За несколько месяцев до убийства Столыпина в кулуарах Гос<ударственного> совета произошел бюрократический скандал.

Граф Витте беседовал с членом Гос<ударственного> совета Таганцевым. Надо иметь в виду, что гр<аф> Витте всегда был одинок. Бюрократы избегали общения на виду с бывшим премьером, зная, что царь ненавидит его и что общение с ним может навлечь на них опалу. Только некоторые старые независимые бюрократы, состоявшие в либеральном лагере, поддерживали с ним отношения.

К ним подошел председатель Совета министров Столыпин, только что выступавший в заседании Гос<ударственного> совета.

Столыпин протянул Витте руку.

Граф спокойно отвернулся и отошел в сторону.

Рука премьера осталась висеть перед спиною предшественника.

Столыпин немедленно уехал из Гос<ударственного> совета и попросил у царя экстренной аудиенции. На аудиенции Столыпин рассказал о полученном им оскорблении и просил разрешения вызвать Витте на дуэль.

В это время царь был окончательно настроен против Столыпина. Придворные шептуны добились опалы Столыпина тем же путем, каким им обыкновенно удавалось развенчивать всех фаворитов царя; они постоянно указывали на то, что фигура Столыпина заслоняет фигуру царя, что он становится все более популярным и что народ считает настоящим главой России не его, Николая, а Столыпина.

Вот почему царь уже тогда решил сместить Столыпина с поста председателя и дать ему хоть и почетную, но менее влиятельную должность наместника на Кавказе.

Царь отказал Столыпину в разрешении вызвать Витте на дуэль.

Он даже, по-видимому, был доволен этим скандалом. В придворных кругах передавалось, как царь с удовольствием и не без злорадства рассказывал своим близким о том, как Столыпин «получил нос».

Дуэль не состоялась. Столыпину пришлось проглотить оскорбление.

Что привело гр<афа> Витте, государственного деятеля, спокойного и уравновешенного, к такому шагу, как будто мало подходящему к его сану и возрасту?

Об этом я и хочу рассказать.

Пусть читатель не подумает, что этот мой рассказ – плод фантазии.

Правда, он напоминает Рокамболя, но все то, что здесь изложено, было на самом деле, и все данные, приводимые мною, подтверждаются официальными документами.

На Каменноостровском проспекте рядом с огромным домом Лидваля находится небольшой двухэтажный и с виду весьма скромный особняк, принадлежавший в то время графу Витте.

Ночью этот дом почти слепой. Толстые занавесы плотно закрывают окна. Отставленный от политики граф Витте, все еще надеющийся, что его призовут к власти, занимается составлением своих мемуаров.

Только в верхнем этаже налево от гостиной иногда виден свет. Эта комната принадлежала приемной дочери графа до выхода ее замуж. С того момента никто ею не пользовался, она имела почти нежилой вид. По сравнению с другими комнатами занавеска там была довольно тонкая. Комната эта была нежилая, но в конце января 1907 г. с улицы в этой комнате по ночам был виден довольно яркий свет. Дело в том, что один из ближайших сотрудников графа Витте, действительный статский советник Гурьев, по поручению графа в это время производил какую-то историческую работу и для этой цели ему была отведена эта доселе нежилая комната.

Гурьев обладал слабым зрением, и при занятиях ему требовалось очень сильное освещение. Вот почему в последние дни января месяца 1907 г. особняк графа Витте, темный и слепой по ночам, ярко светил теми окнами, в которых занимался Гурьев.

В ночь на 26 января, во втором часу, какой-то гражданин, остановившись со стороны Каменноостровского проспекта у запертых на замок решетчатых ворот дома графа Витте, крикнул, обращаясь к дежурному в это время дворнику Дмитрию Фокину:

– Эй, иди сюда.

Когда Фокин подошел, неизвестный спросил:

– Барин ваш где спит?

– Не знаю.

– Если спит с правой стороны, то скажи, чтобы он ушел оттуда.

И исчез, заявивши:

– Скажи барину, что он завтра записку получит.

Этот человек был одет в длинную шубу верблюжьей шерстью вверх (доха), в фуражке фасона форменных фуражек, но без кокарды и форменных околышей и канта. Разговаривая с дворником, он запахнулся шубой так, что нижняя часть лица была прикрыта.

Дворник об этом рассказал старшему и младшим дворникам графа Витте, но никто на это не обратил особого внимания.

