Герцогский дворец прятался в самом сердце Брюгге. Причем именно прятался.

Не попирал державною пятой городскую площадь, и над лазурноструйными (и очень вонючими) каналами места ему не сыскалось. Хотя вроде бы сам Бог велел – дворец владыки Запада!

Чтобы попасть и припасть к кормилу власти, друзья проехали через весь город до Рыночной площади, над которой вздымала шпили Ратуша, благосклонно взиравшая на раскинувшееся торжище – дух и смысл столицы торгашей! От крытого Рынка поворотили налево и только там, в конце улицы Святой Агнессы, шаг коней пресек возглас часового:

– Остановитесь и назовите себя, именем герцога!

Ворота, стена, стрельчатые башни и стрельчатые окна в каменном кружеве, витражи, позолота и добрая штукатурка с гербами бессчетных бургундских земель – дворец внушал уважение! И расположили его умно: в самом центре, но не у каждого на виду, до каналов рукой подать, но не на самом берегу, чтобы сырость не утомляла вкупе с вечным роением набережных.

Предвкушая герцогскую аудиенцию, а после и вояж в Ши-ме, Филипп отбыл из войска вместе со всем своим отрядом и теперь выглядел истинным паладином, вернувшимся с войны. Вокруг верные воины, сам красив, но не чрезмерно, с интересной бледностью и авантажной повязкой из-под берета. Не один девичий взгляд сорвал он по дороге от южных ворот! Лучше сказать, не один десяток!

– Ну, мессир, вам дорога прямо, а мне – назад, – молвил Уго. – Остановлюсь «У Петрония» на набережной Крови Господней.

– Зачем ты так! Тебе место во дворце всегда сыщется! – укорил его Филипп.

– Глупость какая, право слово! Ты ради каких причин интересничаешь, а, Уго? – это друг Жерар, тоже с войны сдернувший, потому что надоело.

Де Ламье только рукой махнул, мол, до свиданьица. А через секунду его ладная фигура на вороном мерине скрылась за поворотом, лишь перестук копыт напоминал о нем.

– Вы, господа, прямо здесь на постой собрались? – сказал капитан стражи, выходя из-за спин алебардистов. – Так посреди улицы неловко – вы уж или туда, или сюда.

Капитан был незнакомый, и капитану было любопытно. Вместе с дюжиной глаз в бойницах караульной башенки – как же, люди вернулись с войны! То-то будет новостей! Филипп вальяжно добыл из-под раструба перчатки подорожную грамоту, губы кривились в усмешке, а пропыленное платье усмехалось заодно одним лишь видом своим, срамя тыловых крыс.

– Пропустить! – приказал капитан, и кавалькада втянулась во двор.

Алебардисты сомкнулись позади вьючных коней, что были отягчены тороками с воинской справой. Все глаза во дворце принадлежали сегодня только им (всадникам, не лошадям, как некоторые подумали)! Увязанные копья, шлемы с честными вмятинами звякают при седлах, у одного жандарма рука на перевязи, даже слуга с посеченной скулой, как интересно!

А уж рыцарь! Голова повязана, только крови на рукаве не видать для полного соответствия!

Давно, порядком давно не посещали такие процессии герцогский чертог!

Когда над городом поплыл полуденный перезвон, Филипп был умыт, переодет в парчу, а лоб охватывал бинт тонкого белого шелка. Рыцарь выгнал пажа из комнаты, запер дверь и некоторое время тренировал поклон перед венецианским зеркалом.

Шляпа с шелестом перьев наотлет – вжих-х!

Главное – не потревожить повязку, а то размотается – выйдет неловкость. Много радости ловить склизкую полосу перед всем двором и самим герцогом… Немного подумав, де Лален сменил легкий поясной меч с эмалированным навершием и ножнами в бархате на длинное стальное чудовище родом из Пассау, с которым он был под Парижем и Монлери. Гарда порублена вужами (кстати, очень заметно!) потертая рукоять, ножны в простой черной коже.

