Глава седьмая
РОЖДЕНИЕ БОГА

В Норгае Исту волей-неволей приходилось принимать свой истинный облик. Взбудораженный город требовал присмотра, иначе восстание чёрного люда могло превратиться в обычную резню, после какой, как известно, ничего хорошего случиться не может. Однако появление Иста на неспокойных улицах заставляло даже самых остервенелых мародёров помнить об осторожности. К тому же власть в городе получили люди хозяйственные, мастера, умельцы, кормившиеся от своего ремесла, а не от бездельного буйства. Купечество, недовольное пошлинами, которыми их облагал храм, тоже поддержало переворот, и, таким образом, жизнь в городе быстро стала входить в нормальную колею. Только место жрецов в городском собрании заняли выборные от мастеровых, чего прежде не бывало нигде и никогда. До сих пор всякий инструмент посложнее топора считался вещью мерзкой, и обитатели кузнечной, кожевенной, ткацкой и иных слобод числились отверженными. Даже друг с другом они общались редко, опасаясь навлечь на свою голову ещё и соседское проклятие.

Но теперь всё в одночасье переменилось. Бог Прогресс объявил рабочий люд под своим покровительством, а всякое рабочее мастерство — угодным себе. И неважно, что вслух говорилось, будто нет такого бога: чудеса, им совершённые, видели все, а бог, умеющий защитить своих избранников, всё равно останется богом, даже если его и нет. К тому же кто-то из затесавшихся в город вольных магов поспешил объявить, что несуществующее божество является богом вдвойне, ибо по собственному желанию может существовать или не существовать. Понять этого не умел никто, но объяснение звучало внушительно. Храма Прогрессу ставить не смели, но фигурки бога-кузнеца в домах появились уже через день после начала возмущения.

Иста в городе узнавал всякий, но подойти не смел никто, кроме, пожалуй, кузнеца, того, что первым признал в мальчишке великого мага. Кузнеца звали Ынтид, и, хотя он не был коренным горожанином, его единодушно ввели в городское собрание, и мнение его было веским. Ещё бы — не слушать человека, пустившего в переплавку мечи Гунгурда!

Ист отчасти и сам позаботился, чтобы ему не слишком мешали. Несложное заклятие отбивало охоту у праздношатающихся подходить к человеку, который ещё недавно был выставлен в храме, пленённый торжествующими жрецами. И всё же на второй или третий день заклятие не сработало. К Исту подошёл человек с высоким пастушьим посохом и в двойном плаще — зелёном сверху и коричневом с изнанки. Такой наряд яснее слов говорил, что его обладатель не просто пастушок, а деревенский заклинатель, из тех, кто отводит падёж от стад и тщится вызвать дождь, когда засеянные пшеницей поля начинают изнывать от жажды. Ревнивые храмовые служители не дозволяли заклинателям появляться в городе. Во всяком случае, прежде следовало переодеться, чтобы не маячить в колдовском одеянии на глазах у горожан. Однако теперь некому было следить за выполнением старых правил, и деревенский ведун заявился в город с изогнутой клюкой и в двуцветном плаще.

— Приветствую тебя, собрат! — неожиданно густым басом прогудел заклинатель. — Я должен сказать нечто, не предназначенное для глухих ушей.

— Говори, — разрешил Ист, без труда сообразивший, что ещё кто-то из бессмертных начал свою игру и сейчас выяснится, кто стоит за спиной заклинателя, который сам по себе, несомненно, был полнейшим ничтожеством, несравнимым даже с привязчивым братом Лингамом.

Колдун застыл с полуоткрытым ртом, глаза его остекленели. Одновременно Ист почувствовал, что рядом сгущается серьёзная, недоступная смертным магия. Мгновенно Ист изготовился к борьбе, но нападения не последовало, лишь из воздуха ступила на утоптанную городскую землю фигура высокого юноши в двуцветном плаще заклинателя.

— Приветствую тебя, собрат! — повторил он звонко. — Я бы хотел говорить с тобой. Прости, что мне пришлось ловить тебя таким образом, но Амрита, хотя и обещала передать тебе при случае мои слова, разумеется, не стала бы держать слово, данное возле источника лжи. Я — Жель, покровитель стад и нив.

— Здравствуй, — ответил Ист. — Ты собираешься говорить со мной здесь?

Ист понимал, что ни единый житель города не сможет увидеть двух беседующих богов, но разговаривать, стоя посреди улицы, казалось странным, и к тому же хотелось посмотреть, куда пригласит его владыка стад.

— Я бы не хотел здесь. — Жель полупрезрительно сморщился. — Кругом слишком много железа. Но ты, вероятно, не захочешь отправиться ко мне, хотя, видит источник, я не собираюсь устраивать на тебя ловушки. Я не Гунгурд, не Мокрида и даже не Басейн, мне не нужны свары и битвы.

— Тогда пойдём к источнику, — предложил Ист.

— К которому из двух?

— К верхнему.

— С Амритой ты беседовал у другого источника.

— Она сама отыскала меня, и мы говорили там, где встретились. К тому же я не договаривался с ней ни о чем, а ты, кажется, хочешь настоящего разговора.

— Пусть будет по-твоему, — произнёс юный Жель, не двигаясь с места.

Ист понимающе улыбнулся и первым ступил на небесную тропу. Жель шагнул следом. Пастуший колдун, которого отпустила наконец наведённая повелителем одурь, недоумённо затряс головой, стараясь понять, как его занесло в нелюбимый и попросту запретный город. Затем он подхватил полы двуцветного плаща и поспешно затрусил к городским воротам.

Ист шагал, не оглядываясь. Он не боялся удара в спину, не потому, что верил новому знакомцу, а поскольку был готов отразить любой удар, откуда бы его ни направили. Выйдя на уже знакомую поляну, Ист отдал ожидающему Гавриилу меч и лишь затем оглянулся на своего спутника.

Желя не было. Вернее, он был, но изменился разительно. Вместо юного красавца стоял невысокий чернявый человечек с незапоминающимся лицом. Губы кривились скучающей складкой, глаза смотрели холодно и неприветливо. Оружия у пастушьего бога видно не было, однако Гавриил стоял, загораживая проход и требовательно протянув руку.

— Сейчас… — недовольно проскрипел Жель в ответ на молчаливое приказание и, отвернувшись, принялся рыться за пазухой. Покуда он искал своё неведомое оружие, Ист успел рассмотреть подлинный облик бога.

Должно быть, в те давние годы, когда Жель ещё не ступал на небесную тропу и считался смертным магом, он жил в окрестностях Монстреля или чуть южнее, возле Лютеции или Соломоник. Хотя в те годы ни Монстреля, ни Лютеции, ни даже Соломоник скорее всего еще не было. Это Хийси мог называть новых богов мальчишками, а для людей две или три тысячи лет — непредставимо большой срок. Видимо, как и многие другие маги, был Жель местным властителем, жестоким к врагам и недобрым к подданным. Да и себя, должно быть, не слишком жалел, потому и смог перешагнуть черту, отделяющую человеческое могущество от божественного. А с тех давних времён пастуший бог сохранил любовь к свободным одеждам из некрашеной шерсти, каких уже много поколений никто не носит, и к жирным блюдам, щедро заправленным чесноком, которым разило от господа весьма ощутимо. Впрочем, Ист тоже не был привередлив в еде и таких ароматов не боялся.