После нескольких дней перерыва в своих занятиях Гурьев в ночь на 30 января пришел на работу. Оказалось, что несколько дней, пока он не приходил на занятия, не топили, комната успела остыть, и Гурьев распорядился, чтобы печку затопили.

Вдруг он услышал несколько странных отрывистых фраз истопника:

– Да тут что-то понакладено, тут что-то спрятано, и откуда здесь веревки?

Гурьев заинтересовался. И он, и истопник полагали, что это трубочист потерял в трубе свой инструмент. Истопник стал вытягивать из вьюшечного отверстия веревку, к концу которой был привязан какой-то груз. Сразу стало ясно, что это не инструмент трубочиста. Груз был кубический, по размеру больше кирпича, и оказался очень тяжелым предметом, обшитым холстом. Гурьев вместе с истопником принялся резать холст в разных направлениях.

Когда холст был разрезан, открылась поверхность предмета и обнаружился деревянный ящик, на крышке которого ближе к короткому краю оказалось проделанное в доске отверстие величиной с трехкопеечную монету, из которого торчало наружу открытое горлышко какого-то пузырька. Торчало оно на высоту приблизительно толщины пальца. Стало ясно, что горлышко – это приемник, а предмет – разрывной снаряд.

Сообщили графу Витте, и сейчас же дали знать полиции. В это время швейцар сообщил, что дворник их дома передавал ему на днях, что во время дежурства какой-то человек подходил к дворнику и сказал ему, чтобы он посоветовал графу спать на правой стороне, при чем швейцар тут же с растерянным видом заметил, что он не придал этому никакого значения и поэтому не сообщил об этом графу.

На другой день после обнаружения снаряда судебный следователь по важнейшим делам Обух-Вощатынский в присутствии товарища прокурора Соколова и понятых производил осмотр крыши дома графа Витте. Из одной трубы торчал конец веревки. Судя по напряжению веревки, заметно было, что к нижнему концу ее, находящемуся в трубе, прикреплена тяжесть. Веревка была бережно вытащена из трубы. На конце ее был привязан груз, зашитый в мешочек. В нем оказался сверху часовой механизм. Часы не шли. Стрелки показывали 8 ч<асов> 25 м<инут>. Стрелка будильника была поставлена на 9 часов. Часы были заведены на полный ход; сбоку прикреплена запаянная стеклянная трубка, недалеко от нее – медная трубка с двумя фитилями. Около часов находился исходящий из механизма часов ударник, отведенный от стеклянной трубки.

Когда по извлечении трубки механизм был доведен до заряженного боя будильника, последовал сильный удар молотка в том месте, откуда была взята трубка. Под часами вся часть мешочка была заполнена желтоватой тестообразной мягкой массой, среди которой находилась чугунная цилиндрическая бомба, которая по расследовании оказалась наполненной сероватым рассыпчатым веществом. Весь вид снаряда был по внешнему виду тождествен с тем, который обнаружен был накануне. Исследование найденных двух адских машин привело к заключению, что заряд первой адской машины содержал три с половиной фунта, а второй – пять фунтов взрывчатого вещества, состоявшего из гремучего студня с примесью аммиачной селитры, нитроглицерина и пироксилина. В обеих адских машинах стрелки будильника были установлены на девять часов. При взрыве снарядов, по мнению исследовавшего их проф<ессора> Забуцкого, могли произойти значительные разрушения.

Через несколько дней после нахождения в доме гр<афа> Витте снарядов им было получено письмо, в котором говорилось, что если адские машины не удались, то будет устроено вторичное покушение, если гр<аф> Витте не пришлет 5000 руб., причем сообщалось, что ответ ожидается в швейцарской Народного дома. Граф отправил это письмо директору Департамента полиции. Через несколько дней после этого граф получил с рассыльным второе письмо, в котором с угрозой подтверждалось требование первого письма, причем предлагалось деньги в конверте вручить посыльному.

В эту зиму в квартире графа постоянно находился агент охранного отделения. Граф позвал к себе этого агента, вручил ему полученное письмо, объяснил, в чем дело, и сказал, чтобы он проследил за рассыльным, которому выслал запечатанный конверт со вложенной в него чистой бумагой.

Писем этих графу не вернули, никакого уведомления от Департамента полиции или от охранного отделения он не получал.

Еще задолго до нахождения в трубе этих адских машин, а именно в ноябре 1906 г., гр<аф> Витте получил письмо от именовавшего себя бывшим председателем николаевского отдела «Союза русского народа» Михаила Шмидта с предложением приехать за счет графа в Петербург, чтобы сообщить ему чрезвычайно важные для него сведения. Граф распорядился написать Шмидту, чтобы он предварительно сообщил, в чем дело.

