<…> Уже в первые дни торжество, внушенное Манифестом 17 октября, было омрачено. К манифесту приложил кровавую руку Трепов. В тот момент царь был настолько растерян, а Витте настолько силен, что если бы Витте хотел, он мог бы предупредить эту кровавую расправу. Не сделал он этого по следующим причинам.

Дело в том, что Николай II колебался подписать Манифест 17 октября, и графу Витте удалось вырвать подпись только после заявления, что в любой момент, хотя бы через несколько дней, когда страна немножко успокоится под влиянием манифеста, можно будет подавить волнения и опубликовать другой указ. Об этом говорили совершенно определенно. Это подтвердил мне и граф Д. М. Сольский, первый председатель реформированного Государственного совета. Аргумент подействовал на Николая II.

Как же мог Витте протестовать против треповских патронов! Ведь эти патроны имели своею целью то самое подавление, через которое необходимо пройти к отмене манифеста, под каковым условием последний был подписан. Графу Витте, запутавшемуся в собственной игре, были отрезаны пути к протесту.

Я указал в печати на двусмысленное положение самого Витте и непрочность акта, который имеет такое огромное значение и был проведен благодаря столь сомнительному аргументу.

В день опубликования моей заметки я был вызван к графу Витте. В квартире его нашел форменный содом: повсюду на столе и на полу валялись документы и справки, ожидали многочисленные депутации, бегали курьеры. Граф Витте отвел меня в особую комнату и, уставившись на меня в упор, сказал:

– Вот уж никак не ожидал, чтобы вы мне ставили палки в колеса.

– Вы никак не должны были ожидать, что я скрою сведения, имеющие столь важное общественное значение, – ответил я.

– Во-первых, ваше сообщение не вполне правильное, а во-вторых, вы же сами понимаете, что с этим кретином (его буквальное выражение про Николая II) иначе ничего не поделаешь.

– Тем более я должен был об этом сообщить.

– В будущем, для истории. Но сейчас вы не должны были этого делать. Вы должны исправить ошибку и опровергнуть ваше сообщение.

– Ошибкой я не считаю и опровергать не стану. Но ручаюсь, что если вы пришлете опровержение, оно будет напечатано.

– Дайте мне слово, что после моего опровержения вы не будете касаться этого вопроса.

– Этого слова я дать не могу. Я, наоборот, буду утверждать, что я прав, так как я знаю, что мое сообщение верно.

– Что же мне с вами делать?

– У вас вся полнота власти: вы можете меня арестовать, выслать.

С. Ю. Витте слегка наклонился ко мне и сказал:

– Пусть вам дураки создают карьеру.

На этом разговор у нас кончился.

Растерянность графа особенно ярко сказывалась на приемах депутаций. Депутации повалили к Витте десятками ежедневно, от всевозможных организаций, от городов. Все они, вместе с поздравлениями, высказывали пожелания, требования, жалобы. Надо было им всем отвечать. Но что отвечать – растерявшийся премьер не знал, и каждой депутации он делал противоречивые заявления, пытаясь, по-видимому, попасть в тон. Получился невероятный сумбур: то, что он говорил сейчас одной депутации, противоречило тому, что он говорил другой. Все это сообщалось в газетах. На этой почве возникла характерная история.

В числе прочих к С. Ю. Витте явилась депутация екатеринодарских обывателей. Это все были люди очень сметливые и довольно прогрессивно настроенные. Один из них, по фамилии, насколько мне помнится, Бесходарный, впоследствии попал в депутаты и был в левом крыле. После приема я заехал к ним (они жили в гостинице на Староневском проспекте). С недоумением и не без насмешки они рассказывали мне, что граф Витте по костюму или по другим признакам, по-видимому, принял их за «истинно-русских» и, с целью попасть в тон, подробно развил им тему о том, что «во всем жиды виноваты». Я тут же записал все, что они мне сказали; мы по возможности точно восстановили беседу депутации с премьером, все члены депутации подтвердили правильность изложенного и подписались на оригинале. Я засвидетельствовал их подписи у нотариуса и напечатал беседу в «Нашей жизни».