Он немного пожалел, что никак нельзя нарядиться в просторный упелянд, что не стеснял бы ребра, ведь им и так досталось! Зато в дублете с подбитыми плечами он выглядел подобающе: сразу видно – воин вернулся из похода.

За приготовлениями подошло время аудиенции. Филипп покинул комнату и встретился в коридоре с Жераром, который вовсю сверкал позолотой, вплоть до чулок, по которым змеились вышитые виноградные лозы, тоже, надо заметить, золотые.

– У-у-у! Как тонко! Ты, друг, вылитый… этот, как его… Гектор, который только что сразил Патрокла и собирается пред очи царя Приама! – Де Сульмон оценил контраст боевого оружия и придворного платья.

– Патрокл твой – педераст, которого промеж походов метелил могучий Ахиллес, – заметил Филипп и улыбнулся.

– Ахиллес метелил его промеж булок, а никак не походов, – отшутился Жерар и прыснул.

Друзья расхохотались, напугав дворцовый полумрак, да так весело, что де Лален сразу заохал, схватившись за грудь.

– Что же ты делаешь… уй-уй-уй… мне смеяться больно!

– Пойдем, Гектор, пред очи – время! – Жерар собрался было хлопнуть друга по спине, даже руку занес, но тот вовремя показал кулак.

Герцог принял посланников в большом Зале Совета.

Именно большом!

Огромное помещение, где потолочные балки из цельного дуба казались хворостинами, а человек и вовсе пропадал, пока не собиралась тех человеков изрядная толпа.

Толпы не было – так, дюжина царедворцев да полдюжины слуг, да лучники Охраны Тела при дверях.

Для кого только наряжался?! Вот что обидно! Оценить-то считай что и некому, а кто есть – не заметят на фоне великолепной залы, где все стены во фресках и гобеленах, а на шахматный паркет падают световые колонны невозможного витражного многоцветья.

Позади одной такой колонны стояло кресло, вместившее согбенную фигуру властителя Запада.

Последние годы он взял правило одеваться из какого-то своего забытого гардероба, что помнил еще Орлеанскую девственницу. Лишь тусклое золото с Руном поверх груди напоминало времена, когда его мановением поднимались армии и не в кресле правил он, но в седле.

Увы, те дни в прошлом.

Теперь великий герцог все больше молился, да оно и верно в таком возрасте.

– По велению его милости Карла, графа Шароле! Посланник, шамбеллан двора Филипп де Лален! – раскатился под сводами голос камергера, и родилось эхо.

– Вижу, что Лален. Подойди-ка, крестничек! Кто это с тобой?

Друзья приблизились, оказавшись аккурат в фокусе витража, где солнце играло пылинками.

– Рыцарь Жерар де Сульмон из Брабанта, – поклон, шляпа метет пол.

– Какие молодцы состоят при моем сыне, загляденье, – прошептал герцог.

– Ваша светлость, граф Шароле велел передать это письмо и сказать, что его безмерное к вам почтение… – Филипп протянул свиток с красной печатью, но державный тезка его перебил.

– Хорошо, хоть безмерное почтение осталось! – рука оторвалась от подлокотника, нарисовав в воздухе знак, по которому секретарь немедля забрал письмо. – А я все знаю, можете ничего не рассказывать.

– Ваш сын, ваша светлость, Карл… – Лален попробовал начать снова – и вновь неудача.

– Мой сын Карл зря думает, что я умер, я всего лишь состарился. Начал войну против моего прямого приказа, да еще имеет наглость еженедельно клянчить деньги на свою авантюру. Глупость! Недопустимая глупость! Ну да ладно, вас нечем попрекнуть. Вы, как я вижу, ранены? Отличились?

– Не могу похвастать, – признался Филипп и, как мог, кратко рассказал о сражении.

