Обрисовать С. Ю. Витте во весь его большой рост, дать его психику, мораль и деятельность в цельном очерке – задача очень трудная, которую удачно разрешит более спокойное и беспристрастное будущее. Настоящему приходится скорее накоплять материалы, разбросанные и отрывочные, собирать факты, часто между собою не связанные, для предстоящей оценки такой выпуклой и исключительной фигуры, какою был Витте. Трудность не только в чрезвычайном разнообразии его многосторонней и обширной работы, но еще более – в сложности и пестроте его духовного содержания. Яркие магистрали личности Витте переплетаются со скрытыми чертами. В этом чрезвычайно своеобразном сочетании света и тени придется разбираться не одному биографу и историку, но и психологу. Знать Витте было легко, но познать очень трудно…

Во всяком случае, пред нами большой человек, человек сильного ума, твердой воли, бьющей оригинальности во внешности, образе мыслей и действий, с совершенно особым нравственным укладом. «Большим» его назвали еще при жизни; под этим именем выведен он псевдонимом и на сцену. В нем все было крупно и рельефно – и достоинства, и недостатки. В нем все дышало страстностью, порывом, непосредственностью, нечеловеческой энергией. По натуре борец сильный, даже дерзкий, он как бы искал поприща для состязания, и когда встречал противника, вступал с ним в решительный бой. Витте постоянно «дерзал», и этим в значительной степени объясняется исход борьбы в его пользу.

Появление С. Ю. Витте в Петербурге на государственной арене было целым событием, историческим явлением. Этот homo novus сразу приковал к себе общее внимание, подвергся резкой критике и подозрениям со стороны как знавших его лишь по слухам, так и встречавшихся с ним в Киеве. Сам И. А. Вышнеградский, особенно вначале, не пользовался расположением высших административных кругов, что еще больше усиливало предубеждение против его ставленника – С. Ю. Витте. Старое знакомство с консервативными московскими деятелями, в том числе с Катковым, быстрое сближение с кн<язем> Мещерским, то участие, которое С. Ю. Витте якобы принимал в «Священной дружине», – все это обостряло на первых же порах отношение к нему петербургского общества и чиновничества.

По вступлении в чуждую ему обстановку Витте начал с изучения поля действия, наметил стратегический план и тактические приемы, возобновил старые киевские знакомства, завязал влиятельные связи, подыскал нужных людей и вскоре прочно встал на новые рельсы. Мало-помалу к нему стали привыкать, многие даже восхищались обаятельностью его ума и обходительностью, другие же не только не стали более снисходительными, но еще резче проявляли свою нетерпимость к этому «авантюристу», как его называли.

На первых порах поражала прежде всего внешность Витте: высокая статура, грузная поступь, развалистая посадка, неуклюжесть, сипловатый голос; неправильное произношение с южно-русскими особенностями: ходата́йство, верства, учёбный, плацформа, сельские хозяе́ва – резали утонченное петербургское ухо. Не нравилась фамильярность или резкость в обращении. Однако мало-помалу эти экстравагантные черты частью стирались, частью к ним попривыкли.

И вот все более и более вырисовывалась в лице Витте государственная сила, оригинальность творчества и боеспособность на защиту того, что он считал необходимым и полезным для России. На глазах у всех со сказочной быстротой проявлялась могучая натура, которая постепенно всем овладевала и всех вольно или невольно подчиняла себе. Ум и воля Витте импонировали, резкость и иногда даже грубость его выступлений обезоруживали противников, редко идейных, но большей частью сводивших личные с ним счеты.

Быстрому подъему государственного значения Витте много содействовали расположение и доверие к нему императора Александра III, которому нравилась непосредственность нового сановника и отсутствие у него царедворческих привычек. В этом государь видел внешнее проявление прямоты и искренности. Министров такого типа еще не бывало в кабинете Александра III, и ему, самому непосредственному и сильному, пришлись по душе такие же черты у Витте.