На другой день во всех газетах было напечатано по распоряжению графа Витте опровержение этой беседы.

Я тут же напечатал заявление, что все изложенное мною в беседе безусловно верно, что опровержение графа Витте, заведомо для него, ложно и предлагал ему коронным судом восстановить свое доброе имя.

Суда не последовало, и никаких дальнейших шагов Витте не предпринимал.

Что характерно для Витте – эта история не испортила наших отношений, и когда я спустя несколько месяцев встретил его в кулуарах реформированного Государственного совета и мы с ним разговорились, он ни одним словом не обмолвился на эту тему.

Начались заседания Совета министров. Кабинет был подобран самим графом Витте, причем он, имея полную возможность избрать себе кого угодно министром внутренних дел, все же остановился на Дурново. Это опять-таки знаменатель его двойственной политики, которая потом ярко сказалась в том, что он все взваливал на Дурново.

Чувствуя двойственность своего положения и стремясь расположить к себе общественные группы, Витте неоднократно пытался входить в переговоры с некоторыми представителями общественности.

Делал это он, впрочем, для показу. Предлагая некоторым, конечно, умеренным «левым» занять какой-либо пост, он в то же время через своих ближайших помощников действовал так, что те, которым он предлагал, отказывались, а Витте затем жаловался на то, что общественные деятели отказываются прийти к нему на помощь.

Он не прочь был привлечь в свой кабинет бюрократов, считавшихся либералами. Так, например, он при образовании им кабинета предложил члену Государственного совета Н. С. Таганцеву, считавшемуся весьма левым, пост министра народного просвещения.

Н. С. Таганцев представлял из себя незаурядное явление на бюрократическом горизонте. Профессор уголовного права Таганцев при всех переменах курса держал себя независимо и считался бюрократом-демократом. Он жил довольно скромно и питал, к ужасу многих бюрократов, пристрастие к пивным и кабачкам. Возвращаясь из заседания Государственного совета, Таганцев неизменно заходил в известный ресторанчик Соловьева на углу Гороховой улицы и Гоголя. Там я его по большей части поджидал, дабы получить информацию о заседании Государственного совета. Отсюда мы заходили к Доминику. Везде его знали по имени-отчеству, знали его вкус, и, как только он показывался в дверях, ему уже наливали его собственный фужер. Здесь он считался своим человеком.

В бюрократических кругах с ним весьма считались в юридических вопросах. Он особенно интересовался сектантством и, пользуясь своим влиянием, часто добивался смягчения гонений.

Витте убедил его принять пост министра народного просвещения и был очень доволен, что Таганцев изъявил на это согласие.

Зная, для чего вызвал Витте Таганцева, я ожидал его возвращения на его квартире. Тут же поджидал его большой друг, директор Политехнического института профессор Постников. Когда Таганцев приехал от Витте и сообщил о том, что он назначен министром народного просвещения, Постников стал настаивать на том, чтобы он отказался. Он доказывал всю двойственность политики Витте, высказывал убеждение, что Таганцеву не следует вмешиваться в эту игру. Таганцев и сам согласился с этим, но ему неловко было взять слово обратно.

Я уехал, оставив их спорящими и заявив Таганцеву, что я до вечера буду ждать его решения, а до тех пор не дам сведений о его назначении. Через несколько часов он позвонил мне и сообщил, что он отказался, добавив при этом, что ему это досталось с большим трудом. Витте не хотел принять его отказа, мотивируя тем, что указ о назначении его уже подписан. Таганцев все же настаивал, но при этом он по просьбе Витте дал ему слово, что о его четырехчасовом пребывании в звании министра он не сообщит в печати, ввиду чего Таганцев меня просил ничего об этом не печатать.

Просьбу его я исполнил, и только спустя несколько лет, ко дню юбилея Таганцева, из моей статьи по этому поводу российская публика узнала, что он в течение четырех часов был министром народного просвещения.

Заседания Совета министров носили весьма сумбурный характер, который вполне соответствовал двойственной игре растерявшегося премьера. Несмотря на то что Витте явился творцом свободы, он имел, как выражаются, плохую прессу. К нему относились с недоверием.