— Что, не ожидал? — с вызовом спросил Жель, усаживаясь на бережок напротив Иста.

— Не ожидал. — Ист пожал плечами и в свою очередь тоже задал вопрос: — Это что же, все боги в обычной жизни себя приукрашивают?

— Не все, — коротко ответил Жель, и лишь тогда Ист понял, что задал глупый вопрос. Сам-то он без нужды облик не менял, а Хийси и вовсе всегда ходил в подлинном обличье. Так что ответ Желя было несложно предугадать.

— И что ты хотел сказать мне, покровитель стад и нив?

Жель поморщился, но, помня, где сидит, вымученно проговорил:

— Вообще-то нивы принадлежат лежебоке Франу, а мне только стада и пастбища. А вот луга и… эти, клеверища! — они спорные. Я бы давно этот вопрос решил, да разве с Франом договоришься… От него никакого ответа не добиться. Вроде и дела ему до покосов нет, а чуть что — моё! Дрянной божишко.

— В этом вопросе я судить не могу. — Ист выдержал паузу и добавил умное слово: — Не компетентен.

— Я, собственно, не из-за этого тебя искал. — Жель почесал указательным пальцем нос. — Мы тут кое с кем беседовали и решили, что твои споры с Гунгурдом касаются только тебя и Гунгурда. Другие боги не будут вмешиваться в это дело.

— Вы очень добры, — заметил Ист. — Только я хотел бы уточнить: когда ты обмолвился, что вы «тут» беседовали, следует ли это понимать, что вы разговаривали возле источника правды? Только что ты упоминал совсем другой источник.

— Именно так и следует понимать, — сухо ответил Жель. — Сначала мы разговаривали здесь, потом, когда всё самое важное было решено, перешли туда. Здесь удобно работать, там отдыхать. Но я ещё не кончил рассказывать о главном. Тому из нас, кто встретится с тобой первым, поручено передать, чтобы ты больше не говорил таких слов… ну тех, что произнёс, когда поднимал народ против храма. С Гунгурдом у тебя война, и ты можешь делать с ним что угодно. Ты отнял у него Норгай — один из лучших городов мира, и мы готовы признать Норгай твоим. Но говорить, что, кроме тебя, нет никаких богов, — не надо. Ты, видимо, произнёс эти слова в запальчивости, однако впредь… ну, ты понимаешь. Я уже говорил, войны и свары меня не радуют. Я, конечно, не прочь, если другие боги сцепятся друг с другом, но участвовать в этих делах самому — увольте! А ведь твои слова можно расценить как объявление войны всем богам одновременно. Странно, что ты не понимаешь таких простых вещей.

— Теперь понимаю, — кивнул Ист. — Просто я слишком недавно стал бессмертным и ещё не привык соразмерять силу сказанного. Постараюсь больше не говорить опрометчивых слов.

— Я хотел бы добавить кое-что от себя, — быстро произнёс Жель, видимо, опасаясь, что Ист сейчас исчезнет. — Рядом с Норгаем расположен один из моих оракулов, народ на поклонение ходит, особенно в праздник стойл…

— Понятно. Я не полезу туда без достаточно веской причины.

— Ты замечательно формулируешь свои обещания. — Жель кисло улыбнулся, рассматривая Иста холодными глазами. — Теперь я склонен верить рассказам сплетников, которые говорят, будто ты, как и старый Харги, способен пить из источника.

Ист покосился на струящийся родник, покачал головой.

— Я не пробовал пить оттуда, но думаю, что не смог бы. — Он коснулся ладонью воды. Вода была горячей, почти кипяток.

— Надеюсь, мне не надо макаться туда? — с тревогой спросил пастуший бог. — Я старый грешник и слишком поздно понял, что врать без нужды не следует. А эта водица не знает разницы между вероломным обманом и дружеским розыгрышем. — Лицо бога исказилось, и он быстро добавил: — Похоже, опять заврался. Строгий ручеёк, не люблю здесь разговаривать.

— А как ты стадам покровительствуешь? — спросил Ист, стараясь не замечать корчи собеседника.

— Да никак. Поклонение принимаю. Иной раз, когда молитвы ослабевать начинают, падёж насылаю — ящура или сибирскую язву. А когда людишки страху хлебнут, избавление даю. Ещё праздники во имя моё устраиваются, тоже полезно. Мои праздники мирные, бесхитростные, людям в радость. Где народ буйный, там бараньи бои предпочитают или корриду, а возле твоего Норгая — ярмарка бывает, сырная. Сыровары съезжаются отовсюду, целую неделю народ одним сыром питается. Мне в жертву тоже сыр приносят. Терпеть не могу сыра, особенно овечьего. А норгайская кухня как раз им и славится. Там Индия неподалёку, там мяса едят мало, больше молоко. Вся моя сила в тех краях держится на молоке да на сыре.

— Горожане будут ездить на ярмарку, — пообещал Ист, — и будут есть столько сыра, сколько захотят.

— Благодарю! — Жель вскочил, отряхивая одежду. — Я знал, что мы сумеем договориться.

— До встречи! — Ист тоже поднялся. — Желаю тебе удачно оттягать у лежебоки Франа спорные клеверища.

В городе Монстреле на самом берегу широкого залива Ист начал строить дом. Он выбрал этот город отчасти потому, что там не было знаменитых храмов и учёных монастырей, которые всегда привлекают внимание мелких колдунов, неопасных, но способных испортить существование кому угодно. То есть оракул, конечно, был, и паломники стремились туда широкой рекой, но располагалось всё это за стенами, а в самом городе служители Басейна не появлялись, власть здесь была светская. К тому же Роксалана обмолвилась, что прежде в этом городе не бывала, хотя слышала о нём достаточно много. В Монстреле располагалась резиденция герцога Лиезского, дальней роднёй которому приходилась пленённая некогда супруга дер Наста. В Снегарде о Монстреле рассказывали множество небылиц, представлявших южного соседа местом несказанно богатым и населённым исключительно дураками и ротозеями, которых сам Хаймарт велел ощипывать, едва на гузке у них проклюнется хоть какое-то подобие пуха.

Неудивительно, что у Иста сложилось подспудное убеждение, что Монстрель — место, где мечтает жить каждый. А Роксалана была готова жить где угодно, лишь бы рядом с Истом. Словно отыгрываясь за многие годы, когда она разрушала чужую любовь, ведьма-разлучница торопилась вырастить своё чувство и взять от него всё, что можно. Когда по утрам Ист уходил по своим неведомым делам, Роксалана металась по старому дому, не находя места. Ни разу она не пыталась подглядеть за Истом, догадываясь, что может навлечь на любимого беду. И лишь вечером, когда Ист появлялся, тихо спрашивала:

— У тебя всё в порядке?

— Конечно, я же люблю тебя, — отвечал Ист и целовал её.

