовиненного отдела R.

А потом пришли янки.

И Аларих оказался по уши в дерьме.

Как было сказано, герр Швальм сбежал из лагеря 28 апреля. Очень вовремя. Потому как американские солдаты очень впечатлились увиденным в Дахау. Впечатления были такие сильные, что всех сотрудников лагеря положили из пулеметов. До кого не добрались янки, до тех добрались заключенные, чьи впечатления были куда сильнее американских.

Пятьсот, кажется, шестьдесят человек погибло. Бежать удалось десятерым. Роттенфюрер Аларих Швальм оказался одиннадцатым.

На этом удача кончилась. Ему бы бежать на Запад! Но настроения союзников не внушали Алариху добрых надежд, поэтому он запасся подложными документами, направившись в сторону Австрии. По дороге его захватила призовая партия русских – слишком далеко на Восток зашел бывший военврач.

На этом его следы совершенно теряются и он навсегда покидает нашу историю с понятным напутствием:

– Чтоб тебе сдохнуть самой мучительной смертью, какую и придумать нельзя!