В то же время его очень смущал Совет рабочих депутатов, но долгое время даже Дурново не решался принять репрессивных мер. Из появлявшихся в газетах отчетов о заседаниях Совета министров двойственность и сумбурность политики графа Витте выступали вполне наглядно. Хотя граф Витте сам неоднократно мне сообщал сведения о заседаниях, но он, конечно, старался придать этим сведениям желательный ему характер, поэтому приходилось сведения проверять у других членов кабинета и в конце концов в печати появлялись сообщения, соответствовавшие действительному положению вещей.

Это очень не нравилось графу Витте. Однажды на заседании Совета министров он в довольно резкой форме выразил министру внутренних дел Дурново свое неудовольствие по поводу того, что закрытые заседания Совета министров становятся достоянием гласности, и предложил Дурново установить за мною наблюдение. Об этом мне сообщил по телефону министр торговли Тимирязев, как только приехал с заседания домой, причем он просил в этот день не заезжать к нему, так как Дурново еще во время заседания Совета министров отдал распоряжение о наблюдении за мною.

Узнав по телефону от него и министра народного просвещения Толстого подробности заседания, я немедленно поехал к Витте. Витте по обыкновению сообщил сведения в том виде, в каком ему был<о> желательн<о>. Я не показал виду, что знаю уже все, что происходило. Просидел у него довольно долго. Он любил много говорить на тему об общем положении дел, стараясь внушить правильность своей линии, обусловливаемой, по его мнению, серьезным моментом.

На другой день я в газете сообщил все, что происходило в заседании совета, в том числе и недовольство, высказанное графом Витте.

На следующем заседании граф Витте в еще более резкой форме высказал свое недовольство министру внутренних дел Дурново.

Тогда Дурново спокойно ему заявил:

– Во исполнение желания вашего сиятельства, я в прошлый раз по телефону из заседания Совета министров распорядился о наблюдении за журналистом Львовым. Из доставленных мне агентурных сведений видно, что спустя минут сорок по окончании заседания Совета министров Львов заехал из дому прямо к вам, провел у вас больше сорока минут и в тот день больше ни у кого из членов Совета министров не был.

– Но я сообщил ему совсем другие сведения, – заявил граф Витте.

– Мои данные совершенно точны, – ответил Дурново, – ибо весь этот вечер Львов находился под наблюдением исключительно опытных агентов.

Вопрос о Совете рабочих депутатов неизменно затрагивался на каждом заседании. В конце концов решено было ликвидировать этот орган. Министру юстиции Манухину было предложено возбудить против совета преследование и отдать его под суд. Манухин, строгий формалист, воспитанный на традициях реформ судебных уставов, в решительной форме отказался это сделать.

При этом он указал, что привлечь Совет рабочих депутатов как тайное сообщество, поставившее себе целью ниспровержение самодержавия, он не может, так как С<овет> р<абочих> д<епутатов> действовал вполне открыто, заседал в общеизвестном определенном месте и даже имел официальные сношения с администрацией, как, например, с петербургским градоначальником. При таких обстоятельствах он, министр юстиции, может привлечь лишь всех повинных как в существовании, так и в попустительстве этой противозаконной организации, т. е. не только членов С<овета> р<абочих> д<епутатов>, но и градоначальника, и министра вн<утренних> дел. Если же требуется ликвидация этого органа, который правительство терпело столько времени, то это дело министра внутренних дел, а не министра юстиции. Это был второй акт проявления независимости со стороны Манухина. Незадолго перед этим ему было предложено устранить за левизну двух московских судебных деятелей, Арнольда и Давыдова. Манухин отказался это сделать, ссылаясь на закон о несменяемости. Его отказ привлечь Совет рабочих депутатов переполнил чашу. Манухин получил отставку.

Его заместителем неожиданно для всех, в том числе и для Витте, был назначен незаметный, ничем не отличившийся до сих пор сенатор Акимов.