В Комитете министров, в Государственном совете, в многочисленных комиссиях и совещаниях Витте приходилось встречаться и бороться с людьми большей частью безразличными, которым «все равно», чуждыми близкого знания России и жизни, с людьми «в футляре», внешних форм, а не твердых идей и смелых замыслов, с людьми, все содержание деятельности которых сводилось «к движению по службе государственной»; то были большей частью сторонники самого вредного для государственного строительства вида мышления – мышления «жупельного», запугивающего разными словами. Витте и футлярность, Витте и шаблонность не совмещались воедино. Подобно высокоствольному маячному дереву, он высился над низкоствольником и подлеском, затеняя его своею густою кроной…

Витте все рос в своем государственном значении и влиянии. От начальника станции Юго-Западных дорог он быстро поднялся по лестнице до поста управляющего этой самой обширной рельсовой сетью, привел ее в образцовый порядок, расширил ее, развил на ней огромное пассажирское и товарное движение, правда часто прибегая к хитроумным комбинациям. Затем судьба в лице министра финансов И. А. Вышнеградского помогла Витте подняться на пост директора для него же учрежденного Департамента железнодорожных дел. Четыре года спустя Витте, опять-таки главным образом при содействии Вышнеградского, получает назначение министром путей сообщения, где горячо принимается за коренную реформаторскую работу. Не прошло и полгода, как болезнь Вышнеградского и собственные усилия С. Ю. Витте открывают перед ним блестящую карьеру министра финансов. С этого времени и до конца его активной государственной работы проходит почти двадцать лет.

Это двадцатилетие в истории административного управления Россией можно по справедливости назвать «эпохой Витте», а его деятельность – «проложением новых путей» (bahnschreckende Thätigkeit), как она характеризована одним немецким публицистом. За этот длинный период времени Витте был главным руководителем, направителем и вдохновителем не только в экономической и финансовой жизни государства, но и в международной политике, в школьном деле, отчасти во внутренних и военных делах. Следы его преобразовательной деятельности, планомерной и решительной, несомненно глубоки в различных областях управления и жизни за долгое время почти неограниченного господства и главенства. Следы эти сохранятся еще долго в государственном укладе и в народном хозяйстве, в явной или сокрытой, прямой или косвенной форме. Это – не только памятники созидательной работы высокоодаренного человека, но и составная часть жизненного процесса огромного государства.

По общему характеру государственная деятельность Витте может быть разделена на следующие периоды: первый, с 1892 по 1900 год, – период смелой, неустанной борьбы, обширных замыслов и больших реформ; второй период, с 1900 по 1903 год, – ослабление творческой энергии, искание фарватера для безопасного прохода между подводными камнями, опасение за свое положение, искание примирительных выходов среди направленных на него враждебных сил; третий – с 1904 по 1906 год – опять подъем духа борьбы, сильное напряжение ума и воли, опять широкие замыслы, закончившиеся актом 17 октября 1905 г. Короткое пребывание во главе Совета министров заключилось выходом из строя, почти полной утратой влияния на государственные дела.

С того времени прошло десять лет медленного замирания, тоски от бездеятельности, печального существования в состоянии покинутости и предвидения трагического исхода войны для нашей родины. Начало 1915 г. освободило Витте от бремени земного бытия: он покоится под камнем из черного мрамора на кладбище Александро-Невской лавры с лаконической эпитафией: «Сергей Юльевич Витте. 17 октября 1905 года». Эта дата – заключительный аккорд его богатой содержанием, творческой и бурной жизни, а тяжелая плита прикрыла много тайн этого феноменального человека, разгадать которые попытается талантливый историк…

Раскрытию тайн и закулис – государственных, а отчасти и личных – сильно помогут законченные мемуары Витте. По счастью, они находятся заграницей и увидят свет там и тогда, где и когда по ходу событий это представится наиболее удобным. Если бы мемуары Витте оставались в «Белом доме» на Каменноостровском проспекте до его смерти, их постигла бы та же участь, как и другие материалы, хранившиеся у него. Не успели тело покойного положить на стол, как по поручению Николая II прибыл с тележкой генерал-адъютант Максимович, чтобы отобрать и увезти документы, имеющие государственное значение. В числе документов было и оглавление мемуаров. Заинтересовавшись содержанием, Царское Село пожелало получить и самые мемуары. Вдова покойного гр<афиня> М. И. Витте ответила, что их в России нет. Какая судьба постигла все отобранные документы после всего того, что случилось на Руси, неизвестно. Во всяком случае, Витте широко воспользовался ими при составлении своих мемуаров, и это умаляет сожаление о их перемещении из квартиры хозяина. Что касается издания мемуаров, то, как мне передавали, Британский музей желал приобрести их, как большую ценность, но гр<афиня> Витте отклонила это предложение. Мемуары, конечно, с большой подробностью освещают все перипетии Портсмутского договора. По всей вероятности, они если не вполне разъясняют, то бросают свет также на происхождение знаменитого Манифеста 17 октября 1905 г., на участие в нем Витте и других лиц, на отношение Витте к этому акту в стадии его подготовки, подписания государем и после обнародования.