Во втором письме Шмидт писал, что он хочет сообщить сведения по поводу готовившегося на графа покушения. Письмо это передано было после нахождения бомб следственным властям, а дальнейшую переписку со Шмидтом граф прекратил.

После того как покушение на Витте при помощи бомб, спущенных в его трубу, не удалось, стали говорить о подготовляющемся повторении покушений.

В мае месяце об этом уже говорилось настолько определенно, что весь Петербург и высшие власти ожидали со дня на день вторичного покушения. О нем были осведомлены бывший директор Департамента полиции Лопухин, бывший министр внутренних дел Дурново, член Гос<ударственного> совета, бывший министр финансов, а вслед за тем министр торговли, Шипов, председатель Гос<ударственного> совета Акимов, директор Публичной библиотеки Браудо, известный писатель Финн-Енотаевский, чл<ен> Гос<ударственной> думы Милюков, чл<ен> Гос<ударственной> думы с<оциал>-д<емократ> Романов. Когда вначале прекращенное дело о покушениях на гр<афа> Витте было впоследствии, по обстоятельствам, о которых будет речь ниже, возобновлено, то все эти лица допрашивались и все они подтвердили, что о предстоящем вторичном покушении на гр<афа> Витте они все знали и так или иначе сообщали об этом гр<афу> Витте в целях предупреждения. Градоначальник Лауниц еще в октябре предыдущего года знал о готовившемся покушении. К моменту подготовления второго покушения ген<ерала> Лауница уже не было в живых. Он был убит. Но и его преемник незадолго до вторичного покушения точно узнал число, на которое оно было назначено.

На 26 мая 1907 г. было назначено очередное заседание Гос<ударственного> совета. Это заседание было неожиданно отменено накануне, причем в спешном порядке все члены Гос<ударственного> совета были оповещены о том, что заседание не состоится. Оказалось, что градоначальник узнал точно, что на этот день назначено покушение на гр<афа> Витте. Опасаясь, что убийца, в случае если не представится возможности совершить это покушение по пути Витте, попытается проникнуть в здание Гос<ударственного> совета, и тогда кроме Витте могут пострадать другие сановники, градоначальник позвонил председателю Гос<ударственного> совета и предложил ввиду возможности покушения заседание отменить.

Это подтвердил и сам председатель Гос<ударственного> совета. Заседание было отложено на 29-е, причем целый ряд лиц, в том числе и член Гос<ударственного> совета, бывший при Витте министром финансов, Шипов, сочли нужным предупредить гр<афа> Витте, что в этот день на него произойдет покушение, которое должно было состояться 26 числа, но по неизвестным причинам в этот день было отложено.

Витте, однако, вопреки увещаниям поехал на заседание Гос<у-дарственного> совета, а возвращаясь с заседания, даже часть пути прошел пешком. Покушение не состоялось, но не потому, что оно не подготовлялось и не потому, что представители власти, в том числе и градоначальник, ошиблись в дате, а по обстоятельствам, от них совершенно не зависящим.

Получив постановление судебного следователя, Витте обратился с пространным письмом к Столыпину, в котором писал ему, что по ознакомлении со всеми материалами он пришел к заключению, что «русское правительство не особенно настаивает на выдаче французами Федорова, потому что рассмотрение дела на суде обнаружило бы обстоятельство, выяснение которого для самого правительства более чем нежелательно».

Далее граф выражал удивление тому, что полицейские власти не могли распознать в убитом Казанцева, который сам занимался политическим розыском и состоял в постоянных сношениях с Охранным отделением. Удивлялся он и тому, что к следствию не привлечен гр<аф> Буксгевден, который немедленно после появления заметки об убийстве Казанцева послал своего агента Коробова, ухитрившегося получить беспрепятственно вещи Казанцева и отвезти их Буксгевдену.

Не менее странным казалось Витте то обстоятельство, что власти безучастно отнеслись к факту обнаружения в окрестностях Петербурга бомб.