Акимов был креатурой Дурново (они были женаты на сестрах). Это был грубый, узкий чиновник, отлично учитывавший настроение момента. Получив назначение, он даже не счел нужным сделать визит графу Витте, который до тех пор его не знал. Не знали его и другие министры. Познакомился с ним Витте и другие министры уже непосредственно в заседании. Его первое появление в заседании Совета министров носило весьма курьезный характер. Действительно, на заседание Совета министров явился никому не известный человек небольшого роста, который тут же отрекомендовался вновь назначенным министром юстиции. Едва ли не единственный человек, который мог удостоверить его личность, был его свояк Дурново.

Вскоре после своего назначения Акимов сместил Арнольда и Давыдова и энергично повел дело о предании Совета рабочих депутатов суду.

Витте сразу невзлюбил Акимова и третировал его: когда он ездил в Государственный совет, он в качестве представителя юстиции брал с собою товарища мин<истра> юст<иции> И. Г. Щегловитова. Щегловитов тогда еще был левым, он еще продолжал работать в левом юридическом журнале «Право», редактором коего состоял И. В. Гессен, впоследствии редактор «Речи». Но в это время Щегловитов уже стал брать курс вправо и сделал это столь успешно, что, когда весь кабинет вместе с Витте был смещен, Ще-гловитов получил назначение министра юстиции. Правизна его стала быстро прогрессировать; он не останавливался ни перед чем и в нарушении всех основ законодательства дошел даже до того, что гордившийся им в свое время учитель его член Государственного совета Таганцев перестал подавать ему руку. <…>

Легко понять, с каким напряжением граф Витте ожидал момента открытия законодательных органов и как страстно хотелось ему играть главную роль в обновленном строе. Вместе с тем ненависть к нему царя все более возрастала; для всех было ясно, что карьера Витте кончена. Чувствовал это и Витте. Он сам не раз говорил мне, что царь все менее скрывает неприязнь к нему; что нередко на докладах государь выслушивает его стоя, отвернувшись к окну и барабаня по стеклу пальцами. Это был известный в придворных кругах симптом: царь недоволен. Все это внушало гр<афу> Витте ядовитое сомнение в прочности его положения. Это тяготило гр<афа> Витте. Стремясь определить свое положение, гр<аф> Витте неоднократно на докладах, видя нескрываемую неприязнь государя, ставил вопрос о том, не уйти ли ему. И каждый раз получал от царя ответ, что до открытия Думы об этом речи быть не может, – он должен открыть Думу.

Здесь сказалась одна из характерных сторон Николая II. В осведомленных кругах было хорошо известно, что царь решил отставить ненавистного ему премьера. Но со свойственным ему ехидством он решил сделать это так, чтобы ударить Витте как можно больнее. Вот почему он решил осуществить свое намерение именно в тот момент, когда гр<аф> Витте менее всего мог этого ожидать. Действительно. Время шло. Приближался день открытия Думы. Чем ближе подходил этот срок, тем менее допускалась возможность отставки премьера. Сами бюрократы начали было сомневаться в том, что Витте получит отставку. Ведь преемнику его надо дать время подготовиться для встречи нового законодателя. Тем более, что предстоявшая Дума внушала серьезные опасения. Бюрократия ожидала ее не без страха. В придворных кругах циркулировали всевозможные записки на имя царя. В этих записках высказывались тревоги, опасения, давались советы, говорилось о необходимости твердой власти. Но никто из этих «писателей» даже не заикался о возможности ликвидировать Думу прежде, чем она собралась. Шептуны же подчеркивали, что Витте обманул. Он, дескать, конечно, знал, что Манифест 17 октября нельзя взять обратно. Не надо было его подписывать. Все опасались, что в случае роспуска Дума не разойдется, и начнется настоящая революция.

Особенно характерна записка, составленная А. В. Кривошеиным. В этой записке указывалось на необходимость строгого объединения действий правительства для установления определенного курса – твердого и вместе с тем ориентирующегося в создавшемся положении.

Наиболее сильное впечатление произвела та часть записки, в которой говорилось о том, что Людовик XVI в самый решительный момент пустил государственный корабль без надлежащего руля, и это привело его к гильотине.

Эта записка по распоряжению царя была отпечатана и послана в совещание Д. М. Сольского, обсуждавшее вопрос об объединении деятельности Совета министров. Место, где говорилось о Людовике XVI, было подчеркнуто карандашом лично государем, и, кроме того, на записке была собственноручная надпись царя о том, чтобы на записку было обращено особое внимание.