Витте был патриот, любил русский народ, хотя и недостаточно знал его. В воззрениях Витте проскальзывали славянофильские черты – наследие Фадеевых: мать его была сестрой известного публициста – славянофила генерала Фадеева, автора нашумевшей книги «Чем нам быть?». Под этим влиянием у Витте слагается твердый монархический образ мыслей. Всем памятна его записка о земстве, которое он считал несовместимым с самодержавием, предвидя, впрочем, совершенно основательно, что при широком развитии общественных учреждений и при выходе их деятельности за узкие, предуказанные им законом рамки они приведут к ограничению самодержавной власти. Абсолютистские мировоззрения Витте едва ли можно считать несовместимыми с известной запиской государю о положении России – предтечей Манифеста 17 октября 1905 г. – и с самим этим манифестом. Сам Витте не считал, что с изданием манифеста и Основных законов, с учреждением народного представительства самодержавие действительно прекратило свое существование. Он продолжал рассматривать императора как неограниченного монарха. Об этом он заявлял неоднократно по различным поводам. В народном представительстве он видел лишь помощь самодержавной власти и гарантии от ошибок, а в манифесте – средство успокоения взбаламученного народного моря, по-видимому не отдавая [себе] отчета во всех политических последствиях принятых на себя верховной властью обязательств.

Полугодовой опыт пребывания на посту председателя Совета министров должен был привести Витте к убеждению, что зажатый между девятым валом революционной волны и сатрапством П. Н. Дурново, поддерживаемого Царским Селом, он у кормы удержаться не может. С одной стороны, народное движение приобретало явно революционный характер и уже не удовлетворялось одними политическими формулами, с другой – так называемый «солидарный кабинет» фактически был упразднен произволом министра внутренних дел, у которого в одном кармане зверки для запугивания слабой воли, а в другом – полная carte blanche для отражения народного напора жестокими мерами. И вот Витте дрогнул. Он искренно признается государю, что ошибся в оценке подготовленности народа к участию в государственных делах через своих избранников…

По натуре сам неограниченный и властный, Витте, так сказать, органически принадлежал самодержавию. «Я» и все личное стояло у него на первом плане. Витте был резко выраженной индивидуальностью. Общественность в его глазах была необходима либо для нащупывания пульса и установления диагноза, чтобы затем сообразить необходимый образ действии, или для собирания и освещения фактов, относящихся к огромному и пестрому государству, дабы в порядке управления не наделать грубых ошибок. Иначе говоря, роль общественности чисто вспомогательная. «Аз есмь абсолют, альфа и омега» – это было заложено во всем существе Витте. В исторической сменяемости могут прокидываться и очень плохие автократы, но это прежде всего символ, и пред ним chapeau bas. Засыпать пропасть между всею монархической природой Витте, его основными воззрениями на властвующую личность в историческом процессе, с одной стороны, и совокупность его действий под общим флагом 17 октября 1905 г., – с другой, удастся лишь после детального анализа лиц и событий той эпохи. 17 октября вынесло Витте на вершину н принесло ему бессмертие, но Витте все же не предугадывал дальнейшего хода событий. Он растерялся и от размаха, и от характера движения. Ловкой дипломатии и хитроумной тактики было уже тут недостаточно…

При сильном и ярком уме Витте в моральном отношении не отличался ни твердостью, ни устойчивостью. По нравственному масштабу его надо отнести к mixtum compositum – к соединениям сложного типа, составные части которого распознаются лишь путем тонкого анализа и чувствительными реактивами. В нем уживались самые расходящиеся моральные черты: великодушие с его оборотной стороной, доверчивость и подозрительность, скрытность и экспансивность, граничащая с болтливостью, добродушие и жалость к людям с эгоизмом и даже жестокостью, серьезность умного и вдумчивого человека рядом с наивностью. Вот почему суждения о нравственной природе Витте так противоречивы: берется не вся совокупность черт, определяющих общую физиономию, а отдельные, часто случайные проявления внутреннего мира, притом оцениваемые по субъективной мерке, нередко в зависимости от результатов их приложения к данному лицу или случаю. К тому же не всегда делается различие между индивидуальной и общественной нравственностью, между моральными требованиями к частному лицу и государственному деятелю. Границы между этими категориями не были вполне ясны и для С. Ю. Витте. После похорон убитого министра внутренних дел Д. С. Сипягина Витте поставил мне такой вопрос:

