Основное впечатление: он привлекает к себе. В нем не было ничего от бюрократического штампа. Часто он заставлял себя принимать облик официального лица, министра и бюрократа, но долго быть в этой роли органически не мог: неожиданно прорывался обыкновенный человек, даже обыватель, со всем теплом и непосредственностью человеческой обыкновенности. И это привлекало в нем необычайно.

Все в нем было двойственно. Начиная с внешности: огромный рост, исполинская фигура, а пожатие руки вялое, бескостное, как будто ваты коснулся. Железо и вата в одном человеке. При этом – страстность натуры, горячего, почти истерического темперамента. Разговаривая с журналистами, вначале он твердо помнил, что надо быть осторожным, взвешивать каждое слово, но стоило собеседнику слегка разжечь его, вызвать волнение – и сразу бурным потоком выливалось его подлинное чувство.

Разговор о государе. Витте сдержан, величествен.

– Воля государя для меня священна. Я прежде всего верноподданный. Что мне прикажет мой император, я исполню беспрекословно.

Спрашиваешь как бы вскользь об Александре Третьем. Последнего Витте искренно любил. О нем он может говорить часами.

Упоминаешь опять об Николае Втором. Витте вскакивает, бросается к огромному портрету и начинает тыкать в него пальцем.

– Он… византиец, слову верить нельзя. Обласкает, зачарует, так знай, вечером шелковый шнурок получишь. В лодке, если буря, выбросит всех, чтобы спасти себя.

В тоне его звучит почти ненависть. Сразу опомнится и тут же добавит:

– Так говорят о нем, я этого не думаю. Конечно, он сложный человек, но не забудьте: это один из самых воспитанных людей. Такого воспитанного человека я в жизни не видел.

Витте искренне любил Александра III и чтил его память, мог говорить о нем часами, горячо, с увлечением.

По какому-то поводу он настойчиво советовал мне познакомиться с председателем Государственного совета Акимовым. Советовал поговорить с ним о П. А. Столыпине. Дал мне руководящие указания, написал Акимову рекомендательное письмо. Этой встрече он, видимо, придавал значение, слегка намекал, что оказывает мне одолжение.

– Благороднейший человек! Честнейший. Больше всего любит правду. Большой юрист. Для вас это знакомство – клад.

Через три дня я дал Витте отчет о встрече. Акимов произвел впечатление среднего бюрократа, квадратного, грубовато-узкого. Ни тени государственной мысли, ни проблеска больших идей.

– Что же я вам говорил! – заливается Витте радостным фальцетом. – Ничтожнейший человек. Мелочь первостатейная. Так скажу: в Архангельской губернии, где средним губернатором мог бы быть Столыпин, там у него в Холмогорах выездным председателем окружного суда мог бы быть Акимов. И не больше. Цена обоим – два ломаных гроша…

Витте говорил красочным языком, любил вставлять народные выражения. Характерно, что, увлекаясь, начинал говорить неправильно. «Они гуляють», «они делають» и т. д. «Российское государство, она никогда не допустит».

В то же время, слегка подчеркивая свое знание французского языка, прибегал к галлицизмам. Слово «идея» произносил «идэя».

В разгар составления основных законов и выработки основ русской конституции Витте пригласил к себе М. М. Ковалевского для беседы на модную тогда тему об однопалатной и двухпалатной системах.

В тот же вечер Ковалевский рассказывал:

– Поразительный человек. Невежественный на удивление, но и гениальный на редкость. Начал он с того, что спросил меня в упор: «Объясните мне, как наука смотрит, что такое верхняя палата есть: или тормоз, или маховое колесо».

– Я развел руками, – продолжал Ковалевский, – ответил ему, что он этим железнодорожным образом охватил совершенно точно всю тему и что в самом вопросе есть уже и ответ. На самом деле верхняя палата есть или тормоз, или маховое колесо.

В свои отношения к людям Витте вносил большую страстность.

Столыпина он ненавидел. Для него П. А. Столыпин был воплощением бюрократической самоуверенности, без дара предвидения и с неуважением к интеллигентным силам.

– Говернер, сест превиор (Витте любил щегольнуть французской фразой), а «они» этого не понимают… – Столыпин для него олицетворял целую породу, и «они» всецело относились к ней.

1907 год. На пляже в Биаррице.

– «Они» ничего не понимают. Разве можно сказать, когда произойдет землетрясение: может быть, через год, может быть, через час. Революция будет, а как скажешь когда… От Столыпина все «бабьё» в восторге: он, дескать, успокоил все, с ним можно спать спокойно. Да и держится он на женских юбках. Увидите, как вместе с этими юбками сам полетит вверх тормашками.

Уже после убийства Столыпина Витте продолжал полемизировать с ним, презрительно утверждая, что «они» губят Россию.