Странно устроены люди. Одним и тем же словом они называют множество самых разных чувств. Мучительную неразделённую страсть, когда человек, не находя спасения, сгорает в одиночку, радостное предчувствие любви, состоящее, кажется, из сплошных вздохов, томлений, нежных улыбок и прочих прелестных глупостей, злую муку, вызванную неоправданной ревностью, — все люди равно зовут любовью. А на самом деле любовь — это совсем просто. Встретились двое и припали друг к другу, срослись, что и ножом не разъять, как заметил умудрённый жизнью телослов из города Соломоники, где знают толк и в анатомии, и в любви.

Двое припали друг к другу и не думали ни о мстительном Гунгурде, ни о требовательной Амрите. Комната гаданий пребывала запертой со всеми своими амулетами, лишь вавилонское зеркало, древностью способное поспорить с богами, было повешено в спальне и безучастно отражало в полированной глубине картины короткого человеческого счастья. Волшебная медь много повидала на своём веку и могла бы кое-что рассказать о любви, если бы её захотели спросить.

Частенько и днём мятежный Норгай оставался без присмотра, и тогда полные сутки Ист с Роксаланой не разжимали рук, даже если, устав от страсти, покидали пропахший фимиамами дом и отправлялись бродить по свету. Когда впервые Ист, выбравшись с Роксаланой за городские стены, подвёл её к истинной тропе, чуть видной в пригородном лесочке, Роксалана остановилась и испуганно попятилась.

— Стой! Ты хоть знаешь, что это такое?

— Это начало одного из лесных путей, — честно ответил Ист.

— Туда нельзя: шагнёшь — назад не выберешься! Никто и не узнает, что с тобой сталось, заплутаешь вконец. Это та магия, о которой все знают, но никто не смеет прикоснуться. Лесная нежить бродит по этим путям, потому что ей никуда не надо.

— Я бегаю по этим тропам с двенадцати лет, — успокоил подругу Ист, — и покуда ещё не заплутал. Эти тропы куда понятней, чем дороги людей. Они идут так, как хочется им самим, и потому всегда ведут к цели. Бороться с ними — всё равно что плыть против течения, тебя захлестнёт и утопит. Гораздо умнее — довериться текучей воде, тогда тебя легко вынесет на нужный берег. Не бойся, идём.

— Я и не боюсь… — прошептала Роксалана и, отчаянно зажмурив глаза, покрепче сжала руку Иста и шагнула за ним следом.

Где-то в глубине опьянённой души у неё оставалась трезвая струнка, и там родилась и запомнилась мысль: «Теперь ясно, почему боги охотятся за этим мальчиком. Умеющий с детства ходить земными путями когда-нибудь сможет пройти и по небесной тропе. Коснувшийся природной магии и не сожжённый ею, легко способен сравниться с богами».

«А не околдовал ли он и меня? — мелькнула другая, недостойная мыслишка, но тут же Роксалана успокоила сама себя: — Ну и пусть околдовал, зато сегодня я счастлива».

Она так и не смогла понять, как Ист ходит по своим дорогам, каким чутьём выбирает ту стёжку, что в три шага приведёт к цели, но верила ему, доверяла и была спокойна, если крепко держалась за руку любимого. Что делать, даже ведьма иногда может вновь стать девчонкой.

Они любили друг друга под чёрным бархатом южного неба, по которому жемчугом выложен звёздный крест; а бывало, что постелью им служил глубокий снег, а над головами беззвучно развертывались лучистые полотнища полярного сияния. На экваторе их не тревожили москиты, на полюсе не касался мороз. Мир пребывал в безмятежности, и лишь в глубине души порой начинала вибрировать трезвая струна, напоминая, что время идёт, скоро явится госпожа и спросит, как выполнила задание её покорная служанка.

Иногда Роксалана всё же пугалась или начинала выспрашивать, что творится с теми, кто по глупости или незнанию ступил на волшебные дороги. Тогда Ист привёл её в тундру, где уже близилась зима, хотя Соломоникам предстояло ещё два месяца летней жары.

Здесь ковром лежал колючий олений мох, расцвеченный ягодами клюквы и серебрящийся по утрам инеем. Жидкие кусты стлались по земле, так что подберёзовики с лёгкостью перерастали берёзы. Здесь покуда царствовал вечный день, солнце лишь ненадолго ныряло под кромку горизонта. Роксалана удивилась, вспомнив, что дня три назад побывала в царстве вечной ночи. Неужто на земном круге есть место, где беспросветная тьма владычит в то время, когда на дальнем севере не закатывается солнце?

Роксалана хотела спросить об этом Иста, но забыла о своём недоумении, потому что в это время из-за груды замшелых валунов вышел белый зверь. Это был волк небывалой величины, которому жёлтые степные волки не достали бы и до плеча. Зверь зевнул, продемонстрировав сияющие ножи клыков, а потом произнёс свистящим, осипшим голосом:

— Тебя давно не было, любопытный мальчик. Я вижу, ты нашёл себе подругу.

— Да, Белый, — ответил Ист и уселся в мох, так что лицо человека пришлось напротив морды зверя.

— Твоя подруга не из наших, — сообщил волк, клацнув зубами на невидимую мошку.

— Она человек.

— Она не просто человек. От неё пахнет чужой силой.

— Я знаю. Но она любит меня, а я люблю её.

— Это я тоже чую. Любовь легко заметить, она сладко пахнет.

— Как твои дела, Белый?

Волк вновь зевнул, тонко проскулив от наслаждения. Потом некстати произнёс:

— Меня прогнали из стаи.

— Кто?

— Родился там один молодой, почувствовал себя сильным — и прогнал меня.

— А ты уступил?

— Ага. Я мог бы перегрызть ему горло, только зачем? Молодому тоже надо похвалиться силой и оставить волчат. А потом, через несколько лет, я вернусь и загрызу его.

— Тогда зачем вернёшься?

— Чтобы он навсегда остался молодым. Старым быть плохо: запах течки уже не возбуждает, волчата не вызывают гордости, а свежее мясо лишается вкуса.

— Ты говоришь о себе? Но ведь ты один сильнее всей стаи. Ты белый, но не седой.

— О себе я не говорю. Я умер так давно, что плохо помню, как это — быть живым. Просто случилось так, что меня некому загрызть.

— Скажи, Белый, тебе плохо?

— Мне никак. Волки слишком заняты собой, мне скучно с ними. Всё что у них может быть, у меня уже было. А то, о чём рассказывал ты, мне непонятно и не нужно.

— Ты волчий бог? — тихо спросила Роксалана.

— Я волчий труп. — Белый зверь улегся мордой на лапы и закрыл глаза.

Ист коснулся локтя Роксаланы.

— Пойдём отсюда. Незачем зря мучить его.

Он повернулся к зверю. Казалось, волк спит, но в ответ на улыбку острые уши немедленно насторожились.

— Прощай, Белый. Что передать от тебя волкам Снегарда?

— Ничего. Они всё равно не поймут.

Взявшись за руки, Ист и Роксалана пошли прочь. Волк не открыл глаза, но чудилось, будто он провожает их взглядом.