– Веселитесь, молодые люди? Мой весьма смелый и совершенно тупоголовый сын развязал войну против Луи… – старый Валуа возвысил голос и почти кричал: – …тогда как у него с одних налогов денег поступает в полтора раза больше нашего! При этом юный граф лично геройствует с копьем впереди войска, будучи единственным наследником! А если его прибьет французский жандарм?! Он же до сих пор не озаботился законным сыном – кто будет править Бургундией?! Зачем надо было ломать мир, который я выстраивал столько лет?! Зачем он не дал Алансону, Люксембуржцу, Анжуйцам и Бурбонам вкупе с прочей обиженной мелочью как следует передраться с королем?! Или он думал взять Париж?! Ну взял бы, и что? Генриху Английскому это удалось в свое время, чем это закончилось? Драка эта длилась бы годы, и Людовик оставил бы нас в покое! Надолго!!!

Великий герцог Запада устало вздохнул, сбавив тон.

– А меж тем у нас, в родном нашем герцогстве, – беда! Вы слышали, что в графстве Шиме подозревают чуму? Если это правда, вот тогда будет настоящее веселье!

– Ваша светлость, именно в этом состоит вторая часть моего задания. Его милость повелели поехать и разобраться, потому что гонцы оттуда не возвращаются, – де Лален приосанился и воздвиг ладонь на эфес меча. – Если будет ваша воля и вы повелите послать со мною гвардейцев, я полагаю, что смогу дать верные сведения.

– Сами как думаете – это поветрие? – герцог обозрел молодых рыцарей.

– Не знаем, ваша светлость, – ответил за двоих Жерар и пожал плечами.

– Плохо! Плохо, что не знаете! А я знаю, что Сен-Клер на самой границе с Шампанью, значит, хитрец Людовик вполне мог подкупить, или запугать, или и то и другое разом, городских старшин. И вот, получайте: гонцы не возвращаются и налоги, прежде поступавшие день в день, уж на месяц припозднились. А это не шутки – тридцать тысяч турских ливров! Хороший куш для француза, чтобы рискнуть и завести шашни с горожанами за нашей спиной. Кроме того, Сен-Клер-на-Уазе – это крепость и порт на реке, прямо на нашей границе. В городе и окрестностях легко можно разместить семь тысяч бойцов – хороший будет сюрприз, если такая дружная братия под золотыми лилиями попрет в центр Шиме! Представляете, молодые люди?!

Молодые люди представили и впечатлились, особенно Лален, чья семья получала с превотства неплохой доход.

– Да, ваша светлость, граф считает, что такое возможно, – подтвердил Филипп.

– Вот и занимался бы делами государства, раз считает! Нет, душа у него войны взалкала! Я же между тем повелел задержать королевского поверенного, который клянется, что никаких дел на Уазе Луи не проворачивает. Слово мое будет такое: через три дня… вам хватит трех дней, чтобы отдохнуть? Чудесно! Через три дня вы, ваши люди и двадцать гвардейцев направитесь в Шиме. Королевский же поверенный поедет с вами как гарантия, чтобы Валуа не смог отвертеться, что ничего, мол, не знает. Вы понимаете? Хорошо. Тогда ступайте, повелеваю отдыхать и набираться сил.

Герцог закашлялся, а потом звучно рыгнул. Из прохладного полумрака появилась рука секретаря с бокалом, издававшим травяной аромат.

– Выпейте отвару, ваша светлость.

– У нас нет никаких лекарств, чтобы вкус не так походил на дерьмо? – герцог принял кубок и жалостно поглядел снизу вверх на секретаря.

– Доктор говорит, что это очень, очень полезное питье.

– Надеюсь, хворь испугается и сбежит от этой мерзости раньше, чем я помру.

– Ваша светлость, уверяю, вы нас переживете.

– Только если прикажу вас всех удавить за попытку отравления.

Герцог засмеялся, смех же окончился кашлем. Дальнейшее скрыла дверь, замкнувшая тяжелые створки вслед друзьям.

– Куда теперь? – спросил Жерар.