О В. Н. Коковцове:

– С ним спорить невозможно. Он всегда прав. Встает человек и говорит: «Господа, для того чтобы жить, надо питаться. Основа питания – хлеб. Он бывает ржаной и пшеничный. Рожь растет так, а пшеница – этак», – и жарит таким манером три часа. Пойди поспорь с таким человеком…

Говоря как-то о государе, Витте задумчиво заметил:

– От властителя не требуется, чтобы он был умен или непременно силен. Требуется, чтобы он был удачлив. Властитель должен быть felix…

В бессонные ночи иногда думаю, не сделал ли я ошибку, настаивая на акте 17 октября… Но история всего человечества говорит, что я не ошибся, что другого исхода по историческому ходу вещей не могло быть. Или все человечество и я с ним ошибались, или я был прав…

Витте вернулся в Петербург из-за границы через несколько недель после начала Великой войны, как раз во время, когда был обнародован знаменитый манифест к полякам о восстановлении Польши.

Витте расхаживает по своему огромному кабинету:

– Ничего не понимаю. Или я стар стал, или мир с ума сошел! Представляю себе так: я – спаси Господь (и Витте крестится широким крестом) – умер. Ну, меня похоронили. Вдруг приходят и стучат в крышку гроба: граф, вставайте.

– В чем дело? – спросил бы я.

– Война.

– Как война, у кого с кем?

– Между Англией и Германией.

– Ну, – подумал бы я, – давно пора. Без войны это кончиться не могло.

– Франция вошла в войну.

– Вот, подумал бы я, сумасшедшие, до чего темперамент довел. Все не могут не думать о реванше. Дорого за это заплатят.

– Россия вошла в войну.

– Как Россия? При чем тут Россия, из-за чего России воевать с Германией?

– Из-за Сербии и Польши.

– Сербия? Бог с ней, из-за этой чепухи мы воевать не стали бы, а Польша? Неужели наши болваны пошли на войну для того, чтобы уничтожить, наконец, Польшу?

– Нет, граф, для восстановления Польши. Россия объявила, что воюет, чтобы освободить поляков.

– Кладите меня немедленно обратно в могилу! В таком бедламе жить не хочу…

Очень скоро после этого разговора граф С. Ю. Витте действительно скончался.

В другой раз на тему о войне:

– Все как в угаре… Разве отдают себе отчет, что значит вести такую войну? Вот вы, у кого шьете себе ботинки?

– У Ситнова, – отвечаю, оторопев от неожиданности вопроса.

– Сколько платите?

– Двенадцать рублей.

– Будете платить 20, 40, 80, 200. Вот тогда поймете, что значит эта война. Есть у вас золотой десятирублевик?

Роюсь в кошельке:

– Нет, граф. Но есть пятирублевик.

– Давайте его сюда.

Взял в руку и передает мне обратно со словами:

– Смотрите, смотрите на него внимательно: больше никогда не увидите! Вот что значит эта война…

Он же, по поводу закона о немецких предприятиях:

– «Они» уговаривают меня: граф, признайте, что дважды два – пять. Ненадолго признайте, только на время войны. А потом дважды два опять будет четыре.

– Нет, – отвечаю, – никак согласиться не могу. Если на время войны признаю, что дважды два – пять, то после войны дважды два будут сапогами всмятку…

Из маленьких слабостей Витте: он стеснялся своего незнатного происхождения. И при всяком подходящем случае любил говорить, что его родной дядя – известный генерал Фадеев, а главное – что с материнской стороны он связан с семьей Долгоруких. Целая стена в его кабинете была увешана портретами князей Долгоруких.

Об этих своих «предках» он мог говорить часами, и нельзя было доставить ему большего удовольствия, как спросить, в каком он родстве с Михаилом Черниговским (из Долгоруких), умученным в Орде.

Витте немедленно устремлялся к портретной стене и начинал с увлечением объяснять генеалогию Долгоруких.

За столом Витте ел довольно непринужденно, нет-нет да и поможет себе пальцами. Вспомнив, с испугом взглянет на графиню Матильду Ивановну: та этого терпеть не могла и, если замечала «непринужденность» С. Ю., смотрела на него строго-престрого. Взгляд ее выражал:

– Граф, – ешь по-графски.

П. Л. Барк рассказывал мне о маленьком случае, характеризующем эту «непринужденность» Витте. У него был парадный завтрак с представителями дипломатического корпуса. Подали цыплят. Витте уплетал цыпленка и для удобства держал цыплячью ножку в руке. Он увлекся захватившей его темой и горячо что-то доказывал, размахивая цыпленком. Лакей, менявший в эту минуту тарелки, унес пустую тарелку Витте.

Кончив горячую речь, Витте с торжеством оглядел окружающих и хотел было положить обглоданную косточку на тарелку, – а тарелки нет. Не смутившись ни на секунду, он швырнул косточку под стол и как ни в чем не бывало продолжал беседу…

Витте не любил просьб. В хорошем настроении он сам шутил над этим своим свойством:

– Когда у меня просят содействия, я прежде всего даю сочувствие…