– Объясните мне, почему искреннее сожаление о насильственной смерти Д. С. Сипягина было у очень немногих, да, пожалуй, только у государя и у меня?

Я попытался объяснить, насколько мог.

– Потому, – ответил я, – что, как ни жаль Сипягина, жертву убийства, но все же у огромного большинства берет верх обратное чувство: ушел навсегда защитник насилия и произвола, враг движения России вперед.

– Но ведь он честный человек. В домашней жизни и среди знакомых Д. С. всегда был джентльменом. Человек замечательно последовательный и строгий.

– О последовательности Сипягина я слышал: халат у него был синего, жандармского цвета; кухарка носила казакин того же цвета. Но спрашивали не это, а другое: с каким багажом пошел ты на государственное служение, что дал ты своему народу? Сипягин не был государственным человеком.

– А что такое, по-вашему, государственный человек?

– Тот, кто обладает глубоким и прозорливым умом, понимает нужды своей страны, самоотверженно и твердо идет на светлые точки его лучшего будущего, руководимый любовью к своему народу. Такой человек не только государственный – он может быть и великим.

– Так, по-вашему, одного ума недостаточно?

– Да, недостаточно, и вот почему: ум есть алгебраическая величина, перед которой нравственная сила ставит знак плюс или минус.

Кажется, это определение понравилось Витте как формулировка мысли, но самая мысль по вкусу ему не пришлась.

Сипягина и Витте связывали дружеские отношения, они были на «ты». Витте часто посещал его во время болезни, особенно тогда, когда к Сипягину заезжал государь поговорить с ним об охоте. Витте хотел воспользоваться добрым отношением государя к Сипягину и просил последнего разъяснить царю весь вред «зубатовщины», которая так беспокоила Витте и извращала работу фабричной инспекции. Однако доклада по этому предмету не последовало, потому ли, что Сипягин смотрел на зубатовщину иначе, чем Витте, или просто не успел этого сделать. Кроме дружбы к Сипягину скорбь Витте по случаю его кончины отчасти объясняется предвидением С. Ю., что преемником на посту министра внутренних дел явится В. К. Плеве, от которого он не ждал ничего хорошего ни для себя, ни для своего ведомства.

Витте был страшно честолюбив и властолюбив. Честолюбие его можно было эксплуатировать с большой пользой для дела. Приведу несколько случаев. В. Н. Герард, председатель Синего Креста (попечение о бедных и больных детях), нуждавшегося в больших средствах (а их было очень мало), не раз говорил со мной о необходимости материальной помощи этому учреждению. Я спросил его, отчего он не обратится прямо к Витте. Герард ответил, что уже просил министра, но безуспешно. Затем я лично переговорил с С. Ю. Витте, но тоже успеха не имел. Герард опять приехал ко мне с настоятельной просьбой, и я предложил ему свой способ действия, который вполне оправдался на деле.

«Пойдите, Владимир Николаевич, к министру и пожалуйтесь на меня. Скажите, что я неумело доложил ваше дело, и только потому оно не прошло. Можете даже выбранить меня. Подчеркните, что не может быть, чтобы такой умный и сочувствующий всему общественно доброму человек, как Сергей Юльевич, отказал в помощи, если бы докладчик мотивировал ее как следует».

Герард так и сделал. Просьба его была исполнена.

В другом случае С. Ю. Витте недостаточно реагировал на неоднократные просьбы об улучшении некоторых сторон хлебной торговли. Тогда одному из недовольных я посоветовал написать сильную статью в «Новом времени», указав в ней, как чиновники тормозят проведение в жизнь простых и бесспорных мер. И это только потому, что министру финансов, очень занятому, нет возможности входить во все дела. Если бы такой чуткий и восприимчивый к запросам практической жизни [человек], как С. Ю. Витте, был осведомлен о всех ненужных тормозах в его ведомстве, то, конечно, сделал бы соответствующее распоряжение. Статья подействовала.