При таком настроении – а гр<аф> Витте был отлично об этом осведомлен – ядовитые сомнения у него были перемешаны с розовыми надеждами. В глубине души он лелеял надежду, что слабовольный и напуганный царь не решится пойти на такой серьезный шаг, как отставка кабинета незадолго до открытия Думы, тем более что премьер не видел в среде бюрократии лиц, пригодных на роль премьера. В этом отношении он был, конечно, прав, что видно из того, что преемником Витте был назначен Горемыкин.

В назначении Горемыкина также сказалось ехидство царя. Горемыкин уже тогда был человеком, вышедшим в тираж. Наполовину рамолизован. Отсюда и взялось его прямо анекдотическое безразличие и апатия. Недаром бюрократы называли его «ваше высокобезразличие». Это качество доходило у него до того, что в заседаниях Совета министров он молчал, как будто не принимая никакого участия. Он вставлял слово только тогда, когда ему казалось, что от того или иного действия или мероприятия могут быть нарушены прерогативы монарха. Тогда он просто «не допускал».

Назначил же его государь именно в пику графу Витте: Горемыкин был старым испытанным врагом гр<афа> Витте, выставлявшимся каждый раз царем, когда он хотел особенно уколоть графа Витте. Единоборство двух сановников долгое время сосредоточено было на крестьянском вопросе. Когда в свое время Витте одержал «победу» над Горемыкиным, совещание по крестьянскому вопросу, в коем председательствовал Горемыкин, было упразднено и вопрос был передан в особую вновь образованную комиссию о нуждах сельского хозяйства под председательством Витте. В самый разгар ее работ Горемыкину удалось подковырнуть графа Витте. Виттевское совещание было, в свою очередь, закрыто. Крестьянский вопрос был передан опять Горемыкину. Быть может, Витте снова отвоевал бы крестьян, но он вскоре получил отставку и временно сошел со сцены.

По мере приближения дня открытия Думы уверенность в том, что ему придется открыть Думу, все более возрастала.

Правда, гр<аф> Витте все еще пытался выяснить положение и продолжал запрашивать царя, не находит ли он нужным переменить главу правительства. Но он это делал уже все с большей уверенностью, что царь удержит его. И царь удерживал его.

В «Воспоминаниях» графа Витте освещение обстоятельств отставки его страдает некоторой неполнотой. По «Воспоминаниям» выходит, что после того как он написал царю письмо, – вопрос выяснился, и он к своей отставке был готов.

О том, что Витте написал такое письмо, было известно некоторым министрам. Об этом мне в свое время говорил А. Д. Оболенский, обер-прокурор в кабинете Витте.

В то же время определенно высказывали предположение, что, написав это письмо, Витте, однако, его не посылал.

Во всяком случае, отставка явилась для Витте вполне неожиданной.

Это видно из следующего.

22 апреля 1906 г. по городу распространились слухи о том, что отставка кабинета – совершившийся факт. В бюрократических кругах это известие вызвало большой переполох. Так как до открытия Думы осталось всего два-три дня, то почти все, в том числе и многие ярые противники Витте, – считали, что он остается на посту. Даже тe, которые вели упорную кампанию против Витте, не считали возможной перемену кабинета накануне открытия Гос<ударственной> думы. Опасались, что это может привести к печальным последствиям. Ведь надо же подготовиться к встрече Думы, надо выбрать – «твердое, но вместе с тем ориентирующееся направление». Разве можно возложить это серьезное дело на полурамолизованного, апатичного Горемыкина – царедворца и бюрократа до мозга костей?

Вот почему слухи эти, хотя и передавались в категорической форме, все же вызывали большое сомнение.

23 апреля, около 11 ч<асов> утра, я заехал к государственному секретарю Ю. А. Икскулю.