– Ну что же… – Филипп задумался. – Люди устроены, а я – нет, потому что голоден. Есть хочу.

– Тогда пойдем к Петронию? Жирный итальяшка всегда вкусно кормит. Заодно проведаем несокрушимого де Ламье!

– Жерар, скажи лучше, что намылился к девкам, ведь жирный итальяшка не только кормит! Это ж всему Брюгге известный лупанарий!

– Ничего-то от тебя не скроешь!

Говорят, Франческо Петроний Непомукено в юности был пиратом. Другие склонны приписывать ему прошлое комедианта. Третьи бьются об заклад, что Петроний – наемный убийца, отравитель из Апулии, где его изловили и оскопили в назидание остальным.

Подробностей биографии Петроний не подтверждал (и не опровергал), а последние десять лет его можно было видеть исключительно в одном месте – собственной таверне на берегу канала Святой Крови. Был он толст, тонкоголос и чурался женского общества, каковые факты лили воду на мельницу слухов насчет скопческой его природы. Никаких иных доказательств не имелось, зато имелась уверенность, что у Петрония можно все. Нельзя лишь не платить.

Если итальянцу приходилось выбираться из-за любимой стойки, виновному (или виновным) можно было только посочувствовать. Известен случай, когда он в одиночку избил пятерых гасконских наемников, которые устроили в кабаке хороший дебош, а после отказались платить за разгром.

В таверне любили останавливаться все, кто любит вкусно пожрать, от души выпить и поваляться с нетрудными в любви девками. Число таковых не иссякало, а знающие люди говорили, что у Петрония всяких нужных сведений больше чем на брюггской Бирже. Туда постоянно захаживали купцы, а то и банкиры, рассчитывавшие вызнать что-либо полезное. Для темных личностей в таверне было аж три выхода – на тот случай, если приспичит удирать от городской стражи. На улицу Четок, черный ход во двор и на канал, где имелась собственная пристань, – прыгнул в лодку и поминай как звали.

Заведение встретило друзей издалека. Они не успели свернуть на улицу, когда услышали крики, треск и грохот.

– Во-о-от, – сказал Жерар. – Узнаю любимый кабак. Будто и не уезжал никуда!

Рыцари прибавили шаг, вскоре достигнув двери под скрипучей вывеской с красным конем.

Дверь распахнулась изнутри, на мостовую вылетел человек, а вслед за ним табуретка, достигнувшая его головы. Случился звонкий удар, но мужчина не упал, напротив, очень резво побежал, оглашая улицу воплями: «Убивают!»

В зале было дымно. Непричастные посетители жались к стенам, а причастные стояли вокруг перевернутого стола, за которым возвышался де Ламье. Судя по разбросанным по полу предметам, произошедшее было нетрудно восстановить – всему виной игра в кости. Ну и вино всему виной – это уж как водится.

Четверка парней явно хотела наказать Уго и даже начала претворять намерение в жизнь. Но до завершения спора было далеко, тем более что в споре наметилась тактическая пауза. В руках у парней сверкала сталь, а германец держал у плеча свой меч, и никто не торопился подойти поближе, чтобы выразить претензию в материальной форме.

Был германец без шляпы, а ну скуле наливался синяк, оппоненты тоже были слегка помятые, а если учесть человека на улице и табуретку, можно смело предположить: за железки компания схватилась только что. Уго был в меньшинстве, но тесаки парней явно проигрывали большому мечу, который вдруг показался слишком длинным и слишком острым.

Филипп и Жерар переглянулись и потянули оружие из ножен, когда тишину расколол хлопок и несерьезный какой-то, писклявый голос:

– Баста! Баста, я сказал!

И еще один хлопок ладонью о дерево.

Из-за стойки показался смуглый толстяк в серой рубахе и кожаном переднике.

Этого оказалось достаточно – все спрятали оружие, даже Уго.

– Петроний! Ты все видел, рассуди! – пробасил он.