С. Ю. Витте отличался удивительной трудоспособностью. Работал он не менее двенадцати часов в сутки; семейные дела его мало отвлекали (у него была лишь одна приемная дочь). И работа его была чрезвычайно производительна. За рабочий день он успевал прослушать много докладов, прочесть большое количество записок и представлений, дать массу распоряжений и указаний о направлении дел. Его отметки и замечания на докладах и представлениях в Государственный совет и Комитет министров указывают, с каким вниманием он читал и как быстро схватывал руководящие идеи и кардинальные доводы. В работе его интересовала основная мысль и общее направление. К мелочам он никогда не придирался и не требовал условного канцелярского языка.

Работать с ним было и приятно, и легко. Усваивал он новый предмет, что называется, налету. К ближайшим сотрудникам он относился с большим доверием и предоставлял им широкую самостоятельность и большой почин. За час-полтора времени проходило в его кабинете много докладов. Шаблонные он пропускал либо молчаливым кивком головы, либо лаконическим «дальше». К возражениям Витте, вообще говоря, относился терпимо; основательные доводы и твердая, по убеждению, защита на него действовали. Нервность у него проявлялась разве в тех случаях, когда он связал себя словом дать определенное направление делу, а между тем встречал возражения со стороны своих товарищей по работе.

От просьб высокопоставленных лиц, в особенности от влиятельных при дворе дам, не было отбоя. С. Ю. Витте, несмотря на все желание исполнить просьбу, во многих случаях брал свое слово назад, когда ему приводили, например, такие доводы: «это идет вразрез с вашим же общим распоряжением; оно включается теперь во все уставы акционерных обществ, и отступить от него невозможно»; или: «по однородным делам неудобно ставить разнородные решения, иначе нас будут обвинять, что дела направляются и разрешаются в зависимости от положения и степени влияния лица, обращающегося с просьбой». Бывали случаи, когда по высокому положению обращающегося с просьбой самому Витте было неудобно ответить отказом, тогда С. Ю. предупреждал своего сотрудника о том, что в присутствии такого-то лица он просит представить откровенно все свои возражения, а затем отказывал в исполнении просьбы в такой форме: «Вот, видите ли, какие возражения выставляет непосредственно заведующий делом».

Стесняясь нередко в отрицательном ответе на обращения близких к государю лиц, Витте нередко смело выступал против определенно выраженных желаний самого государя, навлекая тем на себя неудовольствия. Покойный английский король Эдуард VII изложил в мемории Николаю II свой план благоустройства нефтяных промыслов на Биби-Эйбате с широким привлечением английских капиталов. Государю очень хотелось удовлетворить желание короля. Витте находил это не в интересах нашей промышленности. Составлен был проект ответа на английском языке в отрицательном смысле. Государю это не понравилось, причем на полях проекта письма он сделал пометки о неграмотности изложения, а против слова output написал: «Такого слова нет». Витте очень раздосадовался на нас за неудачное изложение письма. Я успокоил его: письмо редактировал мистер Хис, обучавший государя английскому языку. Что же касается слова output, то оно выражает технический термин «добыча» и не только помещено и истолковано в имеющемся у меня классическом «English Dictionary» Webster's, но и пояснено рисунком (тартанье нефти). Витте обрадовался этому и просил вырвать из лексикона лист со словом output для представления государю. Листок этот мне возвращен не был и мой словарь укорочен на две страницы. Затем вопрос о Биби-Эйбате более не возбуждался, и остается неизвестным, что ответил государь английскому королю.

Еще более решительно иногда выступал Витте против домогательств великих князей. Как-то раз в часы приема курьер мне доложил, что два великих князя желают видеть меня по очень спешному делу. Курьер растерялся. Я пошел навстречу высоким посетителям. Публика в приемной повскакивала с мест. В кабинете моем один из великих князей задал мне вопрос: могут ли они выступать учредителями акционерных обществ, в данном случае золотопромышленного? Необходимо пояснить, что это было в самый разгар лихорадочного оживления фондовой биржи, когда цены, в особенности на дивидендные бумаги, были предметом самой бесшабашной спекуляции. На поставленный вопрос я ответил отрицательно.

– Почему же нет? – недовольным тоном спросил меня великий князь.