Спокойного, уравновешенного и корректного Икскуля я застал в состоянии необычайного возбуждения. Он сообщил мне с не свойственным ему волнением о том, что только что получены указы об отставке министров и о новых назначениях. Как и большинство бюрократов, он считал это роковым шагом: за 48 часов до открытия Думы, этой «страшной» Думы, в недрах своих, быть может, таящей повторение французской революции, переменить весь кабинет, посадить абсолютно неподготовленных людей, да еще возглавить кабинет «его высокобезразличием».

– Ведь это безумие! – невольно вырвалось у Икскуля.

Помимо этого, Икскуля, старого корректного бюрократа, воспитанного в определенных бюрократических тенденциях, шокировала форма этих отставок. Прежде всего, всем уволенным министрам даже не предложили подать прошение об отставке, как это всегда водилось при всех царях, даже когда отставлялись самые опальные министры. Между тем в указах об отставках было сказано: «согласно прошению». Старого бюрократа эта официальная ложь царя повергла в неописуемое смущение. Затем, никто из уволенных министров не получил никакого назначения, и никому не было дано никакой пенсии, только Акимов и Дурново были назначены членами Государственного совета. А затем, спустя довольно продолжительное время, двум-трем отставным министрам была назначена пенсия в мизерном размере. Злоба царя на Витте, а от него и на весь его кабинет, получила отголоски в административных кругах и внушила многим бюрократам стремление демонстрировать свое неприязненное отношение ко всем «виттевцам». Это ознаменовалось характерной мелочью. В день опубликования отставок на квартиру к только что отставленному министру народного просвещения И. И. Толстому явился курьер со щипцами и грубо, неумело сорвал казенный телефон.

Узнав от Икскуля об отставке кабинета, я поехал к А. Д. Оболенскому, который в то время был ближе других министров к Витте, и сообщил ему об этом. Оболенский был ошеломлен. Как и большинство бюрократов, он не допускал возможности этой отставки перед самым открытием Думы. Он тут же при мне позвонил по телефону к Витте. Из реплик, которые он подавал в телефон, было видно, что Витте не верит этому сообщению. По крайней мере, Оболенский несколько раз в телефон говорил, что как ни невероятно это сообщение, он, однако, не сомневается в достоверности. Оболенский хотел тут же позвонить по телефону к Икскулю. Я указал ему, что это неудобно, что Икскулю как государственному секретарю неловко будет говорить с ним как с заинтересованным лицом до официального опубликования.

При моем уходе Оболенский заметил, что он все же как-то не может примириться с этим и думает, что это недоразумение.

Под вечер Оболенский вызвал меня по телефону. Я поехал к нему. Нашел его в крайне раздраженном состоянии, в каковое он был приведен только что полученным им указом об отставке. Он даже не мог связно говорить. Он был возмущен в своих лучших бюрократических чувствах, по-видимому, более всего формой отставки.

– Сказано: согласно прошению, – а я прошения не подавал. Я готов написать письмо в газеты, что не подавал прошения. Выгнали, как прислугу, и даже не рассчитали. Ведь никому даже пенсии не назначили.

Конечно, письма в газеты он не посылал.

На другой день указы об отставке и о назначении нового кабинета были опубликованы. Одновременно был опубликован список членов Гос<ударственного> совета, назначенных к присутствованию в реформированной верхней палате. Здесь ехидство Николая дошло до самозабвения. И сан, и возраст позабыв, он выкинул такое антраша, что даже бюрократия возмутилась: в числе назначенных к присутствованию графа Витте не было. Это вызвало уже не переполох, а просто скандал. Даже самые правые определенно высказывали, что эта месть, мелкая и недостойная, роняет престиж.

Задавался вопрос: что это означает? Недовольство Думой? Но тогда монарх должен иметь в себе достаточно силы, чтобы не допускать ее открытия. А то ведь это может быть истолковано как признак того, что у царя нет достаточно решимости, и он из-за угла, косвенно, дает понять о нежелательности Думы.

Престарелый гр<аф> Д. М. Сольский, только что назначенный председателем реформированного Гос<ударственного> совета, испросил аудиенцию и «всеподданнейше» указал государю на неудобство такого шага. Ошибка была исправлена. На другой день последовал новый указ, которым список назначенных к присутствованию членов Госуд<арственного> совета дополнялся графом Витте и Манухиным.