– Да ты просто грязный жулик, чертово германское отродье! – вскинулся один из парней.

– С каких пор ты привечаешь жуликов?! – это второй.

Третий и четвертый ничего сказать не успели, потому что заговорил Петроний:

– Умейте проигрывать, молокососы. Если начали драку, доставайте сталь сразу или вообще не доставайте. А что до жулика… – итальянец помолчал, обведя собрание маленькими свинячьими глазками, – вы играли моими костями, кто-нибудь желает сказать, что у Петрония кости со свинцом?

Желающих отчего-то не сыскалось, хотя хозяин был безоружен, одинок, пузат, и вообще – в летах. Золотая молодежь с ворчанием расплатилась: с де Ламье – за проигрыш, с кабатчиком – за выпивку и битую посуду. Прибежавший слуга водрузил стол на четыре ноги и принялся вытирать его тряпкой. Молодежь очистила помещение самостоятельно, не прекращая метать молнии в Уго. Так как молнии были сугубо глазные (сиречь из глаз), германец плевать хотел, сделавшись веселым и пьяным (до того он был пьяный и злой).

– Привет старому товарищу! – сказал Жерар и плюхнулся на скамью рядом с Уго.

– С тебя выпивка, – не растерялся тот. – Что-то ты не спешил спасать старого товарища от юнцов этих, в конец охреневших.

– Привет, Уго! Привет, Петроний! – поздоровался Филипп и тоже сел. – Выпивка с меня, так как я теперь числюсь на герцогской службе и располагаю содержанием.

– Во как! Что-то я упустил этот важный момент! Эй, Петроний! Кувшин рейнского нам! И пожрать, мы голодны, как гвардеец, обслуживший в одиночку всех ротных шлюх! Или ротная шлюха, обслужившая всех гвардейцев? – Жерар заметно приободрился, сообразив, что платить не ему. – Кстати, о шлюхах…

– Даже не думай! Ни дэнье не получишь! – отрезал Филипп, а Петроний водрузил на скамью объемистый зад и добавил:

– Я тебе не «эй», а «господин содержатель таверны», – насчет еды и питья, однако, распорядился.

– Эх, Бургундия, куда ты катишься, если всякий кабатчик так распускает язык при благородных господах! – посетовал Жерар.

– Я, конечно, могу молчать, но тогда в долг и не проси, потому что в своем Брабанте ты, может, и благородный, а у меня тут все платят.

– Ты, Петроний, не будь таким серьезным! Это же шутка!

– Хороша шутка! Мне в родном заведении всякий молодняк будет рот затыкать! – пропищал итальянец.

– Да-а-а, молодняк… Что это за горячие ребятишечки? Раньше я их не встречал. Или встречал? – спросил Уго.

– Так! – Петроний неопределенно махнул рукой. – Подросли, понимаешь, на наши седые головы. Местные ребятишечки. Пьют, буянят, тогда как ни пить, ни буянить толком не научились. Молодежь пошла гнилая…

– Эти-то еще ничего! – Уго указал на друзей. – Старшим, конечно, хамят, но жизнь уже понимают. Мы же с войны, а война голову вправляет. Ты, Петроний, в кирасу-то еще влезаешь?

– А на кой? Я свое отвлезался – хватит.

– Помнишь, как тогда под Сиенной? – глаза де Ламье заблестели.

– Помню! И ты помнишь. А остальным про то знать ну совершенно не нужно.

Филипп думал, что как раз нужно и даже весьма любопытно, но слуга принес еду и аппетитно булькнувший кувшин – расспросы умерли сами собой.

Через час Жерар уже стоял на столе, живописуя собственные подвиги на графской службе. Вокруг собралась немаленькая толпа посетителей, де Сульмон был в центре внимания, и он был счастлив тем недолгим счастьем, что так легко отыскать на дне бочонка. Тем более дармового.

– Складно свистит, – молвил Петроний.

– Это да-а-а! Может! Если б я там не был, поверил бы! – сказал Филипп.