— Никто не знает, что случилось с этим зверем. — Ист словно думал вслух, а не говорил с Роксаланой. — Никто не знает, почему или за что он получил роковой дар слова, а вместе с ним и неспособность умереть. Неведомо и когда это случилось. Кажется, белый волк жил в тундре всегда. В Норгае о нём тоже слышали и зовут Лунным волком, хотя при чём тут луна, я не могу сказать. Таких, как он, на свете немного, большинство проклятых теряет облик и мается бесплотными призраками. Говорят, в городах такие тоже есть.

— Есть, — покорно отозвалась Роксалана. — Это души магов, убитых своими собратьями или погибших от того, что пытались сделать нечто запретное.

— Вот видишь. — Ист замолк, вспомнив скорченный труп на пороге спальни, потом пробормотал, словно прощения просил: — Невесёлая у нас получилась прогулка.

— В Индии и южном Намане, — осторожно начала Роксалана, — почитают какого-то обезьяньего царя. Называют его богом, а это, наверное, такое же несчастное животное, не понимающее, что с ним стряслось.

— Нет, — поправил Ист. — Это человек. У него хватило сил остаться человеком.

— Тогда не надо говорить о нём, — побледнев, прошептала Роксалана.

Они лежали в постели, обнявшись. Ист спал, уткнувшись Роксалане в плечо, и в эту минуту трезвая струна в душе умудрённой ведьмы звучала громко, ничем не заглушаемая. И дело не в том, что выяснилось наконец, кто таков таинственный учитель Иста, в конце концов, толком она не узнала ничего: зачем обезьяньему царю её мальчик?… Чего ради бессмертный из далёкой Индии развязал войну с одним из великих богов?… Как сумел победить его или, во всяком случае, изгнать из царственного Норгая?… А впрочем, это так неважно. Ист верит, что учитель не станет вмешиваться в его жизнь. Не станет, как же… почему тогда Ист через день пропадает в этом самом Норгае, который принадлежит уже не Гунгурду и даже не обезьяньему царю, а неведомому богу Прогрессу? Хотя это как раз понятно. Если у простого волшебника встречается до десятка имён, то что говорить о богах. Обезьяний царь Хануман, он же — бог мастеровых по прозвищу Прогресс. Нехорошее имя, брякающее железом и пахнущее окалиной.

А бывают ли хорошие имена у богов? Людям может казаться, будто господь благостен, но тот, кому приходилось встречаться со всемогущим, знает, что всемогущество не считает нужным видеть ничтожное и соразмерять свои силы.

Однако сейчас Роксалану мучило иное. Вчера, когда Ист ненадолго покинул её, случилось то, чего волшебница ждала и боялась. Оставшись одна, Роксалана распахнула окна, открыв доступ прохладному ветру с Артонума. Дом за долгие десятилетия крепко пропах ароматическими притираниями и курениями: сандалом, душицей, лавандой, розовым и жасминным маслом. А Ист привык к чистому воздуху, это Роксалана поняла сразу и теперь всякую свободную минуту проветривала некогда наглухо запечатанные комнаты. Жизнь в Соломониках давно вошла в привычную колею, ничто не напоминало о недавних безумствах, девственные проститутки предавались своему служению в стенах монастыря, и с улицы доносились самые привычные, мирные звуки: кто-то разговаривал, звенели вёдра водовозов, шершавым звоном пел круг точильщика ножей, раз в неделю обходящего со своим непригожим инструментом окрестные дома.

Потом бестревожный шум на одно мгновение был перекрыт тонким вскриком, с каким лопается струна на лютне бродячего менестреля. Никто на улице не обратил внимания на мелодичный звук, но Роксалана, мгновенно побледнев, захлопнула окно и, нетвердо ступая, направилась в комнату для гаданий, заброшенную в последнее время. Там, касаясь пальцами пустого стола, стояла Амрита.

— Здравствуйте, госпожа. — Слова с трудом протиснулись сквозь помертвелые губы.

— Я вижу, ты добилась успеха, — молвила богиня. — Однако почему ты не позвала меня сразу? Почему я должна напоминать о себе?

— Госпожа, я ещё не сумела выполнить ваше повеление. — Роксалана лихорадочно соображала, где и как соврать, но не могла придумать ничего толкового. — Я встретила его в последний день карнавала и сумела привести к себе. Но, боюсь, мне не удалось влюбить его в себя. Он приходит ко мне, когда хочет, и уходит, когда ему вздумается. Это действительно очень сильный маг, у меня не хватило силы присушить его, и теперь я пытаюсь приручить его к себе, медленно, как простая женщина. Мне кажется, это единственный путь.

— Ты угадала, это действительно единственный путь, — ничто в голосе богини не выдало её чувств, — но тебе совершенно незачем проходить всё до конца. Вполне достаточно, что ты прогнала из его сердца ту девку. Кстати, кем она оказалась?

— Я не знаю! — отчаянно выкрикнула Роксалана. — У меня не хватает силы проследить за ним. Может быть, он сейчас у неё и они вместе смеются надо мной!

— Это не так, — успокоила Амрита служанку. — Мальчик не из тех, кто спит разом с двумя женщинами. Достаточно того, что он пришёл к тебе. Не волнуйся, я довольна твоей работой. Теперь ты должна бросить его, холодно и равнодушно. Не обязательно даже исчезать из города. Просто потеряй к нему интерес. Займись, например, своим пастушком. Пусть мальчик увидит тебя рядом с другим мужчиной, пусть поймёт, что никогда между вами не было никакой любви. Неужто тебя надо учить таким простым вещам?

— Я всё поняла, госпожа. Завтра меня здесь не будет.

— Сегодня.

— Но я должна сказать ему о своих якобы планах. Если я исчезну так внезапно, то, возможно, он не станет искать меня…

— Станет. Это очень обязательный молодой человек. Действуй, дорогая. Вечером мальчугана должен ожидать неприятный сюрприз.

И вот настал вечер, и пришла ночь, а повеление госпожи не было выполнено. Ист спал, уткнувшись в её плечо, Роксалана смотрела на его безмятежное лицо и старалась ни о чём не думать. Но, видно, не так просто не думать в такую минуту, потому что Ист вдруг открыл глаза и, хотя Роксалана поспешно улыбнулась в ответ на ожидающий взгляд, спросил:

— Что случилось?

— Ничего, Исти. Спи спокойно.

— Я же знаю, у тебя беда. Настоящая беда. Неужели ты хочешь нести её в одиночку?

— Исти, ты прав, действительно случилась беда, но мне не придётся сносить её. Я уже сделала выбор и вряд ли доживу до следующего вечера.

— Ну, это мы ещё посмотрим. — Ист сел на постели. — Твои неприятности из-за меня?

— У меня не может быть из-за тебя неприятностей. — Ведьма провела пальцами по груди юноши и слабо улыбнулась. — Я ведь люблю тебя. Как странно, я всегда смеялась над этими словами. Не сердись, но я действительно была такой дурой, что осмелилась не верить в любовь. Теперь мне придётся платить за свой смех, но я всё равно ни о чем не жалею. Вернее, жалею лишь об одном, что нам с тобой досталось так мало счастья.

— Оставь, у нас с тобой впереди вечность.

