Часть 2. 30 июня 1941 года. Девятый день войны
«– Дедушка, а ты много людей на войне убил?
– Ни одного, внучек!
– А откуда тогда у тебя столько наград?
– Фашистов убивал…»
(Современный анекдот)
Из сводки Советского Информбюро
В течение 30 июня на всем протяжении советско-финляндской госграницы противник, наступавший накануне, отброшен нашими войсками.
На МУРМАНСКОМ направлении идут ожесточенные бои с немецкими войсками, в ходе которых противник несет значительные потери.
На ВИЛЬНЕНСКО-ДВИНСКОМ направлении наши войска ведут ожесточенные бои с мотомехчастями противника, которые пытаются прорваться в северо-восточном направлении. Численно превосходящему противнику на этом направлении наши войска противопоставляют упорство и быстроту маневра.
На МИНСКОМ и БАРАНОВИЧСКОМ направлениях наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами подвижных войск противника, задерживая их продвижение на промежуточных рубежах.
В районе РОВНО продолжаются крупные бои танковых соединений. Все попытки противника прорваться на восток отбиты с большими для него потерями. Бои на этом направлении носили характер ожесточенных схваток танковых частей, в результате которых значительное количество немецких танков уничтожено.
На БЕССАРАБСКОМ участке фронта противник вновь пытался форсировать р. Прут, но быстрыми и решительными действиями наших войск эти попытки были отбиты с большими для него потерями.
За истекший день кораблями Военно-морского флота потоплены две подводные лодки противника в Балтийском море и одна – в Черном море.
* * *
На танковый экипаж старшего сержанта Спиченкова напали пять фашистских танков. Сержант Спиченков не растерялся. Хладнокровно начал он в упор расстреливать танки противника. Один за другим вышли из строя четыре фашистских танка. Спиченков навел орудие и на пятый танк, но вражеская пуля тяжело ранила этого бесстрашного командира. Его место занял младший политрук Огир. Он в лоб расстрелял и пятый фашистский танк.
* * *
Экипаж сторожевого катера Черноморского флота под командованием лейтенанта Остренко обнаружил подводную лодку противника. Катер немедленно пошел в стремительную атаку. Глубинными бомбами фашистская подводная лодка была уничтожена.
* * *
На днях между пунктами М. и Б., в районе большого железнодорожного моста, дети из соседней деревни заметили фашистский самолет, долго кружившийся над одним и тем же местом. Вражеский летчик высматривал площадку для высадки десанта. Дети немедленно связались с командиром ближайшего воинского подразделения. Скоро в намеченном месте приземлились два крупных транспортных самолета противника, из которых высадились 22 диверсанта. Озираясь, как воры, начали они пробираться к мосту.
Взвод лейтенанта Тарасова, которому было поручено ликвидировать десант, допустив диверсантов на 50 метров, открыл сильный пулеметный огонь по противнику. Фашисты пришли в замешательство. Наши бойцы ударили в штыки. Часть уцелевших диверсантов пыталась удрать без боя. Охватив банду в полукольцо, взвод прижал ее к болоту и полностью уничтожил.
* * *
Капитан Бородянский получил задание доставить в штаб армии карту обстановки войскового соединения, сражавшегося с численно превосходящим врагом. Вместе с двумя красноармейцами капитан начал объезжать части. Около местечка О. из леса на них напало более 20 немецких парашютистов, вооруженных автоматическим оружием. Наши бойцы и командир смело вступили в бой. Капитан Бородянский, дважды раненный, не оставил поля боя до тех пор, пока не отдал приказ подоспевшему подкреплению прочесать лес и уничтожить вражескую банду. Донесение, с которым посылался капитан Бородянский, было своевременно доставлено в штаб армии. Пользуясь данными донесения, командование разгромило вражескую часть.
* * *
Стокгольмское информационное бюро Булльс, являющееся органом германской пропаганды в Скандинавии, распространяет провокационное сообщение о том, что советские самолеты будто бы совершили налет на болгарский город Рущук и обстреляли его из пулеметов.
Это сообщение является сплошным вымыслом. Само собою разумеется, что ни один советский самолет не появлялся над территорией Болгарии.
Под давлением и угрозой Гитлера «правительство Виши» во Франции порвало дипломатические отношения с Советским Союзом. При этом «правительство Виши», по сообщению агентства Рейтер, объясняет свое решение нелепым и лживым предлогом, будто бы «советские дипломатические и консульские представители нарушили общественный порядок и безопасность». Нет нужды доказывать, что этим актом правители Виши разоблачили себя как агенты немецких фашистов, предавшие интересы Франции.
* * *
Путем шантажа и прямых угроз Гитлер принуждает правительства покоренных им государств воевать с Советским Союзом. Все это делается для того, чтобы обмануть мировое общественное мнение и тем самым инсценировать «поход» государств Западной Европы против Советского Союза.
Гитлер пригрозил правительству Тисо присоединить Словакию к Венгрии, если Словакия не объявит войну Советскому Союзу.
* * *
В румынской столице Бухаресте начались волнения, вызванные крупными перебоями в снабжении продовольствием. У одного из магазинов толпа убила трех гитлеровцев, пытавшихся разгонять очереди за хлебом.
* * *
Весь советский народ охвачен патриотическим подъемом, воодушевлен желанием дать сокрушительный отпор зарвавшимся фашистским провокаторам войны.
На фабриках, заводах и транспорте, в колхозах, совхозах и учреждениях трудящиеся проявляют высокую организованность и бдительность. Рабочие и работницы успешно перевыполняют планы производства, снабжая Красную армию всем необходимым; в южных районах страны колхозники невиданно быстрыми темпами убирают богатый урожай; служащие советских учреждений организованно ведут свою работу; ученые, писатели, художники – вся советская интеллигенция отдает свои силы и знания родине, Красной армии.
* * *
Патриотический подъем советского народа, массовый трудовой героизм нарастают с каждым днем и проявляются с невиданной силой.
На Ленинградский завод имени Ильича явился раненный в боях с белофиннами зимой 1940 г. шлифовальщик тов. Попов. «В такое время, – заявил он, – я не могу оставаться на пенсии. Сил и опыта у меня достаточно, чтобы заменить товарищей, ушедших на фронт».
В первый же день войны на один из заводов в Ростове-на-Дону вернулись 20 пенсионеров, первоклассных токарей, котельщиков, строгальщиков, формовщиков. «Мы дрались с немецкими оккупантами в 1918 году, – пишут они в своем заявлении. – В минуты грозной опасности для нашей родины мы не можем оставаться в стороне. Мы снова занимаем места у агрегатов, чтобы ковать победу нашей родной Красной армии, авиации и Военно-морского флота».
* * *
Об огромном патриотическом подъеме среди женщин сообщают со всех концов Советского Союза. На завод имени Орджоникидзе явилось более 100 домохозяек с предложением заменить ушедших на фронт мужчин.
* * *
На заводе имени Макса Гельца стахановец-механик т. Тянт не уходил трое суток с завода, пока не закончил сборку ответственных механизмов. Отдохнув после этого три часа, он взялся помогать своим товарищам по работе.
На машиностроительном заводе имени Ленина котельщик тов. Воробьев успешно заменяет четырех рабочих, ушедших в ряды Красной армии. Мастер тов. Антонов вместе с подручным тов. Башмаковым, сделав оригинальное приспособление к агрегату, повысили его производительность, что позволило заменить пять рабочих, ушедших в армию.
* * *
Захваченные в плен солдаты 179-го германского пехотного полка, которым командует полковник Ибсен, передают, что большинство солдат из их воинской части, переброшенной из Франции, решительно настроены против войны с Советским Союзом. Группы военнопленных обратились к солдатам 179-го полка с письмом, в котором говорится: «Мы уверены, что ненавистный всем передовым людям Германии гитлеровский режим падет под сокрушительными ударами Красной армии. Братья немецкие солдаты! За несколько дней войны мы убедились, что солдаты и командиры Красной армии проявляют в бою исключительное мужество и бесстрашие. Так сражаться и защищать свою землю, как сражаются советские солдаты, могут только те, кто борется за правое дело. Не верьте злостной клевете Гитлера на Советский Союз и его армию. Поверните оружие против истинного врага немецкого народа – против фашистской клики, которая бросает на верную смерть миллионы обманутых людей».
* * *
Чудовищное преступление возле города Р. совершили гитлеровцы. Прорвавшееся в тыл советских войск отдельное подразделение германской 11-й танковой дивизии атаковало эшелон, в котором с линии фронта эвакуировали женщин и детей. Немецкие преступники не только расстреляли вагоны из орудий и пулеметов, но и добили раненых, раздавив многих из них гусеницами танков. Подоспевшие части Красной армии отомстили мерзавцам, уничтожив в бою несколько танков и до двух сотен солдат противника, включая командира полка, отдавшего чудовищный приказ об уничтожении гражданского эшелона. Бойцы поклялись беспощадно бороться с двуногими тварями, топчущими нашу землю. Особо отличился 16-летний комсомолец Игорь Г., находящийся в эшелоне в момент нападения гитлеровцев. Он сумел завладеть трофейной винтовкой и метким огнем поразил несколько десятков гитлеровцев, а потом оказывал раненым детям первую медицинскую помощь. За проявленное мужество комсомолец представлен к правительственной награде.
Из дневника генерала Гальдера
По донесениям, к исходу вчерашнего дня и на утро 30.6 обстановка складывается следующим образом:
На фронте группы армий «Юг», несмотря на отдельные трудности местного значения, бои развиваются успешно. Наши войска шаг за шагом теснят противника.
Сегодня утром в 4.30 1-я горно-стрелковая дивизия заняла Львов. 14-й танковый корпус еще не прибыл на фронт, но ожидается в течение сегодняшнего дня.
Напряженная обстановка в районе Дубно разрядилась. Вклинение противника довольно серьезно помешало продвижению 16-й танковой и 16-й моторизованной дивизий, а также на несколько дней задержало 44, 111 и 229-ю пехотные дивизии, следовавшие во втором эшелоне за 3-м танковым корпусом.
В результате этого выдвижение пехоты за 3-м танковым корпусом будет замедлено и затруднено. Однако стремление ликвидировать возникшие трудности любыми средствами наблюдается повсюду. Нового притока сил противника из глубины перед фронтом группы армий «Юг» не обнаружено. Очевидно, главные силы противника уже действуют на фронте.
В полосе группы армий «Центр» ликвидация окруженной группировки противника сковывает значительные силы. Командование группы армий «Центр» должно серьезно позаботиться о подтягивании пехотных соединений к войскам танковых групп Гудериана и Гота, блокирующим окруженную группировку противника. Сосредоточение достаточных сил пехоты в ударную группировку на северном крыле группы армий для продолжения наступления к рубежу Могилев, Орша, Витебск, Полоцк является важнейшей проблемой, стоящей перед командованием группы армий «Центр» и ОКХ.
Группа армий «Север». Пехотные корпуса группы армий продолжают энергичное наступление к Западной Двине. Командование группы армий «Север» доложило, что группа армий выполнила свою ближайшую боевую задачу по разгрому войск противника, находящихся перед Западной Двиной. Выполнение дальнейшей задачи группы армий – выход сильным правым крылом на возвышенность северо-восточнее Опочки – хорошо подготовлено. Группировка войск вполне соответствует выполнению этой задачи.
Богач доложил, что воздушная разведка не принесла ничего существенно нового. Продолжается движение русских от фронта к Ленинграду перед фронтом группы армий «Север». В районе между Витебском и Оршей противник с величайшей поспешностью строит укрепления (противотанковые рвы). Группировка сил противника в районе Пинских болот продолжает оставаться не совсем ясной. По всей видимости, противник оттягивает отсюда силы. Следует предполагать наличие в этом районе одного пехотного корпуса и некоторого количества танков.
В честь празднования моего дня рождения [57 лет]. Утром перед завтраком личный состав моего штаба встретил меня и после торжественного построения принес свои поздравления. Столовая была празднично украшена. Главком прислал мне букет красных роз, землянику и очень дружественное письмо. Во время утреннего доклада меня поздравил Паулюс. Главком пожелал мне счастья и сообщил, что сегодняшний визит к фюреру во второй половине дня в первую очередь касается меня.
Другие визитеры, прибывшие с поздравлениями: комендант ставки Шерер в сопровождении солдата из охраны ставки, который преподнес мне букет полевых цветов; фон Цильберг, Лойке, Гелен, генерал Кейтель, Этцдорф. Мадам фон Браухич поздравила меня по телефону.
* * *
Обстановка на фронте вечером. В общем, операции продолжают успешно развиваться на фронтах всех групп армий. Лишь на фронте группы армий «Центр» часть окруженной группировки противника прорвалась между Минском и Слонимом через фронт танковой группы Гудериана. Это неприятно, но не имеет решающего значения. На фронте группы армий «Север» противник перешел в контратаку в районе Риги и вклинился в наше расположение. В ходе боев с прорвавшимися вражескими частями был взорван рижский железнодорожный мост.
Гепнер полагает, что 2.7 он будет готов к продолжению наступления. Движущиеся за ним пехотные соединения группы армий «Север» будут готовы к форсированию Западной Двины 4.7. Гот также доложил, что его группа будет готова продолжать наступление 2.7. Танковая группа Гудериана, однако, скована южнее Минска в результате участия ее частей в ликвидации окруженной группировки противника в районе Новогрудка, в связи с чем ей потребуется на несколько дней больше для приведения себя в готовность к дальнейшему наступлению. Но, несмотря на это, правый фланг танковой группы Гудериана может овладеть переправами через Днепр у Могилева и южнее.
Отмечено усиление активности авиации противника перед фронтом группы армий «Юг» и перед румынским фронтом. На фронте группы армий «Юг» наша авиация добилась нескольких очень крупных успехов в боях с авиацией противника и нанесла эффективные удары по отходящим наземным войскам противника (по каждой дороге движется до трех колонн). Всего за сегодняшний день сбито 200 самолетов противника. На стороне противника действуют уже совершенно устаревшие типы четырехмоторных самолетов.
Оперативная сводка штаба Юго-Западного фронта к 20 часам 30 июня 1941 г. о боевых действиях войск фронта
Начальнику Генерального штаба Красной армии
Копия:
Начальникам штабов Западного и Южного фронтов (через Москву)
Киев, генерал-лейтенанту Яковлеву
Начальникам штабов 5, 6, 12 и 26-й армий
Шепетовка, генерал-лейтенанту Лукину
Армии Юго-Западного фронта с боями отходят на новые рубежи и контратаками в направлении Ровно и Острог препятствуют противнику развивать наступление на Новоград-Волынский и Шепетовка.
1. На фронте 5-й армии.
Авиацией в 7.00–10.00 30.6.41 г. отмечалось скопление танков в районе Оструг, Кунев и подход небольших танковых колонн и обозов из района Ровно в направлении Оструг.
Авиация противника произвела интенсивные налеты на Клевань, Костополь и по районам 131-й моторизованной и 193-й стрелковой дивизий.
Армия обороняет рубеж р. р. Стоход и Стырь, Рожыще, Клевань, Гоща, производит перегруппировки.
15-й стрелковый корпус:
45-я стрелковая дивизия обороняет фронт Березница, Гулевиче.
62-я стрелковая дивизия обороняет фронт (иск.) Гулевиче, Кашувка.