Граф Витте дальше в письме своем высказывает не лишенную интереса и, пожалуй, верную точку зрения:

«В сущности, все покушение в конце мая 1907 г., накануне роспуска Второй Думы и издания закона 3 июня, имело своей целью исключительно возмутить общественное мнение против левых политических партий, а быть может, вызвать со стороны правительства более энергичные меры в борьбе с ними. При такой постановке вопроса моя личность как будто отходит на второй план, так как оказывается, что заговор направлен вовсе не лично против гр<афа> Витте, а против политической партии вообще, я же являюсь только случайным объектом преступления. Не говоря уже о том, что мне лично от этого не легче, так как в случае удачи заговора меня все же убили бы, но только не из личной вражды или мести, а как бы для общей пользы, позволяю себе думать, что выбор меня как жертвы заговора не был случайным и вот почему. Правые политические партии не могли не видеть, что на убийство частных лиц, какими являлись Герценштейн и Иоллос, правительство реагировать в смысле, желательном партиям, не будет, между тем как заговор против меня, будто бы учиненный левыми, давал повод правительству вступить на путь репрессий».

Спустя шесть месяцев гр<аф> Витте получил от Столыпина ответное письмо.

Столыпин уверял Витте, что Казанцев не состоял агентом Охранного отделения, а был «добровольным идейным» работником охраны, что Казанцев действительно состоял управляющим у гр<афа> Буксгевдена, что их соединяла общность политических убеждений и т. д.

Тот факт, что Казанцев не был опознан, Столыпин объясняет тем, что будто бы лицо Казанцева было изуродовано.

Любопытнее всего, что Столыпин вдруг становится защитником законности. В ответ на указание Витте, что не были произведены обыски среди членов монархических организаций, имена которых неоднократно упоминались в следствии и причастность которых к делу несомненна, Столыпин гордо заявляет, что «для того чтобы производить обыски и аресты и привлекать к следствию, необходимы и законные, и достаточные основания».

Курьезно звучит это заявление Столыпина, при котором не только обыски, но и аресты и высылки производились без всяких законов и на незаконных основаниях.

Не менее лицемерно заявление Столыпина, что он «решительно не усматривает, каким образом правительство могло бы, при усвоенном нашим законом начале независимости судебной власти, по своему разумению направлять судебное следствие и указывать, как его вести, кого привлекать и т. п. Подобное вмешательство в ход следствия по какому бы то ни было делу я считаю принципиально недопустимым».

Тот, кто жил в эпоху Столыпина, хорошо помнит, как столыпинский кабинет и его министр юстиции Щегловитов считали «принципиально недопустимым воздействовать на независимых судебных властей».

Витте не оставил этого письма без ответа. Он довольно едко пишет Столыпину, что ввиду обилия занятий ему, Столыпину, очевидно, некогда было ни вникнуть в дело, ни составить ответ, почему он и поручил кому-нибудь из своих подчиненных сделать это за него.

«Выбор, – заявляет граф Витте, – оказался неудачным. Если бы он, Столыпин, – продолжает Витте, – имел время ознакомиться с делом, то он увидел бы, что Казанцев даже жандармам показывал удостоверение Охранного отделения, что паспорт на имя Олейко был передан Казанцеву Буксгевденом, а на удостоверении Казанцева о принадлежности его к Охранному отделению имеется соответствующая печать и подпись генерала Герасимова».

Дальше Витте указывает, что напрасно Столыпин ссылается на то, что Казанцева нельзя было узнать. Лицо его вовсе не было обезображено, как видно из протокола, составленного на месте убийства. Трудно было узнать Казанцева на некоторых фотографических снимках, ибо фотография очень плохая.

В конце письма после нескольких очень едких замечаний граф Витте просит, чтобы было назначено новое расследование во главе с независимым и самостоятельным сенатором.

Припертый к стене, Столыпин ничего не нашел лучшего, как сообщить гр<афу> Витте, что его просьба о пересмотре следственных материалов была им, Столыпиным, доложена царю, и царь соизволил начертать высочайшую резолюцию:

«Никаких несправедливостей в действиях властей административных, судебных и полицейских я не усматриваю, дело это считаю законченным».

После такой царской резолюции граф должен был смириться. Черносотенцы, получив столь вещественное доказательство высочайшего покровительства, обнаглели. Они стали неустанно муссировать версию о том, что Витте симулировал покушение на себя в целях рекламы. Дня не проходило, чтобы они не издевались над бывшим премьером, а он вынужден был молча сносить все эти глумления: царская резолюция, добытая Столыпиным, связывала его по рукам и по ногам.

Легко представить себе, что испытывал этот человек, долгое время бывший первым после царя лицом, человек, с мнением которого считались европейские властители.

Нет ничего удивительного в том, что гр<аф> Витте, и «сан и возраст позабыв», пошел на скандал и нанес оскорбление своему преемнику.