— Что ты знаешь о вечности? — мудро усмехнулась колдунья. — Даже бессмертные не знают о ней ничего. Впрочем, погоди. Пока у нас ещё есть время, я хочу показать тебе одну вещь. Кажется, я единственный человек на земле, который знает эту тайну, а ты — единственный, кому она может когда-нибудь пригодиться. Помнишь, ты водил меня по лесным тропам, а я, как слепой кутёнок, не могла без твоей помощи ступить и шагу? Так вот, на свете есть ещё одна истинная тропа. Она начинается во всяком месте земного круга и, не сворачивая, ведёт наверх. Говорят, что Дундар Несокрушимый прошёл этой тропой и явился в чертоги богов. Так вот, это не сказка, небесная тропа есть, и она действительно ведёт в небеса. Надо лишь увидеть её. Присмотрись, Исти, она есть даже возле нашей постели.

— Я вижу. — Ист не издал ни звука, но Роксалана услышала его и поняла.

— Какое счастье! — Роксалана откинулась на подушки. — Я верю, ты сможешь туда дойти, ты самый могучий чародей из всех, кого я знала, и с каждым днём твоя сила возрастает. Если не ты, то туда не сможет подняться никто. Исти, хочешь, забери мою магию, всё равно она мне больше не пригодится, а тебе поможет преодолеть дорогу к небесным чертогам. Забери, я научу, как это сделать…

— Не смей и думать об этом. Я не паук, а ты не муха. Конечно, паук думает, что он любит мух. На самом деле он любит свой живот. Никогда я не смог бы отнять у тебя хоть каплю твоей сути.

— Тогда обещай мне, поклянись своей любовью, что, когда меня не станет, ты не ответишь взаимностью ни одной женщине до тех пор, пока не пройдёшь этой дорогой. Это не ревность, Исти, если ты пожелаешь, я соглашусь делить тебя с сотней женщин. Но сейчас под видом любви на тебя расставлена ловушка. Я не могу сказать, в чём она заключается, но знаю, что она есть. А когда ты пройдёшь наверх, никакая западня не сможет погубить тебя. Обещай мне, Исти.

— Да, но я…

— Клянись!

— Хорошо, я обещаю. Я клянусь не любить никого, кроме тебя.

— До тех пор, пока не пройдёшь небесной тропой, — с жалкой и счастливой улыбкой добавила колдунья.

— Успокойся, родная. Мне не нужна ни одна женщина, кроме тебя, будь это хоть богиня. — Роксалана побледнела и схватилась за грудь. — Но если ты хочешь… — Ист легко поднялся и шагнул на невидимый путь. — Давай руку, мы пойдём туда вместе.

— Исти!.. — отчаянно вскрикнула Роксалана. — Что ты наделал?! Ты же не сможешь вернуться, по этой дороге можно идти лишь наверх!

— Вот и замечательно. Давай руку.

Ист стоял в самом начале тропы. Отсюда ему хорошо была видна полутемная комната и мечущаяся Роксалана. Когда-то вот так же, стоя на волшебной тропе, он разглядывал обезумевшего от страха брата Лингама. Но лощёный анактотелест не видел, куда исчезла намеченная жертва, а у Роксаланы достало умения не потерять Иста из вида. Несколько мгновений она заламывала руки, не зная, что делать, потом вдруг просветлела лицом, крикнула:

— Погоди, я сейчас! — метнулась к стене, где, удерживаемое собственной силой, висело монашеское покрывало, то самое, в котором Ист впервые увидел Роксалану. Ведунья накинула покров, белая ангорская шерсть скрыла обнажённую фигуру. Легко ступая босыми ногами, Роксалана вспорхнула на воздушную дорогу, на мгновение прижалась к Исту.

— Вот и я! Ты прав, так будет гораздо лучше, нежели покорно ждать смерти. Я знаю, что не дойду, но ты всё равно прав. Сама я никогда не решилась бы на этот шаг, а сделать его, оказывается, так легко! Пусти, я хочу идти первой. Дай руку.

Она проскользнула мимо удивлённого и обрадованного Иста и двинулась в наполненный жемчужным сиянием тоннель. Ист поспешил следом, удивляясь, почему Роксалана так старательно тянет его за собой.

— Не торопись, — позвал он. — Собьёшь дыхание.

— Ничего, — одышливо откликнулась Роксалана. — Главное, ты береги силы. А я, пока могу, буду помогать тебе.

Лишь теперь Ист понял, зачем Роксалана пожелала двигаться первой. Она боялась, что у Иста не хватит сил на долгий путь!

— Не надо! — воскликнул Ист, выдернув ладонь из пальцев женщины. — Иди не торопясь. С налёту этот склон не одолеть.

Роксалана остановилась, обернувшись, двумя руками ухватилась за Иста.

— Нет, не прогоняй меня, пожалуйста. Если тебе трудно, я пойду медленнее. Только не прогоняй меня.

— Что ты?… — пробормотал Ист. — Только не беги так, ты же устанешь.

— Я не устану. — Радостная улыбка на мгновение ослепила Иста. — Разве можно устать от жизни? Когда я встретила тебя, я узнала, что такое радость и что такое жизнь. Всё, что было до того, не стоит даже воспоминания. Дай руку, хороший мой, и пошли. Нам ещё долго идти.

Ист покорно вернул ладонь в жаркие объятия тонких пальцев, и Роксалана вновь двинулась в гору, слишком быстро и напористо, чтобы надеяться на благополучное завершение пути.

Через минуту дыхание её сбилось, лёгкая походка стала спотыкающейся. С каждым шагом Роксалана двигалась всё медленнее, лицо под белым покрывалось смертельно побледнело, но она продолжала из последних сил тянуть Иста за руку.

— Погоди, — вновь произнёс Ист. — Не надо торопиться. Если устала — отдохни.

— Надо… торопиться… — одышливым эхом откликнулась Роксалана, не замечая, что повторяет только что сказанное — Если остановишься, то скатишься вниз, а это смерть… Не отнимай руку, Исти, только если я упаду… Тогда иди дальше и не оглядывайся. Слышишь? Пока я могу, я буду тебе помогать. И не жалей, что я не дойду. Я обманывала тебя, Исти. Я много старше, чем кажусь… и я, когда мы впервые встретились, я ещё не любила тебя. Ты был мне нужен, чтобы свести счёты с Проттом, и всё… А если бы смогла, я бы просто похитила твою силу, а потом убила бы тебя. Видишь, какие мерзости я задумывала? Я полюбила тебя на самом деле гораздо позже. Поэтому не надо меня жалеть. Сейчас, пока я могу тебе помогать, береги силы, а потом — бросай меня и иди один. Я верю, ты дойдёшь. А обо мне не думай.

— Мы дойдём вместе, — почему-то эти слова дались Исту с большим трудом, — один я там уже был.

— Ты… — Роксалана остановилась, — ты бог?..

— Да какой я бог, — досадливо отмахнулся Ист. — Я поднялся туда полгода назад. Именно поэтому, после того как вы с учителем освободили меня, я исчез так надолго. Но ведь это ничего не значит: я по-прежнему люблю тебя.

— Значит, ты всё знаешь. — Казалось, Роксалана говорит сама себе. — Тебе просто захотелось посмеяться надо мной.