27-й стрелковый корпус, передав участок обороны 31-му стрелковому корпусу, к утру 30.6.41 г. сосредоточился в районе Езерко.
31-й стрелковый корпус, сменив части 27-го стрелкового корпуса и 131-й моторизованной дивизии, занимает оборону по восточному берегу р. Стырь на фронте: отметка 172 (5 км восточнее Сокуль), Жидычын.
195-я стрелковая дивизия вышла из подчинения армии и сосредоточилась в районе Чарторыск, в непосредственном подчинении фронта.
22-й механизированный корпус закончил сосредоточение в районе Карпилувка, Сильно.
9-й механизированный корпус:
35-я танковая дивизия удерживает фронт Ставек, Клевань.
20-я танковая дивизия удерживает фронт (иск.) Клевань, Оржев.
131-я моторизованная дивизия после смены частями 31-го стрелкового корпуса сосредоточилась в районе кол. Вишнюв.
19-й механизированный корпус обороняет фронт Тучин, Горыньгруд, Гоща, Бухрын.
124-я стрелковая дивизия – данных нет.
Части генерал-лейтенанта Лукина ведут бой с утра 30.6.41 г. за Оструг, последний занят противником.
Личный состав 87-й стрелковой дивизии, находившийся в окружении в районе Владимир-Волынский, в количестве 200 человек под командой полковника Бланка прорвался из окружения и присоединился к 15-му стрелковому корпусу.
2. На фронте 6-й армии.
6-я армия совершает отход. Справа на фронте Тидане, Дзибулки, Куликув прикрывает 3-я кавалерийская дивизия; южнее на фронте (иск.) Куликув, Калиновка (карта 100 000) оборонялись части 41-й стрелковой дивизии. Подступы к Львов прикрывают части 97, 159-й стрелковых и 81-й моторизованной дивизий. С утра 30.6.41 г. бои происходили на западной окраине Львов.
Данных о положении армии к исходу дня нет.
Штаб 6-й армии – Золочов, в дальнейшем – Тарнополь.
3. На фронте 26-й армии.
Части 26-й армии отходят на рубеж согласно приказу № 0025.
4. На фронте 12-й армии.
Части 12-й армии к 14.00 30.6.41 г. занимали следующее положение:
192-я горно-стрелковая дивизия – Дрогобыч, Опака, Сходница, Сыновудзко, Выжне;
44-я горно-стрелковая дивизия – Тышовница, Тухля, (иск.) Вишкув и далее по границе;
58-я горно-стрелковая дивизия – по границе, без изменений.
На фронте 12-й армии противник (венгры) ведет разведку мелкими подразделениями пехоты.
ШТАБ ЮГО-ЗАПАДНОГО ФРОНТА
ПРОСКУРОВ
30.6.41 20.00
Подписано: Баграмян
Глава 4
Наверное, мы чересчур расслабились. Хуршед поверил сам и передал свою уверенность мне, что всякие беды для нас уже закончены и надо только спокойно дождаться подкрепления. Но у немецких диверсантов было другое мнение.
Немцы, увидев, что наша колонна не спешит продолжить путь, и поняв, что, сидя на попе, заработают себе скорый капут в виде пары рот «волкодавов» с собаками, пошли ва-банк.
Ребята из «Бранденбурга» были настоящими профессионалами, хорошо подготовленными и решительными. И, вероятно, они озаботились разведкой и заранее срисовали наше расположение и посты. Бой начался как-то сразу, без вступлений в виде криков «Стой, кто идет?» или «Тревога!». Вот только что, сидя у прогоревшего костра, мы с ребятами увлеченно расспрашивали Гайдара о его «подвигах» в Хакасии, неподалеку вяло переругивались друг с другом и с конвойным бандюганы, и вдруг одновременно со всех сторон вспыхнула стрельба, причем одна из пулеметных очередей прошла буквально над головой, срезав стоящего возле дерева бойца. Я едва успел подхватить свою винтовку, как за спиной грохнул взрыв гранаты и меня швырнуло вперед, прямо на тлеющие угли костра. Перед глазами, под звон колокольчиков в ушах, лихо сплясали румбу яркие золотые звездочки. К счастью, на этом мое участие в развернувшемся сражении не закончилось – произошла странная метаморфоза, уже случавшаяся со мной пару раз в «той» жизни: сознание, вроде бы махнув на прощание черным платочком, оставляло меня на какую-то секунду, а потом организм подключал доселе скрытые резервы, тело наливалось злой холодной силой, мозг начинал работать в турборежиме. Так было в Югославии, когда наш небольшой отряд попал в засаду в горном ущелье и рванувшая рядом минометная мина приложила меня о скалу, так повторилось годом позже после подленького удара бейсбольной битой по затылку во время пьяной драки с гопниками в каком-то кабаке на окраине Москвы, где мы с друзьями поминали павших в Сербской Крайне соратников. В первом случае я буром попер прямо на засевших в засаде «муслимов», положил на месте полдесятка, прорвался к ним в тыл, а потом с выгодной позиции поддержал огоньком атаку товарищей. Мы вырвались из засады, вынеся на руках не только раненых, но и погибших. Во втором случае я тяжелым деревянным стулом разнес половину заведения, а после умудрился сбежать под самым носом приехавших наводить порядок ментов.
Перекатившись в сторону, приподнимаю винтовку и понимаю, что в таком положении я просто слепая мишень. Надо вон туда – к здоровенному дереву. Еще пара перекатов… Есть! Теперь со спины меня прикрывает могучий ствол, который винтовочные пули не пробьют. Метрах в двадцати от нашей стоянки, полуприкрытые кустами, появляются несколько фигур, обряженных в эти смешные «Кнохензаки». Стреляю навскидку, немцы дружно валятся. Однако я четко видел – попал только в одного, остальные просто залегли. Сейчас бы туда гранатку… Размечтался! Мимо с заячьим визгом проносится на карачках тот самый борзый молодой уркаган, с которым я полчаса назад проводил «беседу». На его беду, в этот момент диверсанты привстают и стреляют в ответ. Первая пуля, угодив в бок, переворачивает парня и толкает его на меня. Охнув под навалившейся тяжестью, чувствую еще два попадания в уже мертвое тело.
А точно стреляют, суки! Не перекрой им директрису этот дурак, все три гостинца достались бы мне. И это несмотря на то, что я почти лежу на земле! Пора менять позицию! Дав пару очередей просто «в ту сторону», заставляю немцев пригнуться, ужом выползаю из-под трупа и делаю бросок на полдесятка метров в сторону. Рухнув рядом с успевшим выхватить «наган» Гайдаром, добиваю магазин по снова замелькавшим в кустах «Кнохензакам» и, кажется, валю еще одного фашиста. Пиздец, я пустой! А запасные магазины лежат в брезентовой сумке с другой стороны костра. В наших условиях это все равно что на Луне. Правда, рядом залегли Мишка с Максом, но ребятишки безоружны и помощи от них… Не влетели бы под шальную пулю! Зеленецкий вертит головой во все стороны, а Барский, кажется, снова в прострации. Двое уцелевших «бранденбургов», дружно выстрелив, расходятся в стороны, стараясь охватить нас с флангов. Аркадий Петрович вполголоса выплевывает короткую, но чрезвычайно экспрессивную словесную конструкцию, которую не следует повторять в присутствии детей и беременных женщин, привстает на колено, как-то странно сгибает руку с револьвером и выпускает весь барабан в ближайшего диверсанта, обладателя шикарных усов. Немец довольно умело уворачивается, практически «качает маятник», но все-таки делает это недостаточно ловко – одна из пуль достает его в живот. Выронив свой карабин чуть ли не на голову Зеленецкому, усатый фриц падает на колени, зажимая рану обеими руками.
Все это время я скребу ногтями заевший клапан кобуры. Вот же, блядь, конструкция! А второй немец уже почти рядом, подбегает с другой стороны, передергивая на ходу затвор «Маузера». Ему осталось только дослать патрон, и… кому-то из нас прилетит горячий свинцовый подарок. Гайдар теперь тоже пустой, «Наган» за секунду не перезарядишь, а мне никак не удается открыть кобуру. Вот теперь точно пиздец!
Внезапно Мишка, только что неподвижно лежавший, буквально взлетает с земли, словно подброшенный пружиной, и кидается под ноги диверсанту. В последний момент ганс успевает увернуться, но при этом теряет равновесие и сбивается с траектории движения. Чтобы восстановить положение, у диверсанта уходит целая секунда, которой мне хватает, чтобы вытащить «Парабеллум», но я все равно не успеваю – немец, закончив манипуляции с затвором, уже вскинул карабин к плечу, целясь в меня как наиболее опасного в данной ситуации. Я, как будто при замедленном воспроизведении, отчетливо вижу его прищуренные голубые глаза, выбившуюся из-под шлема русую челку, капли пота на висках. Замечаю, что палец, начавший выбирать свободный ход спускового крючка, покрыт грязевыми разводами, а на тыльной стороне запястья виднеются царапины. Вот сейчас на кончике дула его «Маузера» расцветет огненный цветок…
Винтовочный выстрел кажется похожим на близкий грохот артиллерийского орудия крупного калибра, после которого долго ноют барабанные перепонки и звенит в голове. Этот звук на мгновение перекрывает шум боя. Но ведь «свой» не услышишь?.. Так это и не «мой»! «Бранденбург» как будто замирает, голубые глаза широко распахиваются. Еще не поняв в чем дело, пользуюсь заминкой врага – пистолет уже давно в моей руке, и надо только слегка приподнять ствол. Отдача у «Парабеллума» легкая – выстрел почти неощутим. На лбу диверсанта, прямо под челкой, появляется не предусмотренное природой отверстие, и он начинает медленно падать, удивленно таращась на меня своими буркалами. Только сейчас замечаю на его «Кнохензаке» расплывающееся темное пятно – так вот от чего он промедлил!.. Кто это его? Так вот же – Макс стоит на коленях, держа в руках немецкий карабин – оружие усатого фрица, убитого Гайдаром пятнадцать секунд назад.
Не теряя времени, бросаюсь к подсумку с запасными магазинами и заряжаю «АВС». Фу-у-у! Вот теперь можно облегченно вздохнуть, убрать пистолет и вытереть со лба холодный пот. Старуха с косой в очередной раз прошла рядом…
– Спасибо, Макс, век не забуду!
– Да чего уж там… – бормочет Зеленецкий.
– Эй, ребята! – окликает Гайдар.
Он стоит на одном колене, торопливо наполняя барабан «Нагана» патронами. И что-то бледновато выглядит… Уж не ранен ли?
– С вами все в порядке, Аркадий Петрович?
– Нормально! – отмахивается Гайдар. – Вы по сторонам смотрите, ничего еще не кончилось!
Он прав – бой продолжается. Оглядываюсь, до этого все внимание было сосредоточено в узком секторе, но видимость ограничена кустами и деревьями до двадцати пяти-тридцати метров. В пределах этой зоны живых врагов нет, лишь два тела возле костра и еще парочка где-то рядом. Наши потери – боец-конвойный и молодой урка. А где второй бандюган? Возле дерева, где они сидели, его нет! Сбежал, собака!
Ладно, черт с ним, потом поймаем! Надо приготовиться для второго тура «Марлезонского балета». Перекидываю через плечо ремень сумки с боеприпасами. Барский, подхватив карабин голубоглазого диверсанта, начинает судорожно срывать с убитого немца ремень с подсумками. Макс делает то же самое с усатым. Неожиданно «труп» открывает глаза и с криком «Der Tod, Luder!» вцепляется в Зеленецкого окровавленными руками. Стоящий рядом детский писатель спокойно наклоняется, вставляет дуло «Нагана» в ухо немца и, не меняясь в лице, спускает курок. Затем Аркадий Петрович внешне неторопливо вытряхивает стреляную гильзу, вставляет в опустевшую камору патрон и только после этого говорит тихим голосом:
– Ну, чего стоим? Кого ждем?
Через полминуты мы готовы, но… куда нам выдвигаться? Прислушиваемся – стрельба идет вокруг нас, пулеметы и винтовки молотят без перерывов. Разделиться на группы?
Внезапно из-за деревьев, с той стороны, где стоят грузовики и лежат раненые, раздается женский крик. Марина? Это может быть только она! Решение принято – бросаюсь на помощь! Макс с Мишкой следуют за мной, Гайдар, прихрамывая, чуть приотстает, на ходу подхватывает с земли автомат погибшего конвойного.
До нужного места всего метров пятьдесят. Еще когда Альбиков водил меня сюда посмотреть на труп диверсанта, я запомнил расположение техники и постов. Машины стояли по периметру поляны, прикрытые от обнаружения с воздуха кронами деревьев, а от наблюдения с земли – кустами с восточной стороны. Автомобили охраняли двое часовых. Один стоял как раз на восточном, дальнем от нас конце поляны, возле грузовика с трупами, а второй располагался ближе к месту ночевки, возле трех полуторок с опечатанными мешками секретного архива. Раненые были размещены на приличном удалении от особо ценного груза – метрах в тридцати, под ветвями большого дуба. Так показалось наиболее удобным – техника и личный состав рассредоточены, но находятся в пределах зрительной и звуковой связи.
Как только впереди показался деревянный борт ближайшего грузовика, я тормознул бежавших, словно молодые лоси, друзей, заставил их пригнуться и стал забирать левее, чтобы выйти на поляну, имея в качестве прикрытия автомобили. Полуторки помогут нам подобраться вплотную, а также защитят от обстрела гораздо лучше кустиков. Первым добравшись до цели, выглядываю из-под днища и сразу обнаруживаю совсем рядом, буквально в десятке метров, нескольких диверсантов. Двое «пасут» обстановку, грамотно распределив сектора наблюдения, еще двое с деловым видом пытаются вытащить из кузова знакомые зеленые мешки. Меня караульщики пока не видят, ожидая нападения со стороны бивака и места стоянки броневиков. Наших часовых не видно, раненых с этой точки тоже не разглядеть. Чуть смещаюсь, чтобы в поле зрения попала вся поляна, и вижу еще двух фрицев. Один заламывает руки стоящей на коленях Марине, а второй, слегка наклонившись, держит девушку за подбородок и что-то у нее спрашивает. Причем у второго знакомый по множеству фильмов автомат «МР-40», известный в нашем народном фольклоре как «шмайссер». Может, это офицер? Ведь все остальные виденные мной сегодня диверсанты бегали с простыми маузеровскими карабинами.
Вот ведь твари поганые, еще бой не кончился, а они уже допрос устраивают и груз потрошат. Или дураки (что сомнительно), или уверены в своей победе. Ну, сейчас я вам эту уверенность пообломаю! Вместе с головами! Оборачиваюсь – друзья уже рядом, а через пару секунд к ним присоединяется Гайдар. Жестами распределяю цели: Мишке и Максу – наблюдателей, Аркадию Петровичу – «грузчиков». Себя оставляю «дознавателей».
– Огонь! – шепчу на выдохе, чтобы не сбить прицел.
Выстрелы звучат одновременно. Все пули идут точно в цель, что немудрено на такой близкой дистанции, всего-то десять метров. Через секунду в живых остается только ведущий допрос автоматчик. Его я хотел оставить для экстренного потрошения, прострелив ногу, но гад оказался ловким: услышав выстрелы и увидев падающего с пробитой башкой напарника, диверсант мгновенно пригнулся, прикрывшись от нас телом Марины. Зафиксировав девушку болевым приемом, фашист стал пятиться к краю поляны, одновременно постреливая в нашем направлении короткими очередями. Вот ведь козлина!