– Ты-то тоже… бывалый! Всю драку провалялся в шатре, как девочка. Подумаешь, ребра ему поломали! – Уго, как всегда, был язвителен и колюч.

Филипп собрался надерзить в ответ и надерзил, но его не услышали, потому что компания встретила очередной жераров тост дружным ревом. Энтузиазм публики объяснялся легко – все надеялись, что расходившийся рыцарь сейчас начнет поить всех подряд. Впрочем, напрасно – казна была у де Лалена, который тщательно соблюдал остатки трезвости и поить никого не собирался.

Молодой человек, кстати, давно заприметил колоритного господина, который занял столик в углу, сидел один и даже во время недавней потасовки не сдвинулся с места. Вот и теперь тоже – народ веселился и пил, всячески сопереживая вракам друга Жерара. Этот же, мрачный и одинокий, вытянул длинные ноги в черных чулках, надвинул шляпу на глаза и лишь изредка прикладывался к кубку.

Господин все чаще приковывал взгляд Филиппа, до того было любопытно – что за гусь, тем более что «гусь» совершенно незнакомый.

Наконец, когда публика принялась грохотать кружками по столам и требовать с Жерара песню, де Лален не выдержал, улучил момент и добрался до уха Петрония.

– Слушай, ты же всех тут знаешь? – зашептал он.

– В основном, – обернулся хозяин.

– Что это за… короче говоря, вон там, в углу, – Филипп указал глазами на предмет интереса.

– Этот?

– Да этот, этот! Ты бы еще костью в него запустил! Будто и так не понятно, о ком я!

– Хо! Вот этого-то я как раз не знаю, – Петроний даже зад почесал от такой своей неосведомленности.

– А чего он меня разглядывает?

– Смущаешься?

– Кто, я?! – возмутился Филипп.

– Нет, я! – поддразнил собеседника итальянец.

– Дьявол, да просто странный тип – сидит один, почти не пьет…

– Да нормальный тип, мне плевать, лишь бы платил.

В этот момент незнакомец поднялся из-за стола, одернул дублет, прошитый вертикальными складками, и Филипп разглядел бэйдж, блеснувший на синем сукне. Господин склонил голову, уставившись на бургундца, а когда убедился, что тот заметил его маневр, широким жестом дал понять, что приглашает к себе.

Филипп на всякий случай поглядел по сторонам – нет ли кого позади и верно ли он понял пантомиму, пожал плечами и направился в дальний угол. И лишь там он разглядел бэйдж – три золотые лилии.

– Вы, я вижу, заинтересовались моей персоной? Разрешите представиться: сир Джон Синклер, поверенный его величества короля Людовика, – сказал он.

– Филипп де Лален к вашим услугам, счастлив знакомству.

– Не могу сказать, что счастлив и я, однако присаживайтесь.

– Я полагаю, что это вас задержали в Брюгге по приказу герцога?

– Именно так. Все понимаю – война, но мне всегда казалось, что рыцарского слова достаточно, чтобы рассеять пустые подозрения насчет ваших затруднений в графстве Шиме. Рыцарское же слово держит меня здесь, поскольку обещал никуда не уезжать, не уведомив Его Светлость.

– Слова, даже рыцарского, теперь недостает – такие времена, – куртуазно посетовал Филипп, ну, или надеялся, что куртуазно.

Собеседнику было лет тридцать пять. Короткая рыжая борода, поломанный нос и челюсть как наковальня.

– Вы из Шотландии?

Тот кивнул.

– Да, из Шотландии. Служу у короля, потому что младшему в семье не нашлось места за проливом. В Бургундию меня отрядили после того, как ваш наследник взял моду арестовывать особ королевской крови.

– Вы о бастарде Рюбанпре?

– О нем. На всех желающих королевской крови не напасешься, пусть даже ублюдочной.

– Говорили, что бастард – шпион и подстрекатель, что позорно при его статусе.