— О чём ты? — Ист остановился, схватил Роксалану за обе руки. — Я знаю одно: я люблю тебя, и мы поднимемся туда вместе.

— Ты бог, — бесчувственно твердила Роксалана. — Ты всё знал с самого начала…

— Неужели ты думаешь, что я стал бы ломиться в твою душу, желая что-то разузнать? Если ты захочешь, ты расскажешь всё сама. Сейчас ведь ты рассказала такое, о чём прежде молчала… Если хочешь, я даже не пойду следом за тобой к источнику. Там нельзя никого обмануть, а великая Амрита говорила мне, что любовь — это всегда немножко обман.

— Не произноси этого имени… Как я его ненавижу! Я много лет была у неё в служанках и только недавно сумела стать собой. Если бы ты знал, какая скверна — быть рабом божьим.

Ист вдруг понял, что Роксалана сейчас упадёт, противодействующая сила, которой Ист не замечал, пригибает её к земле, зовёт опрокинуться, покатиться вниз по убийственно крутому склону.

— Молчи! — воскликнул Ист. — Береги силы. Или давай лучше я тебя понесу.

— Нет, я сама. — Роксалана выдернула руку из пальцев Иста, сделала ещё один шаг и остановилась.

На тропе, загораживая проход, стояла Амрита.

— Исти, — произнесла богиня, не глядя на свою бывшую служанку, — ты попал в скверную историю. Но ещё не поздно всё исправить. Пойдём отсюда.

— Нет, — отрезал Ист.

Он попытался обойти Роксалану, но та, встав посреди тропы, не пропустила его. Волшебница, только что падавшая без сил, выпрямилась, глядя прямо в лицо богине. На мгновение они замерли, глаза в глаза, хотя Амрита находилась на два шага выше. Потом Роксалана безо всякого усилия преодолела пространство, отделявшее её от госпожи, и крикнула:

— Убирайся отсюда! Слышишь? Он мой! Я нашла его без твоей помощи, и он только мой! Он любит меня, и ты не имеешь права отнимать его. Твоё собственное могущество не позволит тебе этого. Сейчас против тебя любовь!

— Прекрасно сказано… — улыбнулась богиня, переведя взгляд на соперницу. — Я вижу, ты не зря была моей служанкой. Ты многому научилась, дорогая. Бросить вызов мне — это красиво. И ты совершенно права — пока он любит тебя, я не смогу его отнять. И я не стану этого делать, ибо любовь священна. Будь счастлива с ним. Но не обижайся, если я отниму у тебя свои подарки. Ведь они не имеют никакого отношения к чистой любви этого мальчика. Сколько тебе лет, Роксалана? Скажи честно, а он пусть слышит.

— Сколько бы ни было, — голос волшебницы внезапно охрип, — но он любит меня, а я люблю его.

— Ты надеешься, что он сделает тебя бессмертной? Не знаю, сумеет ли он совершить такое и, главное, захочет ли, когда узнает правду. Мы с ним договорились не лгать друг другу, поэтому я считаю себя обязанной открыть ему глаза. Я забираю свои дары. Стань собой, Дигди, — старуха из Бэра!

Роксалана вскрикнула. Лицо её дико исказилось, его прорезали глубокие морщины, побурела кожа, ввалился беззубый рот. Остатки пегих волос выбились из-под белого платка. Женщина, только что гордо стоявшая перед богиней, согнулась, придавленная к земле бессчётными годами и тяжёлым горбом.

Амрита звонко расхохоталась.

— Смотри! — крикнула она. — Вот твоя возлюбленная! Это Дигди, ведьма-разлучница. Ей восемьсот лет, она родила пятьдесят детей и давно потеряла счёт своим любовникам. Но ты, молодой бог, оказался самой знатной её добычей. Чтобы околдовать тебя, она надела монашеское покрывало, хотя, когда этот платок на ней, она старится, как все люди. Она и сейчас вырядилась монашкой — третий раз в жизни. Дигди, а хочешь я расскажу, как это было впервые?… Или нет — когда что-то случается впервые, это почти всегда смешно и глупо, но простительно. Поэтому вот другая история про твою любимую. Однажды её одолело любопытство, эдакий зуд, а может быть, она просто слишком плотно поужинала, потому что на голодный желудок такое не сразу выдумаешь. Так вот, она отыскала одного из своих взрослых сыновей, а их у неё много, переспала с ним и в положенный срок родила мальчика, который приходился ей разом сыном и внуком. Не правда ли, забавно?

Ист пятился, отступая по тропе, а старуха, стоящая между ним и смеющейся богиней, захрипела, не то пытаясь что-то сказать, не то просто схваченная удушьем.

— Но это ещё не всё! — радостно воскликнула богиня. — Ребёнок вырос и повторил судьбу своего папочки, став её любовником. И она опять родила мальчика! Очевидно, Мокрида была добра к ней. Но самое забавное, что и с этим ублюдком твоя пассия умудрилась переспать и забеременеть от него! Дигди, расскажи, как это было? Где ты прячешь то, что выродила в последний раз? Ведь оно родилось живым и даже обладает магией. Дигди, скажи, ты кормила это грудью? Что ж ты молчишь? Два бога просят тебя: расскажи!

— Ты сама велела мне делать так!.. — прокаркала Роксалана.

— Теперь ты начнёшь оправдываться, — покивала головой Амрита. — Не думаю, что это поможет.

— Убей меня… — с хрипом вырвалось из старческой груди.

— Ишь ты, о чём запела! — В голосе богини звенело торжество. — Только этого не случится. Ты будешь жить ещё долго, очень долго тлеть дряхлой развалиной. Ты станешь проклинать меня каждый день и мучиться от бессилия своих проклятий. Я заставлю тебя существовать, покуда мне не надоест любоваться тобой, а такой красавицей можно любоваться вечно! Но этого мало! Взгляни, молодой бог, эта восьмисотлетняя грымза на самом деле влюбилась в тебя, словно малолетка после первой менструации! Уж я-то в этом понимаю, клянусь источником! Ах, как будет её корежить, когда мы с тобой всё-таки сойдёмся! Мы вместе полюбуемся этим влюблённым лемуром…

— Этого не будет! — Голосу Роксаланы вернулась звучность. — Ты убьёшь меня прямо сейчас, я заставлю тебя это сделать!

Роксалана отступила на полшага и вдруг резко и зло плюнула в лицо богине. Возможно, и даже наверняка Амрита была защищена от любого нападения, её не смог бы коснуться ни камень, ни металл, ни просто рука, но такого поворота богиня предвидеть не могла, и плевок достиг цели. Густая мокротная слюна заляпала нежную щёчку.

— Теперь живи! — выкрикнула Роксалана. — И, любуясь мною, вспоминай, как я харкнула тебе в глаза!

Секундная оторопь, овладевшая богиней, прошла, Амрита угрожающе вздела руку:

— Дрянь!

— Нет! — крикнул Ист. Он был готов отвести любой удар, но удара не последовало. Амрита не пожелала вступать в борьбу, исход которой был неясен. Но никто не был властен помешать ей забрать у своей служанки некогда дарованное долголетие.