Ну ничего, и не таких обламывали! Опыт подобного рода, когда враг прикрывается мирняками, у меня уже был. Встаю с земли и осторожно осматриваю поляну из-за капота. Больше здесь никого не было – ни наших, ни немцев. Кстати, и стрелять в округе перестали, что, в общем-то, не слишком хороший признак – мне казалось, что хорошо подготовленные диверсанты должны были довольно легко справиться с нашими бойцами, большинство из которых стояло на постах. В подтверждение моей гипотезы вижу на другом конце полянки тело часового. А где второй? Да вот же – лежит прямо под передними колесами соседнего грузовика. Но этого парня врасплох не застали – судя по многочисленным отверстиям в тонкой жести передка автомобиля, отстреливался боец довольно долго.
Пока я оценивал обстановку, немец отступил на десять шагов. Чтобы ретирада не казалась диверсанту легкой, даю над его головой короткую очередь. Ага, пригнулся! Чисто на рефлексах, но мне и этого хватило – увидев высунувшийся из-за плеча Марины локоть фрица, я без промедления всадил в него пулю. И промахнулся! Вернее, попал, но не в руку, как хотел, а в оружие. Автомат отлетел в сторону. Однако чертов фашист не растерялся – выхватил нож и приставил лезвие к горлу Марины.
– Ребята, держите фланги! Аркадий Петрович, на вас тыл! – скомандовал я и вышел из-за машины на открытое пространство.
Увидев меня, фриц скривился, словно сожрал лимон. Не ожидал, наверное, что ему противостоит совсем молодой паренек.
– Дайте мне уйти, иначе я порежу вашу Hosenscheißerin! – громко сказал диверсант, шаря глазами по округе. Не верилось ему, что я здесь один. И правильно не верилось – с противоположной стороны из кустов выскочил с автоматом в руках Хуршед.
– Эй, кютвераляр, ман сэнлурган онийляр сикий! – злобно сказал Альбиков. – Бросай нож! Ты один остался, всех твоих уже положили.
В ответ немец злобно рассмеялся. И продолжал щериться в усмешке, даже когда к Альбикову присоединился сержант Стерх, а за моей спиной встали Барский и Зеленецкий. А где же Гайдар? Ладно, позже разберемся… Надо с этим ублюдком сперва покончить. С моего места противник почти не виден. Немного смещаюсь, и мне открывается правый бок диверсанта, но вражина начеку – делает пару шагов назад, снова закрываясь телом девушки. Однако секунды утекают с катастрофической скоростью, а ситуация остается патовой. Как только мы делали какое-то движение, пытаясь улучшить позицию, немец немедленно парировал, постепенно отступая к деревьям. Его рука с ножом постоянно дергалась, и на горле Марины появилось несколько порезов, текла кровь. Так его не достать – если я сейчас выстрелю по едва видимым ногам диверсанта, он неминуемо порежет свою заложницу. Хорошо бы этого козла как-то отвлечь…
– Schau, Arschloch, wenn Sie ein Messer zu werfen, gebe ich Ihnen einen leichten Tod! Wenn Sie nicht aufgeben, werden wir Sie mit einem Seil zu treten, und dann werde ich die Eingeweide aus dem Leib geschnitten und dann auflegen!
Услышав угрозу, фашист удивленно присвистнул, а затем опять рассмеялся, правда, чуть более нервно. Весельчак, мать его!
– Сержант! Уйми своего щенка! Я военнослужащий немецкой армии и требую, чтобы со мной обращались как с солдатом, а не грозили пытками! – неожиданно сказал фриц, обращаясь к Альбикову. По-русски урод говорил совершенно без акцента. – Я сдамся, если вы гарантируете соблюдение конвенций по обращению с военнопленными!
– Ого, как заговорил! – поразился я наглости фашиста. – Ты прикрываешься девушкой и хочешь, чтобы мы конвенции соблюдали?
– Эта женщина одета в униформу вашей действующей армии и носит соответствующие знаки различия, поэтому считается комбатантом, со всеми вытекающими последствиями, – с некоторой ленцой в голосе объяснил немец. – Мы, в отличие от вас, своих женщин в бой не бросаем!
Совершенно неожиданно для всех за спиной диверсанта возник Гайдар, бледный, как тень отца Гамлета. Откуда он взялся, я не увидел – до ближайшего дерева было метров пять. Аркадий Петрович вскинул «наган» и сделал всего один выстрел. Голова немца мотнулась от попадания, нож вывалился из пальцев, и диверсант медленно завалился на спину, скребя по траве каблуками ботинок.
– Товарищ комиссар, да как же вы?.. – растерянно проговорил Альбиков. – Он ведь уже почти сдался!
– А ты, сержант, взгляни, что эти твари с ранеными сделали! – с болью в голосе сказал Гайдар.
Все машинально повернулись в ту сторону, где лежали наши бойцы. Только Марина, едва сделав небольшой шажок, покачнулась и рухнула на колени. Выронив винтовку, бросаюсь к ней и подхватываю на руки:
– Что с тобой?
Но девушка меня почти не слышит – глаза закатились, она близка к обмороку. Да что же это такое, мать вашу? Смерть, в самом кошмарном ее проявлении, преследует несчастную девчонку, словно она проклята. Дурная карма прежней жизни, как сказала бы моя бывшая жена.
– Игорь, посмотри! – каким-то странным, как будто у него ком в горле, голосом говорит Барский.
Аккуратно укладываю Марину, подбираю «АВС» и топаю к друзьям, которые стоят под деревом, выстроившись в неровный рядок, и смотрят на что-то у корней. Там лежали… наши раненые…
После слов Гайдара я был готов к тому, что они мертвы, но простое убийство показалось просвещенным европейцам слишком скучным… Беспомощным людям вспороли животы от паха до грудины и вырезали на лбу пятиконечные звезды. Господи, ну зачем их надо было мучить? Ведь лишить жизни можно было одним выстрелом! Ради чего немцы так поступили? С целью получения сведений? Так не успели бы их нормально допросить! Чтобы запугать живых? Но ведь они планировали перебить нас всех, кого запугивать? Для чего понадобилась эта бессмысленная жестокость? Оставалась только одна причина – тот, кто это сделал, получал удовольствие от процесса.
Я не ангел, а старый, злой, мстительный человек с выжженной душой, таким меня сделала война. Приходилось совершать жуткие поступки – добивать раненых врагов, пытать пленных, казнить убийц, кастрировать насильников, но я всегда считал это тяжелой, грязной работой, за которую мне суждено попасть прямиком в ад, а не источником наслаждения.
– Похоронить бы… – с тоской сказал Стерх.
– Похороним, – глухо пробормотал, отворачиваясь, Альбиков. – Своих только дождемся…
– Надо поляну сперва зачистить, – машинально посоветовал я, продолжая смотреть на растерзанные тела.
– Что? – не понял Хуршед.
– Проверить местность, вдруг где-то недобитки затаились! Кто из наших еще уцелел?
– Нас трое осталось. Сержант Барков тяжело ранен, у броневиков остался, – ответил Стерх. – Моих ребят всех положили. И шоферюг… Насчет часовых не скажу, надо сходить посмотреть… Однако сомнительно, что кто-то выжил. Разве что немчик этот…
– Вондерер уцелел? – удивился я.
– А чего ему, суке, будет? Как стрельба началась, я его на землю уложил и велел не отсвечивать. Ладно, пойдем… поляну чистить! – мрачно сказал Альбиков, щелкая предохранителем.
– Пойдем, – киваю, перехватывая винтовку поудобнее, чтобы поменять магазин, и тут меня… отпускает. Ноги подкашиваются, неловко плюхаюсь на землю, чуть не выронив оружие.
– Игорь, что с тобой? Ты ранен? – словно сквозь толстый слой ваты доносятся встревоженные голоса друзей.
Зачем эти дурни меня тормошат? Будь я действительно ранен, тут бы мне и писец пришел!
– Ну-ка, разойдитесь! – командует Марина. Быстро она взяла себя в руки, когда врачебный долг позвал. Один-единственный у нее теперь на попечении раненый… – Миша, принеси мою сумку, она под деревом осталась! Быстрее! А вы помогите его отнести… Вот только куда? Трупы кругом…
– Давайте к машинам, – предлагает Альбиков.
Меня неловко подхватывают на руки и несут, взбалтывая по пути и без того отбитые мозги. К счастью, несут недолго. Кладут на травку совсем рядом с машиной – отчетливо слышен запах бензина. Марина начинает хлопотать надо мной, зачем-то расстегивает гимнастерку, чем-то протирает лоб. Но мне становится все хуже – адреналиновый откат в совокупности с последствиями недавней контузии – страшное дело. Глаза уже почти ничего не видят – вокруг клубится серая дымка, в которой изредка мелькают светлые пятна – лица друзей. Голоса продолжают отдаляться, как будто в уши пихают новые порции ваты.
– Ну, жить будет? – доносится на пределе слышимости. Это наверняка Альбиков спросил, его манера.
– Конечно! – категорически заявляет Марина. – Сами бы побегали после тяжелой контузии, вот так же сейчас и выглядели. Ему просто покой требуется!
– Ну и хорошо, что будет. Он нам живой и здоровый нужен. Ладно… ты с ним посидишь, а то нам надо… зачистку закончить. Кстати, хорошее слово…
– Посижу, куда мне идти? – отвечает Марина. – Вы, если кого из раненых найдете, сюда несите. А то меня тоже ноги… не держат.
– Эй, а корреспондент-то наш где? – вдруг спрашивает Альбиков.
– Аркадий Петрович? – зачем-то переспрашивает Мишка, словно в нашей команде два сотрудника СМИ. – Да вон же он… лежит!
– Блядь, и этот!.. – не выдерживает Хуршед. – Его-то с чего срубило? Ребята, берем! Аккуратнее несите! Кладем! Марина, глянь!
– Без сознания… Проникающее ранение в нижнюю часть бедра… Навылет…
– И с такой раной он умудрился того весельчака завалить! Старая закалка! – с уважением говорит Хуршед. – Все, мы ушли, а то как выползут сейчас недобитки… Барский, ты остаешься здесь! Смотри по сторонам, от машин не отходи, оружие убитых собери! Стерх, Зеленецкий – за мной!
Унеслись, как молодые лоси, даже я топот сапог услышал. Ну, будет время полежать, отдохнуть, пока никто не теребит… Гайдар-то… ранен, оказывается… То-то он мне еще после первого огневого контакта бледным показался… В ногу навылет… И как он с такой раной ходил? И стрелял? Гвозди бы делать из этих людей! А чем он в эту войну прославился? Не помню… Что в Гражданскую повоевал и вроде бы даже самым молодым командиром полка был – помню! А что он во время Великой Отечественной делал? Неужели в самом начале погиб, раз никаких мемуаров не оставил? Надо бы его поберечь – человек-то он хороший! Останется жив, авось и внука воспитает, чтобы не вырос чмом и либерастом… Тогда, глядишь, и катастройка по другому сценарию пойдет. Хотя нет… Для этого надо не Гайдара уберечь, а Борюсика и Меченого прибить. С Кукурузником до кучи! Никакие фашисты столько гадостей для моей Родины не сделали, как эта троица! Где Е-Бэ-Эна и Горбатого во время войны носило – хрен знает. Да и лет им сейчас… А вот Кукурузник, если мне склероз не изменяет, где-то в этих местах «геройствовал». В смысле – на Украине. Вот до него добраться вполне реально. Да… Вот я размахнулся – лежу в каком-то лесу, пальцем шевельнуть не могу, а уже террористический акт задумал! Для начала надо предоставленное мне во временное пользование тело деда в безопасное место доставить, а уж там мечтам и прожектам предаваться! Кстати, о деде… Какие мне позавчера интересные «мультики» привиделись! И дед там с золотыми звездами на погонах, и я какой-то диверсант в немалом звании… И памятник Хуршеду Альбикову в Москве… Словно сбылись самые оптимистические прогнозы развития событий, точкой отсчета которым послужила встреча на лесной дороге несколько дней назад. Дед выжил и до маршала дослужился, Альбиков тоже не во время Великой Отечественной погиб… Я вспомнил дедов «иконостас» из сна-бреда и мысленно присвистнул. Чтобы столько наград «заработать», надо из «горячих точек» десятилетиями не вылезать! Так, может, не безопасное место нужно искать, а, наоборот, вести самые активные боевые действия? Куда-то ведь меня чекисты завербовали? В спецшколу какую-то? Скорее всего в разведку. Ну что же, послужим с полной отдачей! Если после всех этих многочисленных контузий мне «белый билет» не выпишут… Хотя и тогда… Попрошусь на фронт, да хоть и переводчиком, как дедуля в «той жизни». Оп, а это что?! Никак светать начало? В смысле – туман перед глазами рассеивается. «Выныриваю», значит, потихоньку? Явно мне покой показан по медицинским показателям – всего-то минут пятнадцать на травке в тенечке повалялся и уже готов к новым подвигам! Ха-ха! Руки-то хоть шевелятся, герой?
С огромным трудом приподнимаю голову и осматриваюсь. Серая дымка почти улетучилась. Рядом лежит Гайдар, Марина занимается его перевязкой. Мишка бродит неподалеку, на самой границе поля зрения, посматривает по сторонам, подбирает оружие убитых немцев.
Девушка, заметив, что я очухался, молча кивнула мне и продолжила заниматься своим делом. Чувствую, прибавилось у нее сегодня седых волос. Барский, увидев, что я приподнял голову, радостно улыбнулся и, волоча за ремни сразу четыре винтовки, поспешил ко мне.
– Игорь, ты как? Нормально?
Вспоминаю сакраментальный вопрос «You o'kay?», который так любят задавать герои американских боевиков, даже если их собеседники истекают кровью из десятка резано-колото-стреляных ран, и начинаю тихо хихикать.
– Ты чего? – удивился Барский. – Чего ржешь?
– Да так, Миш, анекдот один вспомнил… – чуть слышно шепчу я. – Ты мне лучше водички принеси, а то совсем в горле пересохло.
Мишка, покрутив головой в поисках запрашиваемого, подхватился и убежал куда-то за пределы видимости. Вернулся уже через пару минут, сунул мне в руки флягу и принялся подсовывать под голову какой-то мешок.
– Что это ты приволок? – вяло поинтересовался я, пытаясь открутить пробку непослушными пальцами.
– Да там, возле соседней машины, мешки с газетами раскиданы. Вот я и решил тебе один в качестве подушки притаранить, – весело объяснил Барский.
Что он сказал? Мешки с газетами? Откуда они взялись? Здесь ведь стоят машины, загруженные опечатанными брезентовыми мешками спецархива!
– Миша, ты уверен, что внутри газеты? – Про перевозимый колонной секретный груз Барский и Зеленецкий не знали, а перепутать деловые бумаги и печатные издания на ощупь довольно просто.
– Конечно! – энергично кивнув, подтвердил товарищ. – Немцы их зачем-то из кузова достали и парочку распороли. Газеты там! Какие-то местные, ровненские и вроде бы львовские.
Вашу мать! Неужели?..
– Миша, помоги-ка мне встать!
– А… Зачем?
– Блин, поссать хочу!
– Марин, а ему уже можно вставать? – апеллировал Барский к авторитетному в области медицины источнику.