– У меня такого статуса нет, поэтому что до моих суждений? – шотландец поднял светлые брови. – Впрочем, не желаете ли вина?

Филиппу в смысле вина терять было нечего (выпил-то уже изрядно) – согласился.

– Значит, нам вместе ехать в Шиме, сир Джон? – бургундец с трудом выговорил островной вариант имени Жан.

– Вместе. Самое смешное, что я даже не слышал о таком городке – Сен-Клер.

– Я там даже бывал.

– В самом деле? И как по-вашему, склонны горожане к бунту против герцога?

– Хороший город, – поведал Филипп. – Тихий, небольшой, и люди там тоже тихие. Это не буйный Гент! Представить Сен-Клер бунтующим я не в состоянии. Но, знаете ли, кто мог представить бунтующий Льеж в свое время? Все меняется, и не в лучшую сторону меняется. Однако в слухи о чуме я тоже не верю. Чума давно разнеслась бы по всему Эно, а то и дальше, храни нас Бог. Вестей же оттуда – никаких, что странно. И гонцы не возвращаются, что еще более странно. Вот и гость герцога – известный испанский доктор – уехал и пропал. Куда? Там же три дня ходу до столицы графства! Очень нехорошие симптомы, и тут еще война! Придется проверять! Так что вы будете очень кстати.

– Да-да, я слышал! Ваш покорный слуга как королевская гарантия королевской же честности.

– Почему бы и нет? В конце концов, вы кажетесь достойным человеком, и совместное путешествие будет нам не в тягость. Кроме того, когда дело разъяснится, вам оттуда прямая дорога на Шампань – считайте, что это такой небольшой крюк на пути к дому.

– А оно разъяснится? – сказал шотландец и пояснил: – Дело, о котором вы говорите?

– Вы же дали слово, что король к этому не причастен! Конечно, разъяснится! – ответил Филипп.

– Вот это и настораживает. В чуму мы оба не верим, и король не виноват… А гонцы не возвращаются, как и эта ваша испанская знаменитость. И нам предстоит ехать туда же.

– Со мной дюжина человек, да двадцать гвардейцев, да еще ваш меч! Мы разгоним любой сброд, что попытается встать на пути! – Филипп воинственно хватил по столу.

– Сброд. Если это будет сброд, тогда, наверное, да – разгоним.

– Вы что-то знаете? Чего-то опасаетесь?

– Я опасаюсь именно потому, что ничего не знаю.

Филипп хмыкнул. Ему стало немного стыдно от того, что он так распетушился перед этим осторожным в словах и, наверное, в делах человеком. Ведь ему явно не по себе – честный рыцарь, выполнял свой долг, а тут его хватают, обвиняют не пойми в чем! И приходится отвечать за возможные фокусы своего господина, если таковые имели место! Тогда как он даже не знает, где город такой, Сен-Клер! А тут еще он, Филипп, сперва разглядывал, как лошадь на торгу, потом принялся фанфаронствовать и строить из себя артурова паладина – хорош, нечего сказать!

Срочно требовалось сгладить неловкость, и де Лален постарался:

– Я тоже ничего не знаю, сир Жан, разрешите вас так называть?

– Разрешаю. Уже привык за два года во Франции.

– Благодарю. Раз мы оба ничего не знаем, остается вверить себя Божьему промыслу, ведь так?

– Что нам остается! – улыбнулся шотландец.

– Тогда через три дня у восточных ворот и забудем, что наши сюзерены враждуют?

– Через три дня у восточных ворот. Буду ждать вас поутру конно, людно и оружно. И к черту вражду наших господ!

Они скрепили договор рукопожатием.

А через три дня Брюгге провожал маленький отряд звоном колоколов, что звал горожан к заутрене, и только одно беспокоило Филиппа – то, что он ту заутреню пропускает. Ведь что может быть правильнее, чем принять причастие перед дорогой, даже если она обещает быть короткой и не обильной в тягостях?