— Дрянь! — повторила Амрита, глядя вниз. То, что лежало там, меньше всего напоминало человека; скорее — тленные и очень древние мощи. — Ей вечно не хватало вкуса, чтобы красиво довести до конца хоть что-нибудь.

Амрита шагнула по тропе и мгновенно скрылась из глаз.

У этого острова не было даже имени. Морские пространства отделяли его неделями плавания от ближайшего берега, и ни один корабль ещё не коснулся заостренным носом пустынных галечниковых пляжей. Тысячелетние дубравы поднимались к вершине пологой горы и лишь там отступали, оставляя место камням и альпийским травам. На острове не было людей, и даже дикие козы — гроза необитаемых земель — здесь не водились. Шустрые крабы бегали вдоль линии прибоя, тюлени и котики, побитые в иных местах человеческой рукой, здесь чувствовали себя в безопасности. Лес обживали птицы. Многие из них, разучившись бояться, забыли о своей природе и бескрыло бегали по земле.

В приморских городах рассказывали, будто в море есть чудесный остров, на который дано ступить лишь праведникам, но мало ли о чём пустословят в приморских городах? Послушать людей, так во всяком озерце есть свой чудесный остров. А ещё в портовых городках и рыбацких посёлках верили, что прежде за морем был не просто остров, а великая земля, населённая сплошь чародеями и ночными некромантами. Однажды их злодейства переполнили чашу терпения повелителя морей пеннобородого Басейна, и волшебный материк провалился на морское дно. Шёпотом и с оглядкой передавались известия, будто не все некроманты сгинули в пучине, кое-кто выжил на дне и в час недоброго моря выбирается на сушу, чтобы вредить людям.

Что в этих рассказах истина, что ложь, а что сказка — знает лишь источник правды.

Ещё мальчишкой, едва научившись ходить по тайным тропам, Ист облюбовал необитаемый остров. Здесь было хорошо и по-настоящему безлюдно. Даже случайно сюда никто не мог забрести. Сейчас, когда душа была разорвана пополам, Ист уполз на склоны потухшего вулкана, как раненый зверь ползёт прятаться в чащу. Думать он не мог ни о чём, просто перед глазами то вставал призрак Роксаланы — седой, беззубой, горбатой, то вспоминалась хохочущая Амрита. Мелькали воспоминания о недолгих днях счастья, а вслед за тем видение истлевших останков, накрытых упавшим монашеским платком. Иста трясло от омерзения к веселью богини и тут же начинало корчить при мысли, как возле источника правды он неизбежно увидел бы подлинный облик своей любимой. «Любовь — это всегда немножко обман», — изрекла богиня нежной страсти. Нет, на самом деле всё куда проще: «Любовь — это сплошной обман». А ведь Роксалана… то есть Дигди, и впрямь любила его. Виновата ли восьмисотлетняя ведьма, что её чёрствое сердце не устояло перед роковой заразой? Жаль было влюблённую старуху, и от этой жалости душу выворачивал приступ отвращения. И мысль о том, что Амрита, по сути, спасла его от вечного союза с чудовищной горбуньей, наполняла душу ядом ненависти к непрошеной спасительнице.

Ист метался, хрипя проклятия, крошил кулаком скалы, кажется, выл и плакал. А может быть, это лишь мерещилось ему, пока он сидел, оцепенев, а мироздание рвалось вокруг отчаявшегося бога. Ломались тысячелетние стволы, дрожала земля, на склонах грохотали обвалы, дым поднялся над потухшим вулканом… Ист ничего не замечал и не помнил.

Боль росла, становилась нестерпимой. Вселенная дрогнула, разламываясь, с мучительным хрустом. Вздыбившаяся земля смяла зелёный покров леса, там, где недавно вздымался одинокий горный пик, взбухла палящая туча, пробудившийся вулкан взорвался, словно сердце, переполненное обманутой любовью. Смерч, напоённый огнём и пеплом, понёсся по округе, море хлынуло в раскалённое жерло, ставшее на месте острова, и новый взрыв, сильнее первого, колыхнул океан.

В такой круговерти не только человек, но и бессмертный был бы испепелён за доли мига, но, прежде чем такое могло бы случиться, непокорное тело само метнулось на волшебную тропу. Ист упал, покатился, попытался подняться и снова упал. С тропы он видел пламя, смешанное с водой, а на месте срытого острова — столб пара, дым и грязную серую пену поверх кипящего моря.

Ист не мог сказать, шёл ли он по тропе, полз или бежал. Помнил лишь, что вывалился к источнику, ткнулся лицом в ручей, начал глотать студёную вкусную воду. Кебер с ужасом смотрел на происходящее, затем воскликнул:

— Ты с ума сошёл! — И, ухватив Иста за плечи, дёрнул от родника. — Нельзя оттуда пить!

— Плевать!.. — простонал Ист.

Потом он вспомнил, как купалась в этом ручье Амрита, какая тёплая вода была в тот раз, и его начало рвать.

— Так-то оно лучше, — заботливо проговорил Кебер. — На вот, зажуй. — Он протянул яблоко. — И меч, кстати, отдай, а то, неровен час, увидит кто — беды не оберёшься.

Ист сунул в руку стражу меч, бессмысленно глянул на протянутое яблоко:

— Не хочу.

— Да ты не бойся, это настоящее. Брат прислал.

Ист покорно взял запретный плод. Как яблоко с верхнего дерева могло попасть сюда, он не спросил; даже у мелких богов должны быть свои секреты. Терпкая, вяжущая кислота свела скулы и прояснила голову. Иста передёрнуло последний раз, следом навалились усталость и апатия. Всё в жизни было понятно, и ничего не хотелось.

— Здорово тебя, — уважительно протянул Кебер. Неведомо откуда он добыл мешок, звякнувший стеклом, распустил завязки, вытащил пушистый ком корпии и склянку с бальзамом, принялся смазывать ссадины на руках Иста.

— Не надо, — слабо воспротивился Ист. — Ночью само заживёт.

— Что ж тебе, ночи ждать? — бормотал Кебер. — А у меня всё равно бальзам пропадает, смертных тут не бывает, так кого мне ещё лечить? Ты это что, с Гунгурдом так сцепился?

— С самим собой.

— С собой — это хуже. Себя так просто не поборешь. На-ка вот ещё одно яблоко. Сердце оно не успокоит, а мозги прочистит.

Ист взял второе яблоко и начал, морщась, жевать.

Болела голова. Ист впервые ощутил это прежде незнакомое чувство. И впервые в жизни он не мог вспомнить, где был и сколько времени прошло с тех пор, как кучерявый Кебер впихивал в него оскомные яблоки и мазал ожоги живичным бальзамом.

Здесь, где Ист осознал себя, была ночь, в другой части мира царил полдень, и это ничего не меняло. Время застыло навсегда в бессмысленном кружении. Это для человека оно идёт — медлительно ползёт в часы ожиданий, несётся свирепым потоком в те мгновения, когда от него зависит жизнь, сладостно струится в минуты отдыха… для бога времени нет, время умерло вместе с последним человеческим чувством. Учитель говорил, что тяжелодумный бог Фран десятилетиями спит, не просыпаясь, и лишь людское поклонение питает его. Сейчас Ист, не раздумывая, поменялся бы с Франом сущностью. Больше всего не хотелось просыпаться к жизни.