– Ну, если приспичило… – задумалась девушка, не переставая бинтовать ногу Гайдара, – то пусть идет.
Мишка, проигнорировав протянутую руку, заходит со спины, приподнимает, обхватывает под мышками и рывком ставит на ноги. Ого, а ведь и приспичило уже! Не так уж и соврал. Помогая себе вместо костыля верной «АВС», чуть ли не кулем повиснув на Барском, с трудом переставляя ноги, обхожу грузовик и, привалившись для устойчивости к дощатому борту, делаю попытку приспустить бриджи. Чувствительность пальцев близка к нулевой, поэтому я никак не могу нащупать завязки. Вот кто придумал такой фасон? Ширинки на молнии, где вы? Барский, без слов поняв мое затруднение, помогает справиться с непокорным предметом одежды и деликатно отворачивается, на всякий случай придерживая меня за плечо, чтобы не грохнулся в самый разгар увлекательного процесса. Справив малую нужду, вытираю руки об штанины. Уф, полегчало!
– Спасибо, Миша, снова ты меня выручил!
– Да чего там, – смущенно отвечает Барский.
– Пойдем теперь на те газетки глянем.
– Зачем? – недоумевает друг.
– Надо! – веско говорю я, и Миша подчиняется.
Возле соседнего грузовика действительно валяется несколько брезентовых мешков. Три штуки распороты, и из них вывалились газеты. Самые обычные советские, причем как на русском, так и на украинском языке. На образцы подрывной литературы не похоже. И сомнительно, что для перевозки простой прессы задействуют такие силы, что собраны в нашем конвое. А может, архивные документы сверху пустышками прикрыли, чтобы, например, от обстрела уберечь?
– Миш, ну-ка залезь в кузов и вытащи тючок со дна!
Барский не стал препираться с раненым товарищем, которому в контуженую голову вдруг стукнула какая-то блажь. Пожав плечами, Миша выполнил просьбу, скинув к моим ногам точно такой же с виду мешок, как уже распоротые.
– Давай глянем, что у него внутри!
– Игорь, а как?.. – Товарищ ловко соскочил из кузова на землю и растерянно тронул бок туго набитого мешка. – Чем его разрезать?
– Глянь возле того немчика, которого Аркадий Петрович грохнул. Он ведь ножиком махал! И по карманам пошарь, документы поищи!
Барский рысцой бросился выполнять распоряжение и через минуту притащил знакомую солдатскую книжку и нож.
Первым делом я заглянул в зольдбух. Teodor Auffenberg, Oberleutnant, Lehr-Regiment Brandenburg z. b.V. 800. С этим понятно. Подозреваю, что это и был командир отряда диверсантов, поскольку сомнительно, что здесь мог находиться кто-то старше званием. Жаль, что Гайдар его завалил, я бы с ним пообщался по душам. И про соблюдение конвенций бы поговорил, и про задачи его подразделения. Ну да ладно – умерла так умерла.
Нож оказался отменным – не давешний тупой солдатский штык и не бутафорский кинжал эсэсовцев с выпендрежной надписью готическим шрифтом на клинке «Meine Ehre heißt Treue!», виденный мной в Центральном музее Вооруженных сил. Этот – настоящий рабочий инструмент, с удобной рукоятью и восьмидюймовым полуторалезвийным клинком, одинаково удобным для нарезания колбаски и убийства людей. Покойный обер-лейтенант хоть и был гнидой, но в оружии разбирался. Надо этот ножичек притырить, пригодится и для колбаски, и для… прочего.
А для начала проверим остроту на плотном брезенте. Хорошо идет! Не бритвенная острота, но мне им и не бриться. Для работы вполне достаточная – бок брезентового мешка вспорот за секунду, и на траву вываливаются… газеты. Но в этом, для разнообразия, не местные, а центральные – «Известия» и «Правда». Ну, в общем, все понятно: наша колонна со спецгрузом – добротно сработанная отвлекающая цель. Ай, молодцы чекисты!
Глава 5
Подкрепление на четырех грузовиках прибыло всего через полчаса после боя. Обидно – каких-то тридцать минут решили, жить или умереть двум десяткам человек!
К моменту подхода колонны Альбиков с товарищами едва успели бегло осмотреть часть приютившего нас лесочка. Принесли уцелевшего бойца с множественными осколочными ранениями – он с пулеметом лежал в секрете, и, по словам Стерха, именно на его позицию вышла самая большая группа диверсантов. Парень положил на месте полдесятка, пока его не забросали гранатами.
Подкрепление состояло из полусотни широкоплечих подтянутых парней в фуражках с зелеными околышами и трех служебных собачек. Погранцы оказались вооружены уже знакомыми мне «ППД» и «СВТ» в пропорции один к двум. Плюс к тому почти десяток ручных «Дегтярей». Очередной удар по моим представлениям о Великой Отечественной – какая уж тут «одна винтовка на троих», если именно наши поголовно ходят с автоматическим оружием, а элитные немецкие десантники – с «болтами». Впрочем, парочка «старых» винтовок у пограничников была. Обладателями «мосинок» оказались снайперы. И выглядели их трехлинейки настоящими произведениями искусства – в явно нестандартном исполнении, с ореховыми ложами, с какой-то незнакомой оптикой. Возглавлял прибывший отряд молодой командир с одинокой «шпалой» на зеленых петлицах. Повинуясь его жестам, погранцы молча, без обычных матюков и шуточек, шустро разбежались для контроля периметра. И только после этого командир подошел к «группе встречающих», состоящей из Альбикова, Мишки и меня, и, коротко бросив ладонь к козырьку, представился:
– Капитан Крюков!
– Сержант госбезопасности Альбиков! – козырнув, ответил Хуршед.
Капитан многозначительно посмотрел на меня и Барского, поскольку мы не торопились назвать себя. Все-таки на нас красноармейская форма, хоть и без знаков различия, и оружие в руках. А что мне сказать? Какой у меня сейчас статус?
– Это мои сотрудники… внештатные! – пришел на выручку Хуршед. – Игорь Глейман и Михаил Барский.
– Я так понимаю, что мы опоздали? – кивнув на трупы диверсантов, полувопросительно-полуутвердительно сказал Крюков. – Поверьте, мы гнали на пределе…
– Верю, – кивнул Альбиков. – Но наших ребят не вернуть… Помогите хоть потери сосчитать.
– Товарищ Альбиков! – деликатно позвал я. – А вы среди немцев радистов видели?
Хуршед несколько секунд недоуменно пялился на меня, но потом до него дошло.
– Товарищ капитан! Мне кажется, что часть немцев могла остаться в лесу. Нужно устроить прочесывание! – решительно сказал Альбиков. – И чем быстрее – тем лучше!
Крюков даже не стал ничего переспрашивать и уточнять – все правильно понял, видимо опытный волкодав, сразу развернулся к своим и начал раздавать команды. Большую часть людей, с двумя собаками, он отправил по следам диверсантов, остальных послал проверить ближайшие окрестности. Мы, чтобы не мешать, отошли в сторону и плюхнулись на наваленные возле полуторки мешки. Альбиков, увидев разбросанные по траве газеты, с подозрением покосился на меня, но ничего не сказал.
– Ты знал? – решаю первым начать разговор.
– О чем? – устало спросил Альбиков.
– Хуршед, не надо дурачка разыгрывать! – Взглядом показываю на газеты.
– Знал! – твердо сказал сержант, глядя мне в глаза. – И что?
Действительно, и что? Сержант честно выполнял свой долг. Мало того – понимал, что возглавляемая им колонна будет первоочередной целью противника, и все равно поехал. Или я хочу обвинить Альбикова в недостаточном рвении при организации охранения? Нет, Хуршед добросовестно сделал все, от него зависящее, и не его вина, что так произошло. Ах да! Мою драгоценную особу подвергли опасности, пригласив пассажиром в обреченный конвой! Ну, ты ведь, товарищ Глейман, прекрасно знаешь – данное предложение диктовалось исключительно беспокойством о твоем здоровье, ведь никто не мог быть на сто процентов уверенным, что колонна подвергнется нападению.
– Ничего! – ответил я.
Хуршед несколько секунд сверлил меня взглядом, но поняв, что я не намерен продолжать разговор, отвернулся и пошел куда-то, по пути кликнув Стерха, Барского и Зеленецкого. Видимо, решил продолжить поисковые работы.
Оставшись в одиночестве, откидываюсь поудобнее на мешки и укладываю рядом винтовку, чтобы была под рукой. Полежу спокойно, пара часиков точно есть, пока здесь полную зачистку местности проведут. Отдохнуть нужно обязательно, а то ведь точно кони двину, с такими-то нагрузками на не отошедший от контузии организм. Однако, повалявшись минут десять, понимаю – расслабиться не выйдет, слишком много адреналина гуляет в крови. Чем бы таким позитивным заняться, чтобы и польза была, и расслабуха? Вот неплохо бы магазины снарядить, пока есть время. А то засунут в кузов очередной скачущей по кочкам таратайки, и хрен там чего сделаешь. Вот черт, не выходит – пальцы с трудом шевелятся. Так, может, это потерпит, авось немцы в ближайшие часы не нападут? Нет, на «авось» я полагаться не привык – надо через «не могу»! Заодно и пальцы разработаю! Вот так… потихоньку, по одному… Отлично… Дело пошло… Краем глаза замечаю, что незаметно подошедший Хуршед смотрит на мои старания-мучения с немалым удивлением. Наверняка потом в рапорте особо отметит этот необычный факт. А, плевать! У них там, если подумать, уже целая коллекция моих странных поступков, не соответствующих поведению юноши-подростка, должна быть собрана. В досье толщиной с ладонь. Так что одним больше, одним меньше… Фух, вроде готово – три магазина за десять минут набил! При нормативе двадцать секунд… Убираю боеприпасы в сумку. Вот теперь можно массу придавить минут на сто, пока народ суетится. Положив «АВС» поперек живота, закрываю глаза и почти сразу проваливаюсь в сон.
Снилось мне что-то из «прошлой» жизни. Вроде как в компании своих закадычных друзей, Борьки и Лешки, сижу под тентом пляжного турецкого ресторана и пью «злой» местный коньяк, вяло отбрехиваясь от откровенно нарывающихся на перепихон трех размалеванных, как дешевые проститутки, девиц из-за соседнего столика. Мы с друзьями в принципе не против секса, но не с этими страшными, как смертный грех, хохлушками предбальзаковского возраста. Пусть их турки чпокают, а нам, кабанам, непременно королев красоты подавай… Впрочем, даже во сне отчетливо понимаю – наша троица просто еще мало выпила. Из динамиков стоящего на барной стойке сидюка доносятся не мелодичные рулады турецкой попсы, а почему-то разухабистая песня «Ленинграда», очень подходящая к данной ситуации.
Я мужчина, секс-машина, на ходу стираю шины.
Magic people, super-voodoo. Баба есть – я бабу буду!
Бабу вы-бабу-буду, бабу вы-бабу-буду, бабу вы-бабу-буду!
Бабу вы-бабу-буду, бабу вы-бабу-буду, бабу вы-бабу-буду!
Лешка очень похоже имитирует звучащее в песне уханье размножающегося самца, сопровождая «пение» характерными жестами руками, напоминающими движения лыжника. Девицы жеманно хихикают. Борька железной рукой разливает в пластиковые стаканчики дешевое пойло, и мы заливаем в глотки очередные сто грамм… В голове приятно шумит, вечернее солнце ласково греет голое пузо под расстегнутой рубахой, волны с легким шелестом накатываются на пляж… Лепота-то какая! Еще соточка, и хохлушки уже не будут казаться такими страшными, пригласим их за свой столик, возьмем еще пузырь, а то и два… Вот только чайки что-то громко раскричались… И отчего-то на русско-командном языке…
– Какого хера ты прятался?!
– Дык, гражданин начальник, испугался очень, – второй голос звучит заискивающе. – Пальба со всех сторон…
– Ага, испугался он! – издевательски произносит третий голос. – Рядом винтовка немецкая валялась, а в карманах два десятка патронов напихано!
– Расстрелять на хер этого мудака! – Снова первый голос, с ярко выраженными командными нотками. – Некогда с ним возиться!
– Гражданин начальник! Христом-богом… – захлебывается второй голос. – Не губи, начальничек, я все отработаю!
Рывком сажусь, руки машинально хватают «АВС». Сонная пелена падает с глаз – передо мной стоят Альбиков, Стерх и давешний уголовник. Вернее, Хуршед и Степа стоят, а бандюган ползает на коленях, норовя обхватить сапоги сержанта.
– Жалкое зрелище, а ведь строил из себя крутого пацана, – хрипло говорю я. Переход от приятного пляжного отдыха к суровой военной действительности настолько резок, что накатывает злость, которую хочется на ком-то сорвать. – Товарищ сержант, можно я сам его в расход выведу?
– О, наш болезный очухался! – весело замечает Стерх. – И охота тебе об эту гниду руки марать? Поспи еще, мы не скоро соберемся!
– Сколько времени? Долго я спал?
– Полдень давно миновал, – глянув на небо, ответил Степан. – Думаю, часа четыре ты продрых!
Бандит, пользуясь тем, что Хуршед отвлекся, все-таки умудрился обхватить сапоги и замереть в этой позе, поскуливая, как описавшийся щенок.
– Ладно, хер с тобой, гнида! – брезгливо произнес Альбиков. – Поживешь еще… Стерх, свяжи ему руки… и ноги тоже! А то больно он шустрый, а у нас бойцов и так слишком мало, неохота на его конвоирование выделять.
Уголовник, сообразив, что прямо сейчас его убивать не будут, отцепился от сапог сержанта и с готовностью протянул вперед ладони, сложив их лодочкой. Но сержант не повелся на эту детскую уловку, отвел его в сторонку, подножкой опрокинул на землю, ловко спутал ноги и, заломав руки бандита за спиной, перехватил его локти каким-то хитрым узлом.
Кряхтя, как старый дед, поднимаюсь на ноги, обеими руками опираясь на винтовку. Солнце ощутимо склонилось к закату, но до полной темноты еще далеко, да и жарит так, что хочется скинуть с себя гимнастерку и прилечь в теньке. Да, хорошо я массу придавил – сейчас уже часов пять или шесть вечера. Вернее, как говорил герой популярного фильма – «шесть дня». А что у нас новенького произошло, пока я спал? Трупы немцев убрали. Тела наших бойцов тоже куда-то унесли. Распоротые мешки с газетами прибрали. На обоих концах поляны стоят часовые. Еще один пограничник прохаживается неподалеку, поглядывая на хлопочущую Марину. Моих друзей нигде не видно, Альбиков и Стерх тоже ушли. Зато у нашей медсестры прибавилось подопечных – возле Гайдара лежали еще четыре человека, причем один из них – немец. Все-таки удалось хоть кого-то живьем взять? Значит, часовой не на девушку смотрит, а пленного контролирует. Ага, так и Вондерер здесь же сидит, смурной, как с перепоя. Гайдар или спит, или без сознания – лицо белое, под глазами черные круги.
– Ну, ты как? – спросила Марина, оторвавшись от перевязки тихонько постанывающего парня, обряженного в «мешок для костей». Светлые волосы диверсанта слиплись от крови колтуном. Чем это ему по башке прилетело? Не пулей же…
– Да почти нормально, – с кривой усмешкой ответил я. – Хотя на плакат, пропагандирующий здоровый образ жизни, не гожусь. Где ребята?
– Где-то, там – девушка неопределенно махнула рукой и продолжила бинтовать пробитую голову вражеского солдата.
Немчик украдкой посмотрел на меня с ненавистью, но сразу опустил глаза. Что, гнида, херово тебе? С целью подъебнуть фашиста я негромко, но с издевательскими интонациями запел старинную бретонскую застольную песню о сидре, которую наши доморощенные нацидрочеры по недоразумению (и скудоумию!) считали то полевым гимном Ваффен-СС, то неофициальным гимном люфтваффе, несмотря на то что впервые на немецком языке она прозвучала только в 1976 году.
Was wollen wir trinken, sieben Tage lang,
was wollen wir trinken, so ein Durst.
Es wird genug für alle sein,
wir trinken zusammen, roll das Faß mal rein,
wir trinken zusammen, nicht allein.
Морда немца перекосилась от удивления. Офигел и стоящий рядом пограничник. Впрочем, подозрительно на меня покосившись, боец ничего не сказал.
– Это ты чего такое исполнил, что он рожу скривил, словно лимонов нажрался? – с любопытством спросил подошедший Альбиков.
– Да так… Песня пьяниц, – усмехнулся я. Хуршед понимающе хмыкнул и кивнул.
– Ты это… раз оклемался, помоги! – сержант брякнул мне под ноги противогазную сумку.
Ого, в сумке целая куча, не меньше нескольких десятков, зольдбухов. Большая часть в кровище. Ни хрена себе наши наколотили!
– Откуда столько? Мы вроде меньше завалили!
– Пока ты спал, погранцы с собачками по лесу прогулялись, – весело ответил Хуршед. – И еще одну группу диверсантов нашли. При двух рациях. Вот тот, с пробитой головой, как раз радист и есть.
– Чище взять не могли? – поморщился я.
– Ребята сказали, что их там шесть человек сидело при одном пулемете, они были готовы к бою, хорошо подготовили позицию и сдаваться не собирались. Только высочайшая выучка погранцов и позволила хоть одного фрица живым взять, – негромко ответил Альбиков.
– Извини, – сконфуженно пробормотал я. – У наших большие потери?
– Ни одного! – усмехнулся Хуршед. – Двоих легко ранило, они в строю остались.
Во дают, орлы! Положить шестерых отлично обученных немецких диверсантов на заранее подготовленной позиции! Профи высшего разряда! Я незаметно взглянул на стоящего неподалеку пограничника. Парень как парень – не было в нем той угрюмой мощи, которую излучают наши спецназовцы. Или мне для оценки не хватает визуального соответствия – все эти шлемы с забралами, бронежилеты, разгрузки, автоматы, увешанные коллиматорными прицелами и лазерными целеуказателями… А здесь просто боец с обычной винтовкой. Ладно, что-то я отвлекся, Хуршед ведь помочь просил…
– Так что нужно делать, товарищ сержант госбезопасности?
– На вот тебе блокнот, карандаш… Составь мне списочек фамилий с указанием званий и должностей. По-русски! Пара часиков у нас есть, пока мы тут все дела закончим, немцев прикопаем…
Я сел в тенек под дерево, удобно оперевшись спиной на ствол. «АВС» положил поперек колен, кобуру с «Парабеллумом» передвинул так, чтобы в любой момент можно было выхватить пистолет, не вставая с места. Ну-с, приступим… В течение следующего получаса я выпал из реальности, полностью поглощенный порученным заданием. Достать из сумки зольдбух, внимательно прочитать имя, фамилию, звание, номер части, транскрибировать имя на русский язык, записать в блокнот, достать следующий зольдбух, прочитать… транскрибировать, записать… Среди фамилий попалась довольно экзотическая: Ouart. Имя – Frank. Француз или бельгиец? И как это грамотно оформить? Подумав, записал его как Франк Ауар. Потом мне встретился совершенно нецензурно звучащий на русском Hueber. Хихикнув, я старательно вывел «Хуебер». Он еще и Мельхиором оказался! Затем среди немчуры вдруг обнаружился Mykola Holyavu. Каким образом этот Мыкола Холява попал в элитное подразделение вермахта? Почти все покойнички числились «фузилерами» при двух фельдфебелях и одном обер-лейтенанте. Что это за должность у них такая странная, не с фузией ведь они бегали? Я припомнил, что взятые мной в плен три дня назад мотоциклисты представлялись «шутце» – стрелками. У немцев вообще нет звания «рядовой»? Ладно, хрен с ними, потом разберусь, а пока запишу их так, как в «военниках» указано, фузилерами. Всего в моем списке оказалось двадцать восемь фамилий – сила немалая, если учитывать их спецификацию. Видать, очень ценным был настоящий архив, если на его захват бросили целый взвод диверсантов.
– Уф, набегался! – Альбиков присел рядом, устало вытянув ноги. – Как успехи, Игорек?
– Закончил! – порадовал я, передавая сержанту блокнот. И только сейчас заметил – страничка исписана… не моим почерком! У меня уже давно выработался свой особый стиль, фактически имитирующий печатные буквы – так было проще писать пояснения к чертежам для малограмотных нерусских рабочих. А здесь – правильный каллиграфический курсив, как у школьника-отличника. Хм… Собственно, так и есть – писал школьник. Это, выходит, когда я забудусь, отвлекусь, тело выдает привычные моторные реакции.
– Спроси-ка раненого немца, как его зовут! – приказал Альбиков. – А то тут все по умолчанию покойниками числятся. Вот только…
– Что? – с трудом поднимаясь на ноги, спросил я.
– Пожалуйста, Игорь, постарайся обойтись без угроз и оскорблений, – глядя мне прямо в глаза, попросил Хуршед. – Я знаю, как ты ненавидишь немцев, и знаю за что. Но ты ведь советский человек, комсомолец, а они военнопленные, постарайся себя сдерживать.
Вот тебе, блин, и кровавая «гэбня»! Попроси меня Хуршед прямо сейчас сплясать голышом на капоте полуторки, я бы удивился меньше. Пребывая в шоке, просто молча киваю в ответ, а потом задумчиво оглядываю пленных немцев. И что-то, видимо, все-таки было в моем взгляде этакого, весьма далекого от христианского всепрощения, что Вондерер, уже знакомый с моими методами ведения «беседы», суетливо заерзал на своем месте, а молодой радист торопливо отвел глаза.
Считать их военнопленными, не угрожать и не оскорблять? Ну в принципе можно попробовать… Они ведь лично никого не мучили и не пытали. Просто выполняли приказ… Ага, пытками занимаются другие люди… которым тоже отдали приказ… Так они все будут на Нюрнбергском суде говорить: мол, невиноватые мы, нам велели, и мы сделали… Но отчего-то все рвались в лучшие исполнители, передовики производства. Да вот хотя бы давешние танкисты, гусеницами раздавившие полторы сотни детей. Ведь казалось бы, обычные армейцы, специального конкретного распоряжения на подобное живодерство не получившие, личной ненависти не испытывающие… Проехали бы мимо по своим фашистским делам… Ан нет! Не поленились задержаться и подсократить количество местного населения. А сегодняшние диверсанты? Им-то кто скомандовал животы раненым резать? Тоже исключительно из любви к живодерству старались… И мне нельзя их оскорблять? Скажите спасибо, что я их самих на ленточки не порезал! Ну, хорошо, раз Хуршед попросил, буду вести себя с ними прилично, сделаю вид, что общаюсь с людьми, а не кровожадными двуногими тварями.
– Как тебя зовут, болезный? – спросил я у радиста. Вопрос машинально задал по-русски, но переводить не понадобилось.
– Франк Ауар, – пленный ответил, едва разжимая губы, словно был вынужден разговаривать в вонючем сортире.
Вот сейчас и узнаем, откуда такой интернационалист выискался.
– Ты морду-то свою поган… Тьфу! Лицо поверни ко мне, неприлично так разговаривать, – возможно более ласковым тоном посоветовал я.
Диверсант уставился на меня так, словно собирался прожечь дыру своими голубенькими глазками. Хе-хе, и чего он меня так не любит? Персонально я ему ничего плохого не сделал. Пока… Очень захотелось сказать ему: «Будешь на меня зенками сверкать, так я тебе их быстро повыковыриваю…» Но… надо быть вежливым! Поэтому спрашиваю «бранденбурга» с максимальной доброжелательностью:
– Ты француз или бельгиец?
– Я солдат вермахта! – гордо сказал Ауар.
– Ух ты! – восхитился я. – Самый настоящий солдат? Вот только… что ты делаешь так далеко от фронта, солдатик?
Ауар натуральным образом завис. Не рассказывать же непонятному пареньку, что послан во вражеский тыл с секретной миссией.
– Задумался? Правильно! Думать полезно! Особенно головой, а не филейной частью! Во время этого процесса обновляются серые клетки мозга, улучшается кровообращение, снижается вероятность инсульта! – бодро возвестил я.
Марина, поправляющая повязку сержанта Баркова, услышав эту сентенцию, на секунду отвлеклась от своего занятия и окинула меня крайне задумчивым взглядом. Видимо, в очередной раз удивилась глубине моих познаний в медицине. Хотя какие это знания? Курс военно-полевой травматологии плюс беспрерывно льющиеся с голубых экранов медицинские термины, засоряющие память не хуже рекламных песенок про йогурт и овсяное печенье. Специализированные утренние передачи на каждом канале, сериалы вроде «Доктора Хауса», реклама лекарств и средств гигиены… Я теперь любую чушь могу нести с совершенно умным видом, употребляя словосочетания вроде «аневризма простаты». А здесь к врачам особое отношение, их считают (заслуженно!) полубогами, их знания – сакральными. Вот Марина и удивляется. Впрочем, не только она – краем глаза я заметил, что Вондерер тоже смотрит на меня с каким-то новым интересом. Все-таки надо мне тщательней следить за своим языком – не то время, чтобы нести всякую пургу, современники не поймут. Вон уже кадровый немецкий разведчик «стойку сделал». А что при этом думают представители родной госбезопасности, в лице сержанта означенного ведомства, даже и предполагать не буду.
– Ладно, солдатик, сформулирую вопрос по-другому: в какой стране ты родился? – Мне все-таки было интересно происхождение пленного радиста.
– Я родился на территории Райха! – снова ушел от прямого ответа чертов диверсант. Но после секундной паузы добавил едва слышно: – Незаконно отобранной у моей Родины после войны…
Ага, кажется, я начал догадываться о происхождении «бранденбурга».
– Так ты эльзасец?
– Да, – растерянно кивнул Ауар. – Но как ты…
– Тоже мне, великая тайна! – хмыкнул я. – Ладно, мне, солдатик, ты больше неинтересен. Товарищ сержант государственной безопасности! – громко зову Альбикова. – Военнопленный честно признался в содеянном и готов сотрудничать!
– Чего? – вылупился на меня радист.
– Ох, Игорек, допиздишься ты когда-нибудь! – тихо сказал незаметно подошедший Хуршед. – Ты даже и представить себе не можешь, как могут быть восприняты твои слова…
– Уж и пошутить нельзя!
– Иди, отдыхай, – с улыбкой говорит Альбиков. – Раз он русский язык знает, дальше сам разберусь!
– Хорошо, – легко соглашаюсь, поскольку реально устал. Всего-то пять минут на ногах, а по телу словно свинец разлили. – Пойду в тенечке посижу. Вот только, – наклоняюсь к самому уху сержанта, – учти, что этот пленник – настоящий фанатик и просто так, словами, ты его не расколешь.
– С чего ты взял? – негромко спрашивает Альбиков. Не то чтобы не верит, просто желает уточнить.
– Он по национальности француз, родился в провинции Эльзас. Она после франко-прусской войны принадлежала Германской империи, а после Первой мировой отошла обратно Франции. И если уроженец данной местности служит в элитном подразделении и гордо называет себя солдатом вермахта…
– Я понял, – кивает Хуршед, присаживаясь рядом с лежащим пленным. – Учту!
– Ну, удачи! – легонько хлопаю сержанта по плечу и ковыляю на приглянувшееся место в тенечке под деревом.
Однако допрос не занял много времени – всего через три минуты Альбиков встал и, отряхивая колени, подошел ко мне. Вид у сержанта был озабоченный.
– Что случилось? – обеспокоился я. – Что он тебе наговорил?
– Почти ничего, – глядя куда-то мимо меня и явно что-то напряженно обдумывая, ответил Хуршед. – Ты оказался прав – он действительно фанатик. Но на этом мне и удалось сыграть – уличил его в слабости. Мол, мы вас, таких красивых, сделали, как слепых щенков. Ну, он натурально завелся и пригрозил, что не все еще кончилось и сюда, им на подмогу, идет моторизованная часть.
– Во как! – слегка опешил я. Блин, мало нам вчерашних и сегодняшних приключений, так еще и это!
– Пойду с командованием по радио свяжусь и капитана Крюкова предупрежу. – Направление взгляда Хуршеда, упиравшегося куда-то в кусты за моим плечом, изменилось – сержант посмотрел прямо на меня: – Мы здесь в принципе почти закончили и уехать можем в любую минуту. Но на всякий случай будь готов к неприятностям, смотри по сторонам!
Напутствовав меня таким образом, Альбиков быстрым шагом ушел с поляны.
Глава 6
Видимо, командование решило не рисковать и отдало распоряжение валить из этого несчастного лесочка как можно быстрее – не прошло и пяти минут, как за кустами взревели моторы. Полтора десятка пограничников в спешном порядке погрузили раненых и пленных на полуторки с мешками. На имитацию архива, видимо, уже наплевали. Меня тоже подхватили под белы рученьки и, не обращая внимания на уверения «я сам», аккуратно затолкали в кузов. Откуда ни возьмись, рядышком материализовались Мишка с Максом, крепко сжимавшие трофейные винтовки и грозно глядящие по сторонам.
– Что творится-то, парни? Драпаем?
– Альбиков связался с командованием, и ему сказали, что немцы снова прорвали фронт. И в нашем направлении быстро движутся танки, – объяснил Барский. – Вот товарищ сержант и объявил срочную эвакуацию.
Подтверждая его слова, грузовички тронулись с места и стали выезжать на дорогу, выстраиваясь в колонну. Головным встал легкий броневик Хуршеда, замыкающим – тяжелый пушечный полутанк Стерха. Интересно, долго он против немцев продержится? В храбрости Степана сомневаться не приходилось, но как насчет огневой мощи? Ну, будем надеяться – оторвемся без боя. Жаль, что темнеть начнет только часа через три-четыре. Летние дни, на нашу беду, такие длинные…
Наконец машины конвоя распределили места, до водителей и старших групп довели сигналы взаимодействия, и мы тронулись, постепенно набирая скорость.
– А где вы вообще были-то, чем занимались?
– Местность прочесывали, искали немцев и наших, – ответил Мишка. – Ну и всякие, как сержант Альбиков выразился, интересные штуковины.
– Нашли?
– В основном мертвые тела, одного раненого, ничего интересного! – сообщил Макс и добавил невпопад: – Вечереет…
Я машинально посмотрел на солнце, которое висело еще довольно высоко – июнь как-никак, стемнеет часов в десять… И хорошо, что посмотрел – на фоне яркого диска виднелись едва заметные черточки. Понятно, что самолеты, вот только чьи – наши или немецкие? Летят с запада, но это еще ничего не означает – наши могут с задания возвращаться. Вот только самолеты постепенно увеличиваются в размерах, продолжая «маскироваться» солнечной засветкой. То есть летят прямо на нас, потихоньку снижаясь…
– Воздух! – заорал я во всю мощь легких.