Сдержав стон, Ист поднялся. Где бы он ни был, не стоит валяться вот так. Надо вернуться на свой остров, там, во всяком случае, никто не наткнётся случайно на плачущего бога. А он теперь стал богом — как это погано, когда выжжена душа и ты — бог!

Ноги привычно шагнули на тропу, и тут Ист остановился. Среди бесчисленного множества тропок не хватало одной, той, что вела к безлюдному клочку суши. Вернее, тропа была, волшебные тропы не исчезают, но она больше не вела никуда. Остров исчез.

Ист незримым духом парил над грязным морем. Там сшибались неутихающие валы, плавали горы пемзы, над которыми поднимался жаркий пар, в небе бесполезно рокотала гроза, вызванная вчерашним катаклизмом. И не было ни единого клочка суши — последняя часть древнего материка рухнула на морское дно.

Ист покачал головой. Хорошо, что остров был безлюден и никто не погиб. Незачем людям платить за беды богов. А ему впредь урок — не верить никому и… Ист застонал, пытаясь отогнать вновь вставшие перед глазами воспоминания. Куда теперь деваться? В проклятый Норгай, где всё напоминает, как он встретился с Роксаланой? В трижды проклятые Соломоники — город шлюх и фальшивых мудрецов, где он был так искренне обманут? В ненавистный отныне Монстрель, где на самом берегу зелёного моря зачем-то строится дом…

Круто развернувшись, Ист шагнул на ближайший поворот. Сейчас ему казалось важным сделать так, чтобы дом в Монстреле не был достроен. И без того в мире слишком много склепов. Через пять минут нога Иста отпечатала первый след на выглаженном прибоем песке на берегу моря у самой окраины Монстреля. И вновь, уже второй раз за сегодняшний день, Исту почудилось, что он сбился с пути и попал в какие-то незнакомые места. Не было строящегося дома, не было соседних домов, открытых солнцу и морскому ветру. Не было ничего, лишь груды развалин и обломки морского судна, закинутые неведомой силой за двести шагов от уреза воды.

Ист кинулся в порт. Там всеобщий разгром ещё сильнее бросался в глаза. Смытые лачуги, расщеплённые корабли, вклиненные между покосившимися домами, груды водорослей, свисающие из выбитых окон. Немногие люди, с истовой обречённостью разрывающие развалины в отчаянных поисках… чего?… или кого? И странно-нелепой казалась на улицах разрушенного города фигура старика, прижимающего к груди точёный стул из дорогой ореховой древесины — единственное, что случайно уцелело от прошлой жизни.

— Басейн пеннобородый! — нараспев произнёс старец и, установив стул на размытой мостовой, уселся на него, словно сидел во главе стола в собственном богатом доме. — Басейн нетерпеливый! О гневный Басейн, пришёл час воли твоей, и нечестивые нашли конец в водах! Слава тебе, великий, ибо сегодня ты поквитался с недостойными, преумножив счастье верных!

Безумец не был священником, скорее богатым купцом, и не вязался вид и положение, в которое ввергла его злонравная судьба, со словами проповеди бурь, которую всякий житель весёлого Монстреля слышал в храме своего грозного бога. Но сейчас, в минуту всеобщей беды, проповедь в устах сломленного несчастьем человека звучала как нельзя более уместно. Лишь теперь Ист почувствовал, какой страшный вал веры вздымается над городом. Он казался куда громадней той волны, что сутки назад снесла Монстрель с лица земли, оставив нетронутым лишь храм пеннобородого бога. Вся эта сила тянулась сейчас к храму, обращалась в волю и могущество повелителя пучин. Это была не просто сила, а сила морского бога, и потому, хотя самый воздух звенел от напряжения, Ист не смог сразу понять, что здесь не просто стонут и плачут люди, а творится великое богослужение. И старик, ещё день назад ценивший серебряные грошены превыше всех богов, сегодня воспарил над источником правды, превзойдя великих жрецов.

— Волны — спины твоих коней, гривы их — пена. Будь благословен великий бог, сразивший недругов! — Голос старика, сидящего на стуле среди развалин, задрожал. — Всех своих недругов — Мику, Ярта, Акита и внуков моих… а меня одного не тронул зачем? Слава тебе, повелитель глубин, губитель кораблей, акулий пастух, скачущий на крутой волне!

Ист представил, как наливается сейчас довольством бессмертный, которого в этих краях прозывали Басейном, а на родине Иста — Ньердом. Учитель лишь рассказывал об этом боге, видеть его Исту доселе не пришлось, но он уже чувствовал, что ненавидит злобное божество всеми фибрами души.

А потом в голове что-то изменилось, толчком, вдруг, будто упала складная бумажная штора, какими разгораживали комнаты в восточном Намане, и Ист отчётливо понял, что бессмертный Ньерд не обрушивал свой гнев на неповинный город и сейчас лишь пользуется случаем, чтобы насытиться людским ужасом. С удивительной ясностью, рождённой кислыми плодами истины, молодой бог увидел, что послужило причиной небывалой беды. Далеко в океане взорвалась огненная гора, рухнул в пучину безлюдный остров, и весь земной круг содрогнулся в конвульсиях. Это он, Ист, ударил кулаком в сердце океана, породив волну, которая смела Монстрель и сотни мелких городков и деревень вдоль побережья и опустошила приморскую часть Сенны, надолго отбив у дикарей охоту появляться на берегу, а на другом краю земного диска хребет цунами столкнулся с каменным хребтом и умер, раздробив сотни скал, а заодно и скорлупки лодок, с которых краснокожие гарпунили морского зверя и добывали со дна мясистые морские ракушки.

И теперь весь земной круг замер перед мощью богов, всякий народ лежал ниц перед своим кумиром и безбрежный океан веры питал довольных бессмертных. Один лишь виновник катаклизма не знал ни о чем и ничем не попользовался. Но в ту секунду, когда правда предстала его глазам, Иста захлестнул поток нечистой, мутной силы.

— О могущий! — тянул обезумевший старик. — Воля твоя непреклонна, и все неверующие наказаны. И двухмесячная Кейли тоже, ты знал, что делал, когда обрушил на нее крышу моего нечестивого дома! Так будет со всяким, усомнившимся в твоей благости и не исполнявшим твою волю. Хвала тебе, пеннобородый!

Ист бежал, но не было в мире такого места, где удалось бы скрыться от молитв, проклятий, отчаянных призывов, от исступленной, ненавидящей, отчаянной, безумной веры обезумевших людей. Только теперь, убив десятки тысяч и ужаснув миллионы человеческих существ, Ист понял, что действительно стал богом. Чтобы войти в число небожителей, мало подняться по небесной тропе, надо ещё приучиться, не замечая, топтать людей и в первую очередь раздавить человека в себе самом.

Дважды раздавленный человек Ист корчился, истекая болью, и не мог найти защиты от нестерпимого преклонения народов.

Так рождаются боги.