Макс и Мишка глянули сначала на меня, потом на небо и тут же вдвое перекрыли по мощности мой крик.
– Воздух! – Две молодые глотки, орущие прямо над ухом, чуть не оглушили меня.
Нас услышали – часть машин немедленно свернули с дороги и попытались заехать под деревья. Однако немцы хорошо выбрали место для атаки – с одной стороны от «магистрали» простирался большой луг, с другой – хиленькая, просвечивающая насквозь рощица. Прятаться было негде.
Всего десяток секунд – и самолеты приблизились настолько, что их можно уверенно идентифицировать. Два «Мессершмитта-109», и именно по нашу душу. И ведь как идут, твари, – спокойно и нагло!
Полуторка, на которой мы ехали, попала задним колесом в промоину и начала буксовать, а потом и вовсе заглохла. Получилось, что мы торчим на совершенно открытом месте, причем до ближайших кустиков несколько десятков метров – мне в теперешнем полукоматозном состоянии не добежать. Друзья тоже это поняли и растерянно замерли рядом – и помирать так глупо молодым парням неохота, и товарища бросать нельзя.
Ну что же… Так просто я сдаваться не собирался – улегся поудобнее, поднял верную «АВС» и покрепче упер приклад в плечо. Мишка с Максом тоскливо переглянулись и… улеглись рядом, тоже задрав стволы в небо.
Стервятники неторопливо заходили на штурмовку. Ведомый значительно отстал как по дальности, так и по высоте. Не дураки же они, парой носиться с бешеной скоростью над самыми верхушками деревьев – снизили скорость до ста – ста пятидесяти километров в час. Я помнил, что целиться нужно не в силуэт самолета, а со значительным упреждением, но в данном случае линия прицеливания практически совпадала с направлением полета «мессеров» – они перли прямо нам в лоб. Дождавшись, когда станет видна голова пилота в квадратике кокпита за диском винта, я чуть опустил ствол, компенсируя плавное снижение фрица, и выплюнул навстречу крылатой смерти весь магазин одной непрерывной очередью. Ребята из своих трофейных «маузеров» успели бахнуть по одному разу.
Попадания я не заметил, да, в общем, не особо и надеялся, собираясь всего лишь погибнуть с оружием в руках. Ну, максимум не дать этой заразе расстрелять нас в полигонных условиях. И, похоже, ничего у меня не вышло – летчик открыл по нам огонь почти одновременно с нестройным залпом парней. От «мессера» к грузовику протянулись серые веревки трассеров. Полуторку качнуло от попадания. От деревянного борта полетели щепки, из мешков с газетами – клочья брезента и бумаги. Коротко вскрикнул Зеленецкий. Я торопливо поменял пустой магазин и снова вскинул винтовку к небу, но истребитель уже проскочил у нас над головой. На такой низкой высоте, что я успел пересчитать переплеты фонаря кабины. Четыре дня назад вот так же шел над горящим эшелоном и расстреливал безоружных женщин и детей другой немецкий самолет. А может быть, вот этот же? Уж больно почерк знакомый… Мне навсегда запомнилась улыбка на лице пилота. Кстати, а почему я сейчас этой гнусной хари не увидел? Кокпит показался пустым… Может быть, он пригнулся? Ладно, хер с ним, тут второй урод на подлете!
Внезапно атакующий «Мессершмитт» резко вильнул в сторону и попытался набрать высоту. Но что-то явно пошло не так – самолет задрал нос, а потом завалился на крыло и рухнул на землю, успев описать в воздухе пару петель, словно падающий с дерева сухой лист.
– Это что такое происходит?! – Я резко приподнялся, оглядываясь по сторонам.
И первое, что увидел, – белое лицо Макса. А второе – красные пятна на его груди. Третье – его глядящие в голубое небо глаза. Небо, с которого к нему спустилась смерть.
– Суки! – скрипнув зубами, прошипел я.
Почему-то взор застлала мутная пелена, а по щекам потекло что-то мокрое. Слезы… Я плачу? Я, который похоронил десятки друзей?
Да, плачу…
… – Игорь, Игорь! Что с тобой? – Кто-то настырно теребил меня за рукав.
Что со мной? Все, блин, в порядке… Я снова на войне… Снова вокруг кровь и грязь… Ноздри щекочет запах пороха и гари…
– Игорь, да очнись ты, мать твою! – Хлесткий удар по морде, да так, что голова качнулась на плечах.
– Ох и крепкая у тебя рука, Марин! – не открывая глаз, сказал я. – Только ты в следующий раз сразу топор бери – чтобы уж наверняка!
– Во! Очухался! – радостно сказал невидимый Мишка. – А мы уж думали, что и ты… того…
– Макс? – Губы с трудом вытолкнули слово. Я открыл глаза и в упор посмотрел на Барского. Товарищ отвернулся.
– Наповал, – сказала Марина. – Пять попаданий… Тебя тоже задело!
– Да? – Я с сомнением прислушался к собственному организму, но кроме привычной тупой ноющей боли в затылке и общей слабости, ничего нового не обнаружил.
– Две пули ногу задели, одна – ребра, – огорошила Марина и немедленно пояснила: – По касательной – штаны порвались, и на гимнастерке дыра. Счастливчик…
Мишка неожиданно заплакал навзрыд и бросился прочь от нас. Только тут я обратил внимание, что сижу на земле, прислонившись спиной к колесу полуторки, а девушка сидит рядом на корточках. Почему-то вокруг было очень тихо – не гудели моторы, не переговаривались люди, ничего не брякало и не звякало.
– Из-за Макса переживает, – проводила его взглядом Марина. – Ты тоже на покойника был похож… Впрочем, ты и сейчас…
– Живой все-таки? – устало спросил подошедший Хуршед. – А то мы подумали…
– Что произошло с самолетами, сержант?
– Они… упали! – криво усмехнулся Альбиков. – Одному ты помог, второму – погранцы…
– Чего? – Я даже привстал, подумав, что ослышался.
– Ты. Сбил. Самолет! – отчетливо сказал сержант. – Он грохнулся чуть дальше по дороге. Мягонько так упал, словно приземлится хотел… Только шасси выпустить забыл… А второй это увидел, начал отворачивать – в него погранцы по команде капитана залпом бахнули. Полста автоматических стволов… упреждение капитан грамотно взял – там фюзеляж как решето, мы уже глянули. А первому летчику ты башку прострелил – две пули в лоб. Аккуратно так, над переносицей ровные дырочки, и крови почти нет…
– Почему я? Мы втроем стреляли!
– Стреляли втроем, но бронебойные только у тебя были, – пожал плечами Хуршед. – А там стекло в кабине толстенное, не какой-нибудь плексиглас, почти настоящая броня. На вот твой трофей, с пилота сняли, и книжка его.
Альбиков положил мне на колени пояс и кобуру из мягкой телячьей кожи, а сверху бросил зольдбух.
– Лейтенант Герхард Баркхорн. Пятьдесят вторая истребительная эскадра, – прочитал я. – Девятнадцатого года парень. Молодой совсем… сука… был… В лоб, говоришь?
– Угу, – кивнул Альбиков. – Две дырки! А между ними расстояние всего в три пальца…
В кобуре оказался экзотический ствол – «беретта» двадцать второго калибра. Пижонский пистолетик… Да и патронов к нему не сыскать.
– Марина, вот тебе подарочек от меня! – Я протянул трофей девушке. – На войне такая штука полезней колье и шубы!
– Полезней чего? – не поняла моего юмора Марина, принимая подарок с легким румянцем на щеках. – Спасибо, Игорь!
– Кроме Макса, еще кого зацепило?
– Нет, – качнул головой Хуршед. – Ты их на себя отвлек, головной одну очередь успел дать, пока не шлепнулся, а второй вообще не стрелял. Ладно, давай грузиться, да поехали. И без того много времени потеряли, а немецкие танки все ближе.
– Рота, к бою!!! – внезапно раздалась зычная команда. – Командиры отделений, ко мне!!!
– Это еще что? – удивилась Марина.
– Догнали, проклятые! – скривился, словно от зубной боли, Хуршед. – Где Мишка? Надо нашего ранбольного в укрытие отнести, а он…
– Я здесь, товарищ сержант! – Подбежавший Барский выглядел… странно он выглядел – уже совершенно сухие глаза слегка прищурены, но между ресниц проскальзывает такое бешенство… Подозреваю, что теперь он не стал бы выговаривать мне за убийство ножом пленного, как четыре дня назад. Война быстро выбила из парня все романтические бредни.
– Эй, что стоите? Немедленно отгоните машину в рощицу! – скомандовал подбежавший капитан Крюков.
Мотор взревел на низкой ноте, но задние колеса крутились напрасно – влажная земля надежно удерживала свою добычу.
– Так, товарищ капитан… Я застрял! – из кабины на подножку вылез молодой пограничник. – Толкнуть бы!
Крюков только рукой махнул, и тут же к грузовику подскочил десяток парней. Хуршед, Марина и Барский едва успели втолкнуть меня в кузов, как мощным рывком полуторку буквально вынесло из промоины. Подпрыгивая на кочках, машина устремилась к спасительной рощице. Сидя на куче рваных брезентовых мешков, рядом с телом убитого друга, я с высоты грузовой платформы быстро осмотрел окрестности.
Погранцов уже не было видно – рассосались по укрытиям. Из пяти полуторок я засек местоположение всего двух – остальные уже успели хорошо замаскировать, да и видимые спешно забрасывали срубленными ветками. Нашей главной ударной мощи – пушечного броневика – тоже нигде не было заметно. В общем, прорвавшихся немцев, если только к нам в гости пришла не вся танковая армия, ждал большой сюрприз.
Мы едва успели въехать в рощицу под сень молодых топольков, как на западном краю большого луга показались черные точки, быстро выросшие до размеров коробочек. Танки. С такого расстояния я не смог их четко идентифицировать, да, впрочем, особенно в типах немецких машин и не разбирался – мог отличить «Тигр» от «Пантеры» и слышал, что до них были «единички», «двойки», «тройки» и «четверки». Кто конкретно пришел сейчас по нашу душу? Что-то явно небольшое и с маленьким калибром. В количестве трех штук. За ними, совсем на грани видимости, двигалось еще что-то угловатое.
– Бегом из кузова! – прошипел подскочивший к полуторке пограничник с сержантской «пилой» на петлицах. – Замаскировать вас мы уже не успеваем!
Я «бегом», то есть с максимальной для болезного скоростью беременной черепахи, перевалился через борт и неловко плюхнулся рядом. Сержант схватил меня за руку и силком поволок куда-то вдоль опушки рощи, стараясь, чтобы наш маневр прикрывался чахлыми кустами. Наконец мы плюхнулись в неглубокий овражек, по дну которого протекал ручеек. Здесь уже сидели Барский и Альбиков. Рядом – четыре пограничника во главе с капитаном.
– Ну, чего там? – отдуваясь после «бега», спросил я.
– Три танка, две первых модели и одна вторая. Два полугусеничных бронетранспортера. Пяток мотоциклов с колясками. И еще «что-то» с антеннами на восьми колесиках, – не оборачиваясь и не отрываясь от бинокля, «доложил» Крюков.
– Функваген! – ляпнул я.
– Чего? – все-таки обернулся капитан.
– Машина с радиостанцией. Я такую пару дней назад видел. Сопровождала командира кампфгруппы. Цельного полковника.
– Ты думаешь, что здесь тоже может быть кто-то из старших офицеров? – Снова приник к биноклю Крюков, как будто собираясь непременно этих офицеров разглядеть и пересчитать.
– Откуда мне знать? – удивился я. – Чисто логически – что им тут делать? Могу предположить, что если они взяли с собой специальную радийную машину, то готовились выйти за пределы действия штатных бортовых станций.
– Дальняя разведка… – пробормотал Хуршед. – Это радует – основные силы могут быть довольно далеко.
– Передай нашему танкисту – пусть работает только после прохождения немцами ориентира «два»! – повернулся к одному из своих подчиненных капитан. – Запомни: ориентир «два», а не «один», как мы планировали первоначально. Немцев значительно меньше, чем рассчитывали.
Пограничник кивнул и, согнувшись, резво ускакал куда-то на фланг, искусно прикрываясь складками местности.
Немцы тем временем проехали еще метров триста и встали прямо на дороге. Или сбитый самолет заметили или грузовик, который не успели замаскировать. Сейчас они вышли из длинной тени и хорошо освещались солнцем, практически коснувшимся западной кромки леса. Я отчетливо, без всякой оптики, увидел, как из люка головной машины торчит голова танкиста в пилотке и больших наушниках. Немец вертел башкой во все стороны, прикладывая к глазам бинокль.
– Снять его? – негромко спросил командира один из погранцов, прикладываясь к снайперской «мосинке».
– Рано, – тоже негромко ответил капитан. – Он нас все равно не видит. Пусть даст отмашку на продолжение движения.
Немец сделал, видимо, какие-то выводы – башня его танка развернулась в нашем направлении. Громко протрещала очередь. Ого! Похоже, что у него там автоматическая пушка стоит. Впрочем, калибр у нее явно небольшой – размеры дула не впечатляют. Миллиметров двадцать от силы. Впрочем, нам и этого хватит – мы ведь броней не защищены. Вот только куда он палит?
– Грузовик наш последний засек и обрабатывает его, – обронил капитан. – А еще надеется, что, если здесь кто-то есть, вызвать ответный огонь. А мы пока промолчим…
Танк дал еще одну очередь из пушки. Потом из-за «узкой и сутулой спины» головного вперед выехал танчик поменьше. Свернув на поле перед рощей, танкетка пропылила мимо нашей позиции к брошенному грузовику. Подъехав к несчастной полуторке на сто метров, немцы открыли огонь из башенного пулемета. Я со своего места не видел обстреливаемую машину, но представлял, сколько дыр в ней понаделали. Блин, так там же тело Макса Зеленецкого! Я растерянно оглянулся на Хуршеда.
– Спокойно, Игорь, спокойно! Вынесли мы тело твоего друга, не дергайся! – словно прочитав мои мысли, сказал сержант. – Пусть пуляют.
Внезапно весь немецкий разведотряд пришел в движение – танкетка осталась прикрывать фланг, а оба стоящих на дороге танка медленно тронулись с места, их торопливо догоняли стоящие до того в отдалении бронетранспортеры. Несколько мотоциклов вынеслись вперед, но тут же сбросили скорость. На этот раз гансы попались «правильные» – на каждой коляске стоял пулемет. Было видно, что немцы продолжают напряженно всматриваться в рощицу, опасаясь внезапного огневого налета. И как выяснилось через мгновение, опасались совершенно справедливо!
Пограничники выстрелили настолько дружно, словно по команде «Пли!». Их слитный залп перекрыл громкий и звонкий звук, уже знакомый мне по недавним событиям – ударила «сорокапятка» нашего броневика. Мотоциклистов словно смело с полотна, на бортах бронетранспортеров блеснули искры рикошетов, а головной танк украсился яркой вспышкой от попадания.
Пограничники, расстреляв «байкеров», сосредоточили огонь на бэтээрах. Я вспомнил, что броня у этого чуда технической мысли толщиной не впечатляла – она была скорее противоосколочной, чем противопульной. Немного мог выручить наклон броневых листов – остановить обычную пулю на самом пределе эффективной стрельбы. Но не сейчас – с дистанции в двести метров да бронебойными патронами наши ребята методично превращали бронетранспортеры в дуршлаг.
Впрочем, отдаю должное выучке немецких разведчиков – танкетки успели открыть ответный огонь. Однако не дремал и Стерх – снова раздался звонкий выстрел «сорокапятки», и стоящая на дороге «единичка» мгновенно загорелась, как стог сухого сена от поднесенного факела. Из расстреливаемого почти в упор бэтээра выскочили три или четыре пехотинца, но тут же и упали, не успев даже отпрыгнуть на обочину.
Охранявшая фланг танкетка резко сдала назад, перевалила через полотно дороги и исчезла с наших глаз, скрытая невысокой насыпью.
– Далеко не уйдет, – прокомментировал действия танкистов Крюков. – С той стороны шоссе – заболоченный лужок. А нам пора прекращать пустой расход боеприпасов. – И, приподнявшись над краем овражка, капитан громко закричал: – Рота! Прекратить огонь!
Действительно, живых врагов в зоне видимости уже не было. Два танка, хоть и маленьких, но «совсем как настоящих», пять мотоциклов, два бронетранспортера и небольшой броневичок с антеннами наши пограничники расстреляли за какие-то двадцать-тридцать секунд – я даже не успел ни разу выстрелить!
– Ваня! Метнись к Стерху и передай, чтобы выдвинулся и добил танк противника! – скомандовал Крюков своему подчиненному.
Боец только и успел, что кивнуть и немного привстать, как с левого фланга нашей позиции выметнулось нечто, показавшееся мне в первый момент лохматым чудовищем, гигантским кабаном. Стряхивая с себя клочья шкуры, «кабан» рванулся к дороге.
– Молодец, сам догадался, – одобрительно произнес Крюков, и я только сейчас сообразил, что «чудовище» – густо увешанный для маскировки срезанными ветками «БА-10».
Наш колесный полутанк, так лихо выбивший половину противостоящей нам вражеской бронетехники, бросился в погоню за единственным уцелевшим. Взревев движком, Стерх выбрался на дорогу, и тут же башня броневика начала вращаться, ловя в прицел немецкий танк. Выстрел! Вероятно, мимо – башня продолжила движение. Второй выстрел! Из-за насыпи показался столб черного дыма. Попал?
Из броневика ловко вылез сержант, стянул с головы танкошлем и помахал им над головой.
– Кажись все? – спросил я, делая попытку подняться.
– Сиди! – одернул меня Альбиков. – Жди команду!
– Ваня! Проверь! – негромко сказал Крюков.
Боец быстро вылез из овражка, взял на изготовку «СВТ» и быстрым шагом двинулся к дороге. Метров через двадцать он махнул рукой, и к нему присоединилось еще несколько погранцов. Редкой цепью парни приблизились к разгромленной колонне. Щелкнуло несколько выстрелов – контроль. Затем кто-то из пограничников высоко поднял над головой винтовку.
– Чисто, – произнес капитан. – Пошли!
Сначала из рощицы вышли стрелки, за ними пулеметчики, и только потом взревели моторы спрятанных грузовиков.
– Потерь нет! – доложил капитану подбежавший сержант. – Двое легко раненных. Да у крайнего грузовика кузов полностью расковыряли. Но движок и бак не задели – он может ехать.
– Собрать оружие и документы! – скомандовал Крюков. – Приготовиться к движению! Мы и так сильно задержались.
«Во дает погранец!» – мысленно восхитился я. Без потерь в считаные секунды полностью уничтожили немецкий разведотряд, а туда должны самых крутых и безбашенных солдат набирать, и еще о задержке переживает! Гвозди бы делать из этих людей!
Я мимоходом оглядел немецкие бронетранспортеры – удивительно, но если корпуса напоминали дуршлаг, то на покатых капотах ни одной дырочки. Даже передние колеса совершенно целые, не спущенные.
– А чего с трофейной техникой делать? – вроде как вполголоса, себе под нос, буркнул я. – Надо бы проверить – вдруг они на ходу?
Капитан Крюков окинул задумчивым взглядом сначала меня (опять этот пионер лезет поперек батьки!), а потом стоящую на дороге бронетехнику. Но решение принял быстро:
– Ваня, осмотреть технику! Если какая заведется – возьмем с собой.
Пока наши грузовики выстраивались в колонну, сначала один, а за ним и второй БТР взревели двигателями и тронулись с места. К Крюкову подбежал сержант:
– Два броневика на ходу, вот только в крайнем… Тот, который на восьми колесах и с антеннами…
– Что? – заинтересованно повернулся капитан. – Что там, Ваня, не томи?!
– Все, кто внутри был, – готовы, бумаги там какие-то разбросаны, блокноты, и рация работает! – выдохнул боец. – Я немецкий слабо знаю, но понял, что их кто-то настойчиво вызывает.
– Ну и чего? – пожал плечами капитан. – Я тоже по-немецки с трудом… И, насколько знаю, в нашей роте знатоков нет. Этот… функваген на ходу?
Ваня отрицательно мотнул головой.
– Если не завелся, то рацию разбить, а содержимое – сжечь! – твердо сказал капитан. – Не забудь только все бумаги оттуда забрать, вдруг шифры какие попадутся. Времени у нас мало, а то бы рацию сняли!
Последняя фраза, словно в оправдание, явно предназначалась Хуршеду, который все это время молча стоял рядом.
– Вот он по-немецки лучше немцев шпрехает! – внезапно произнес Альбиков, несильно толкая меня в спину. – Пусть послушает, что они там говорят, и в бумаги глянет, пара минут роли не играет. Тем более что не все трофеи еще собрали.
Крюков снова задумчиво посмотрел на меня и медленно кивнул:
– Иди, глянь. Только пулей!
Я сорвался было с места, но через пять шагов ноги подкосились, и дальнейшее движение пришлось осуществлять при помощи Барского. Доковыляв до радиомашины, имеющей габариты чуть больше «газельки», я осторожно заглянул в распахнутый люк с двустворчатыми дверками и оглядел внутренности броневичка. Под потолком светилась тусклая лампочка, а на причудливой приборной панели – несколько шкал. Ох, ну и кровищи тут! Труп водителя уже убрали, видимо, когда проверяли мотор, а радист так и лежал, зажатый между сиденьем и своим рабочим местом – небольшой кожаной сидушкой с низкой спинкой. Из прикрытого металлической сеткой динамика действительно доносились отчетливые слова на немецком:
– Везель! Везель! Ответь Моделю! Что там, черт подери, у вас стряслось? Курт, свинская собака, ты оглох?
Я осторожно, чтобы не испачкаться, влез в «салон», неловко присел на сиденье, отпихнув ногу мертвого радиста, пошарил глазами вокруг, нашел манипулятор рации и поднес его к губам.
– Модель, здесь Везель! – щелкнув тангентой, произнес я в микрофон, надеясь, что эфирные волны в достаточной степени исказят голос. – Непредвиденная задержка – у Бауэра заглох движок.
– Какого, к черту, бауэра? – злобно отозвался невидимый собеседник. – Я тебя уже две минуты вызываю! Ты выходил, чтобы помочь этому сукиному сыну завести двигатель?
– Нет, я по нужде выходил, – отвечаю с усмешкой. – Раз все равно стоим, то грех ноги не размять!
– Так что там у вас с обнаруженным грузовиком? – донеслось из динамика. – Старый интересуется, продолжать ли нам движение.
– Нормально с грузовиком – русские его бросили. Вокруг никого. Передай… Старому, что мы сейчас тоже тронемся. Только еще раз все проверим. Вы… далеко?
Рация молчала добрых полминуты, за которые я успел облиться горячим потом: неужели наш подлог раскрыт? Ведь я совершенно не знал, как регламентируются в вермахте переговоры по радио.
– Прошли отметку «семь»! – Собеседник, наверное, сверялся с картой и местностью. – Вы так и стоите на «девятке»?
Я торопливо осмотрелся в поисках карты – ни на узком столике вдоль приборной панели, ни на полу ничего похожего не было. Так вот же она – засунута под планочный держатель у самого потолка. Так… А какой лист склейки смотреть? Вероятно, тот, который в данный момент смотрит на меня. Вот дорога, вот на ней какие-то карандашные пометки. Точки и возле них цифры. Ну и где мы сейчас, что именно немцы в качестве ориентиров взяли? Мосты, перекрестки, отдельно стоящие деревья? Отметка «девять» – последняя запись на карте. В прямом и переносном смысле… Точка поставлена возле значка, обозначающего рощу. Ту самую, в которой мы засаду устроили? Вполне может быть! А где отметка «семь»? Не так далеко! Судя по масштабу карты, до нее километров… семь-восемь. Блин, так немцы совсем рядом!!!
Выскакиваю из функвагена, едва не сшибив на землю Мишку. Оказывается, что Крюков с Альбиковым уже подошли поближе и стоят совсем рядом.
– Товарищ капитан! Немцы неподалеку – в семи километрах!
– Много их? – немедленно отреагировал Крюков.
– Хрен знает! – усмехнулся я. – Но спрашивают, продолжать ли движение? Я им сказал, что мы все здесь проверяем – можно время потянуть.
– Вот и тяни! Придумай что-нибудь! Нам пять минут надо. И командованию доложить не мешает – немцы по нашим тылам целыми батальонами шастают.
С этими словами пограничник торопливо зашагал в голову нашей колонны.
Придумай… Что может остановить неизвестного мне Старого? Сообщение о сопротивлении? А если ему втемяшится прийти на помощь разведчикам? Впрочем, есть одна идейка… Залезаю обратно в остро пахнущее кровью нутро броневика.
– Модель, Модель, ответь Везелю!
– Модель на связи! – немедленно откликнулся тот же голос. – Что у вас там еще стряслось, Курт?
– Наткнулись на хорошо подготовленную, усиленную артиллерией оборону русских! Ведем бой! Есть потери!
– Вас понял, Везель! – донеслось из динамика. И немного погодя: – Оберсту это не понравится!
Ага, значит, упомянутый Старый пребывает в звании оберста. Что это может означать? Что нам на пятки наступает крупное немецкое соединение, раз командует им цельный полковник? Помнится, что убиенный мной оберст Ангерн являлся командиром кампфгруппы танковой дивизии. А что туда входило? Минимум танковый батальон и полк мотоциклистов – именно такими силами был захвачен Острог. Могут аналогичные силы быть и здесь? Пару дней назад 11-ю танковую дивизию зажали где-то в лесах. Значит, фронт под Ровно прорвало другое соединение, и теперь их разведка, пользуясь тем же тактическим приемом, наступает нам на пятки. А я так и не глянул, что это за часть! Надо в зольдбух Курта заглянуть. Стараясь не перемазаться в крови, я наклонился к телу и достал из нагрудного кармана радиста солдатскую книжку. Ага, фельдфебель Курт Новински, 13-я танковая дивизия. Блин, сколько у немцев этих дивизий? Ладно, что их считать – все здесь останутся!
Пока фашисты думали, что делать, я начал торопливо сгребать все разбросанные по «салону» броневика бумаги – в основном листочки из блокнота, сами блокноты, в количестве аж трех штук, какие-то книги в твердых обложках, похожие на справочники. Собрав все в стопку, положил сверху карту. Готов покинуть машину. Надо бы аппаратуру разбить и машину поджечь, только… понять бы, что решит немецкий командир. Ну, чего молчите, фрицы? Ускорим им процесс мышления… Я несколько раз нажал тангенту манипулятора:
– Модель, Модель, ответь Везелю!
– Модель на связи!
– Где вы там?
– Старый приказал в боевые порядки разворачиваться. Полчаса продержитесь?
– Напролом не лезьте! Из-под обстрела мы вышли. Немедленная помощь нам не требуется!
– Понял тебя, Курт… Где вы напоролись на русских?
– Засада в трех километрах восточнее отметки «девять».
– Понял тебя, Везель! Будем минут через сорок, попроси обер-лейтенанта послать один экипаж на «восьмерку» – встретить нас.
– Сделаю!
– Курт, что с тобой? – внезапно спросил Модель. – Как-то ты… не так говоришь…
Ага, все-таки прочухал, урод. Значит, пора валить!
– Модель, не слышу тебя! Не слы… … бя…
Все! Бросаю манипулятор, подхватываю стопку бумаг и выбираюсь из функвагена. От головы колонны подбегает капитан, бросая на ходу:
– Ну, что там? Когда ждать немцев?
– Полчаса у нас есть.
– Тогда ноги в руки, и айда! Командование я известил, оборону подготовят. Ваня! Жги эту восьмиколесную телегу к ебеням!
Глава 7
Грузовики снова выстроились в колонну и покатили на восток. И до темноты гнали, пользуясь относительным спокойствием. Уже в сумерках наткнулись на подготавливаемую оборонительную позицию. Нас даже обстреляли сгоряча, приняв за фрицев, – немудрено, в колонне шли трофейные бэтээры. К счастью, быстро разобрались – потерь не было. Насколько я смог разглядеть, оборона подготавливалась довольно грамотно – противотанковые пушки на флангах, там же отсечные позиции станковых пулеметов. Надеюсь, что фашистам такой «теплый» прием не понравится.
У самого Житомира мы стали свидетелями бомбардировки: десяток двухмоторных самолетов, пролетев на приличной высоте, сбросил свой груз куда-то на центр города. Там сразу что-то хорошо загорелось, к небу поднялся жирный столб дыма. Из-за этого или следуя первоначальному плану, колонна, проехав предместье, свернула в сторону, огибая город по дуге. Остановились уже в сумерках, въехав через железные кованые ворота во двор старинного трехэтажного дома, окруженного кучей одноэтажных пристроек, явно возведенных в более поздние времена, чем главный корпус. После команды спешиться погранцы построились и, печатая шаг, скрылись в лабиринте домиков. Пленных увели под конвоем, раненых унесли выскочившие откуда-то, как чертики из табакерки, молодые парни в грязноватых белых халатах. Машины с «макулатурой» и телами павших уехали на задний двор. За ними укатили броневики – наш и трофейные. А меня с Мариной и Мишкой поманил за собой Альбиков.
У центрального крыльца особняка стояли часовые с автоматическими винтовками. Хуршед остановился возле них, достав целую стопку каких-то бумаг. Пока бойцы проверяли его пропуска, я неторопливо огляделся. Несмотря на довольно поздний час, через двор постоянно пробегали красноармейцы и командиры. Присмотревшись, я заметил возле окружавшей дом ограды несколько пулеметных гнезд, обложенных мешками с песком и укрытых рваными масксетями. В гнездах стояли как станкачи, так и простые ручники. ПВО особо охраняемого объекта была представлена двумя счетверенными «максимами». Рядом, накрытые грубо сколоченными дощатыми щитами, стояло несколько легковушек и небольшой броневичок – уже знакомый мне «БА-20». Щиты, видимо, должны изображать сарайчики. Явно тут какой-то крупный штаб. Но… кто же так бездарно его разместил? В отдельном, наверняка отлично просматривающемся с воздуха строении. Маскируй машины и огневые точки, не маскируй – один хрен. Непуганый народ…
Наконец Альбиков разобрался с пропусками, и мы вошли в подъезд. За высокими дверями с большими зеркальными стеклами нам открылся помпезный холл, почти сплошь украшенный потертой позолоченной лепниной. Здесь нас встретил новый парный пост, на этот раз возглавляемый командиром, украшенным повязкой дежурного. Теперь пропуска проверяли более тщательно, потребовав документы, удостоверяющие личность. Впрочем, дежурного вполне удовлетворили предъявленные комсомольские билеты. Покосившись на мою порванную форму, висевший на поясе «Парабеллум», трофейную винтовку Барского, командир взял трубку стоящего в закутке полевого телефона. Через пять минут откуда-то вынырнул пожилой дядька с одинокой шпалой на черных петлицах, представившийся комендантом. Внимательно оглядев каждого из нас добрыми усталыми глазами, капитан отправил сержанта на второй этаж, махнув в сторону ведущей наверх лестницы, а нас пригласил следовать за собой. Причем отправились мы почему-то в подвал – комендант толкнул неприметную дверь в темном углу холла. Спустившись на два пролета, мы наткнулись на очередной пост – на неширокой лестничной площадке кемарил стоя, облокотившись на винтовку с примкнутым штыком, немолодой красноармеец, закрывая своей спиной узкую дверь.
– Опять на посту дрыхнешь, Охрименко! – беззлобно толкнул бойца капитан. И добавил, скорее по привычке: – Два наряда!
– Есть, два наряда! – хриплым со сна голосом отозвался Охрименко. И спросил, кивнув на нас: – Новые постояльцы?
– Не помнишь, в женской светелке свободные койки есть? – проигнорировав риторический вопрос подчиненного, сказал капитан.
– Даже две, – равнодушно ответил Охрименко, открывая дверь, за которой виднелся слабо освещенный длинный коридор. – Машку с Женькой утром в штаб фронта отправили.
– Не Машку с Женькой, а сержантов Букину и Яковлеву! – строго поправил красноармейца комендант. – Еще раз услышу, как ты телефонисток проблядушками называешь, – сгною в нарядах!
– Ой да ладно, Фома Лукич, а то вы не знаете, куда они по ночам бегают, – вздохнул Охрименко, пропуская нас на охраняемую территорию.
Марина с Мишкой пребывали от услышанного разговора в легкой задумчивости. Пошатнулись все их представления о царящей в рядах доблестной Красной армии дисциплине и субординации. При том, что сами дети комсостава и должны знать всю армейскую подноготную.
Капитан, проведя нас по коридорчику, указал на третью дверь справа:
– Здесь санузел. Можно оправиться и умыться.
– А… – попытался что-то сказать Мишка.
– Потом! – отрезал капитан. – Потом сходите сюда. Если приспичит… Пошли дальше.
Через тридцать шагов Фома Лукич остановился и ткнул пальцем в Марину:
– Тебе сюда. Бери любую свободную койку. Я заходить не буду, а то с перепугу засветят в лоб чем тяжелым…
– Кто-то к ним ночью ломился? – догадался я.
– Были прецеденты, да… – кивнул комендант. – Так что, милая, ты сама размещайся, а мы с молодыми людьми дальше пойдем.
Дверь в женскую комнату украшал обрывок листа бумаги с неразборчивым карандашным рисунком и подписью «Стучать!». Марина с опаской подошла и постучала. Из «светелки» донеслось невнятное бормотание. Не дожидаясь, пока девушка наладит контакт с будущими соседками, Фома Лукич повлек меня с Мишкой дальше по коридору. Дверь «мужской спальни» он, не стесняясь, открыл ногой. В тусклом свете десятисвечовой лампочки под неожиданно высоким потолком я увидел вытянутую метров на десять, но при этом узкую комнату. Вдоль стен стояли застеленные серыми солдатскими одеялами железные койки, большая часть которых пустовала. Только у дальней торцевой стены спали, не раздеваясь, два человека. Причем один из них – в гражданской одежде.
– Вот эти с краю свободны, – сказал капитан. – Занимайте. Белья, извините, нет. Где оправляться, я показал… Что еще?.. – Комендант задумчиво почесал подбородок. – Вроде все… Вопросы?
– А где пожрать можно? – спросил я, поскольку в животе с самого утра пустовало.
– В столовой, – почему-то грустно вздохнул Фома Лукич. – До утра дотерпите?
Я вопросительно посмотрел на Мишку. Барский кивнул, но глаза у него были, как у студента за три дня до стипухи.
– Понятно… Очень голодные? – участливо уточнил комендант. – Ладно, сейчас кого-нибудь пришлю с… угощением. Меня попросили вас обиходить. Сказали, что вы настоящие герои, немцев целую кучу набили… Правда?
– Было дело! – Мишка гордо расправил плечи.
– Может, вам медицинская помощь нужна? – Капитан покосился на дырки на моих штанах.
– Спасибо, Фома Лукич, не нужна! Пуля мимо прошла, слегка задев… А вот иголка с ниткой пригодились бы.
– Ладно, ребятушки, отдыхайте, – кивнул командир. – Не шумите только, люди спят! А я все организую.
Дождавшись, пока за добрым дяденькой закроется дверь, я немедленно рухнул на ближайшую койку и вытянул ноги. Причем винтовку из рук так и не выпустил. Мишка последовал моему примеру, зачем-то проверив перед этим упругость панцирной сетки. Что интересно, спать мне не хотелось совершенно, видимо выспался днем. А вот просто полежать на койке в полной безопасности, зная, что над тобой несколько метров земли и камней, – дорогого стоит!
Только минут через двадцать я нашел в себе силы встать. Аккуратно прислонил к стене «АВС», снял пояс с пистолетом и глянул на Барского. Мишка, набегавшийся за день, уже беззаботно дрых, крепко сжимая в руках «Маузер». Не став беспокоить товарища, я, придерживаясь за стенку, поплелся в санузел. Туалетная комната на поверку оказалась обычным сортиром, с полудесятком стандартных «очков» в бетонном полу и длинным жестяным корытом, над которым висело несколько рукомойников. Заполнять их, видимо, полагалось из стоявшего в углу бачка с водой, на краю которого висел ковшик. Никаких сливных приспособлений, туалетной бумаги, полотенец и прочих благ цивилизации. Справив малую нужду, я снял свою щегольскую гимнастерку, повесил ее на крючок возле двери и долго полоскался затхлой водой, три раза наполняя рукомойник из бачка. Вытеревшись полой нательной рубахи, почувствовал себе вполне сносно. Вот бы еще пожрать… Где там обещанное добрым комендантом «угощение»? Забыл, наверное, про нас – добрых полчаса уже прошло!
Однако, вернувшись в спальный отсек, я застал там молодого прыщавого красноармейца в мешковатой форме и развязавшихся обмотках. Солдатик держал в руках чайник и объемистый бумажный кулек. На лице доблестного воина застыло выражение глубокой растерянности – ему явно приказали отдать нам гостинцы прямо в руки, а он наткнулся на всего одного «адресата посылки», причем спящего. И теперь не понимал, что ему делать. Я буквально спас служивого от закипания мозга, решительно отобрав у него чайник и кулек. Одарив меня счастливой улыбкой, красноармеец беззвучно испарился.
Я поставил чайник, оказавшийся горячим, прямо на пол, а кулек развернул на своей кровати. В нем оказалось полбуханки ржаного хлеба, две небольших, граммов по триста, банки рыбных консервов, кусок пожелтевшего сала – совсем крохотный, не более ста граммов, и две жестяных солдатских кружки, в которых были вложены отдельные маленькие кульки. В одной оказались шоколадные конфеты с незнакомым мне названием «Летний день», в другой – колотый сахар и чай. В чайнике предсказуемо плескался кипяток. Ну, в общем, нормальный перекус на сон грядущий, не поскупился комендант. Причем сало, скорее всего, он от себя лично добавил, в качестве премии молодым (и голодным!) героям.
Растолкав сладко спавшего Барского, отправляю его умываться и оправляться, а сам приступаю к сервировке «поляны». К моменту возвращения товарища на куске оберточной бумаги, изображающем дастархан, стоят открытые банки консервов, лежит нарезанный хлеб и сало, дымятся кружки с чаем. Первую «перемену блюд» мы сожрали в считаные мгновения, я даже не понял, что за рыба была в банках, а затем, заморив червячка, неторопливо приступили к десерту – шоколадным конфетам, оказавшимся похожими на «Мишку на Севере», запивая их успевшим остыть сладким чаем.
К окончанию трапезы Барский, откинувшись спиной на холодную стену, снова принялся клевать носом. Я едва успел вынуть у него из руки опустевшую кружку, а друг уже безмятежно дрых, сползая по стенке все ниже и ниже. Убираю с койки «скатерть» с крошками и пустой тарой и пристраиваю Мишу поудобнее.
Мне совершенно не хочется спать, поэтому, пересев на соседнюю кровать, снимаю сапоги, развешиваю портянки для просушки вокруг голенища, поудобнее усаживаюсь, подсунув под поясницу тощую казенную подушку, и завариваю себе еще кружечку чая. Кипяточек уже совсем остыл, заварка долго плавает по поверхности воды, но я никуда не тороплюсь, терпеливо жду, шевеля пальцами босых ног, и скрученные чайные листочки все-таки сдаются – постепенно идут на дно. Последнюю конфету долго гоняю во рту, рассасывая как карамельку, – с непривычки она кажется необыкновенно, просто сказочно вкусной.
Но до конца насладиться нежданной эйфорией я не успел – в дверь постучали. Вернее, не постучали, а как-то… поскребли. Я как был босиком соскочил с койки и прошлепал к входу в «спальню». В коридоре стояла молодая, но очень пухлая, если не сказать, откровенно толстая девушка, в сером рабочем халатике и белой косынке.
– Меня Фома Лукич прислал. Сказал, вам помощь нужна, – произнесла девушка и так густо покраснела, что я даже немного испугался: такой прилив крови к голове при ее полноте – верный путь к апоплексическому удару.
– Смотря какая помощь, – осторожно ответил я. Крайне сомнительно, что комендант штаба советской воинской части пришлет комсомольцам девушку для… гм… телесных утех, но… хрен его знает, какую помощь тут принято оказывать юным героям!
– Так зашить вам надо, – толстушка показала пальцем на прорехи на моем бедре.
– А, ты вон чего! – с облегчением выдохнул я и начал снимать штаны.
Только секунд через пять, услышав какой-то полустон-полувсхлип, я сообразил – не нужно было этого делать. В смысле, снимать нужно, но не при девушке. Она при виде моих кальсон (подарок доброй Гавриловны) резко сменила цвет лица с красного на белый и чуть не хлопнулась в обморок от перепада кровяного давления. Впрочем, стыдливо прикрываться ладошками я не стал. Спокойно закончил процедуру раздевания и вручил девушке штаны и гимнастерку.
– Когда будет готово? – строго спросил я.
– К утру! – пискнула толстушка.
– Чего так долго? – удивился я. – Тут всей работы минут на двадцать!
– А постирать? А погладить? – Девушка искренне удивилась незнанию таких элементарных вещей.
– Ну, если так, – киваю покладисто. – Только чтобы ровно в шесть утра была здесь! А то вдруг завтра в бой, а я… в исподнем.
– Конечно! – обрадованно согласилась толстушка, резко повернулась, чуть не зацепив меня своей широкой… кормой, и быстро удалилась вдаль по коридору.
А я прикрыл дверь и снова с удобством устроился на койке, закинув босые ноги на невысокую кроватную спинку. Пришла ленивая мысль, что неплохо бы закурить. Но как пришла, так и ушла – за эти несколько дней в чужом теле и чужом времени я, дымивший, как паровоз, по две-три пачки в сутки, совершенно забыл о сигаретах. И выпить не тянуло – а ведь там, в далеком-предалеком будущем, порой и заснуть не мог без соточки коньяку. Оправдывался перед собой, что снимаю стресс от постоянной нервотрепки на работе и так… по жизни. Здесь тоже хватало стрессовых ситуаций, но молодой организм успешно справлялся с нагрузкой без допинга. И не только с нервами – после таких тяжелых контузий я бы «там» пластом пару месяцев лежал, а нынче спокойно хожу, хоть и с посторонней помощью, и временами даже бегаю, словно молодой лось в сезон гона.
Внезапно один из наших соседей резко сел на койке, покрутил головой и уставился на меня мутными глазами. Немолодой мужчина в военной форме, на черных петлицах – невиданный мною доселе ромбик. Черт бы побрал эту геометрию! К «кубарям», «шпалам» и «треугольничкам» я уже привык, научился по ним определять звание. А вот что означает «ромбик»? Да еще в сочетании с большими красными звездами на рукавах гимнастерки.
– Сейчас вечер или ночь? – хриплым со сна голосом поинтересовался военный.
– Поздний вечер, – ответил я. – Часов одиннадцать.
Мужик снова покрутил головой, с натугой встал, прошелся по «спальне», мельком глянув на своего соседа в «гражданке» и Мишку, подошел ко мне и спросил:
– Курево есть?
– Нет! – Я сел на койке. – Не курю!
– А выпить? – продолжил опрос «по списку» военный.
– Только вода, – я приподнял с пола чайник. – Закуски тоже не осталось.
– Это что же, в армию начали пионеров брать? – Похоже, что мужик только сейчас рассмотрел, с кем разговаривает.
– Да мы… пока не в армии. – Я пожал плечами: – Комсомольцы-добровольцы…
– Как зовут? – строго сдвинув брови, спросил военный.
– Игорь Глейман! – Я встал и вытянулся по стойке «смирно», хоть эта поза выглядела в белье смешно.
– Глейман… – Мужик почесал заросший щетиной подбородок. – Ты не родственник майора Петра Глеймана?
– Сын! – расправив плечи, ответил я. – Только он подполковник уже.
– Ага, ага… – кивнул военный, явно думая о чем-то своем. – Знал я твоего батьку… – Через несколько секунд, словно очнувшись, он протянул мне руку: – Бригадный комиссар Жиленков. Георгий Николаевич.
Мы обменялись рукопожатием. Комиссар, казалось, сразу потерял ко мне всякий интерес – вернулся к своей койке, но ложиться не стал. Задумчиво постояв минуту, надел ремень с кобурой и портупеей, пригладил рукой волосы, подхватил фуражку и решительно вышел из комнаты, что-то бурча под нос. А я опять прилег, мучительно пытаясь вспомнить, откуда мне известна фамилия нового знакомого. Причем слышал я ее довольно давно – лет двадцать назад по «внутренним часам» и в каком-то малоприятном контексте. В сочетании с одиозной фамилией… Власова! Точно! В девяностые годы, когда стало модно печатать в разных желтых листках статьи, разоблачающие преступления «кровавого сталинского режима», мне попалась газетенка, где пытались реабилитировать «генералов-предателей», активно сотрудничавших с немцами, – и именно там я видел упоминание об одном из создателей Русской освободительной армии, той самой пресловутой РОА, Георгии Жиленкове.
Вот, блин, и что мне делать? Пойти стукнуть на него «куда надо»? Так он ПОКА ничего предосудительного не совершил, наверняка уважаемый человек – цельный бригадный комиссар. Придушить втихаря, когда вернется? Фи, Игорь, это не наш метод! А ведь его будущий подельник тоже где-то поблизости «геройствует». С ним-то как поступить? Проблема…
Измученный этими мыслями, я завернулся в одеяло, положил голову на тощую подушку, пригрелся и незаметно заснул. В этот раз мне ничего не приснилось.