– Закон о несовместимости воспрещает быть учредителями и состоять на службе акционерных компаний лицам, занимающим должности выше известного класса, – пояснил я.

– В этом законе ничего не сказано о великих князьях. Да, наконец, могут выступить вместо нас учредителями другие лица, которым закон это не воспрещает.

– В законе действительно о принцах крови не упоминается: говорить о них было бы неудобно. Воспрещение распространяется и на великих князей по духу закона, ибо почти все они занимают очень высокие государственные посты. Подставлять другие имена было бы еще менее подходящим: это вызвало бы возражения, но уже не формального только свойства.

Дальнейших настояний не было, но меня спросили, правильно ли составлен проект устава. Я просмотрел коренные статьи и посоветовал им непосредственно обратиться к министру финансов.

Однако к Витте они не обратились и от меня поехали прямо в Министерство земледелия, в ведении которого в то время находился Горный департамент. Там от них проект приняли, немедленно сдали в типографию (дело было в пятницу), так что в Комитет министров он поступил в понедельник и в тот же день прислан министру финансов. Витте препроводил мне проект с надписью: «Мне об этом золотопромышленном предприятии ничего не говорили». Я объяснил ему, в чем дело. «Ну, так завтра в Комитете министров я провалю проект». Действительно, на заседании Витте выступил с резкой филиппикой, указав на то, что нельзя допускать учреждение общества с подставными лицами с явно спекулятивными намерениями. Проект не прошел. На Витте посыпались неудовольствия. О казусе он доложил государю. Дело закончилось примирением у великого князя Владимира Александровича, который принял на себя роль посредника между недовольными великими князьями и Витте.

После одного из свиданий Николая II с Вильгельмом германский император передал ему краткую меморию с предложением посредничества Германии в торговых сношениях между Россией и Соединенными Штатами и о готовности Германии снабжать Россию многими из тех изделий промышленности, которые поставляли Штаты. В то время Россия состояла в таможенном конфликте с Америкой (по вопросу о ввозе нашей шерсти). Витте, однако, настоял на отклонении этого предложения, опасаясь, что маклерство Германии обойдется нам слишком дорого.

Вообще Витте решительно выступал на защиту торгово-промышленных интересов России, как при заключении торговых договоров, так и при столкновении экономических интересов между Россией и иностранными государствами. В особенности он вел энергичную борьбу с Германией в 1892–1893 гг., в период таможенной войны и выработки проекта торгового соглашения. Тут для Витте не было мелочей, он входил во все подробности. Как человек умный, он понимал и знал, что всего знать не может. Поэтому старался уяснить себе, например, вопросы, относящиеся до красильной технологии: допрашивал, что такое антрацен и антрахинон и роль их в процессе производства или что такое биметалл. При постановке решения в спорных вопросах, возникавших в Берлине по разным статьям нашего общего таможенного тарифа, Витте почти всегда принимал заключение комиссии, образованной под моим председательством, при участии нескольких профессоров, в том числе Д. И. Менделеева, и представителей от некоторых департаментов Министерства финансов. В эту комиссию министр передавал все предположения, препровождавшиеся со специальными курьерами В. И. Тимирязевым, главою нашей делегации на берлинской конференции. Витте очень торопился с исходом этих переговоров и потому всегда охотно и без задержек принимал относящиеся к ним доклады.

Если Витте часто проявлял упорство и до известной степени принципиальность в защите государственных интересов от вмешательства высочайших и высоких особ, то, с другой стороны, бывал уступчив и податлив при удовлетворении просьб частных лиц, когда это облегчало проведение его планов или замыслов государственного или личного свойства. В особенности ему трудно было отказывать старым друзьям по Киеву и Одессе, которые, в свою очередь, оказали ему услуги собиранием фактов, сообщением важных для него слухов, разоблачением интриг и т. п. Впрочем, Витте иногда уклонялся от ратоборства с людьми высоких позиций, если того не требовало его честолюбие или собственный интерес.

Во время китайского конфликта из-за боксерского движения предстояло перебросить со всею спешностью несколько десятков тысяч [солдат] всех родов оружия на Дальний Восток. Датская принцесса, рожденная Мария Орлеанская, супруга принца Вильгельма, сына покойного короля Христиана, пользовавшаяся особым расположением царя Николая II, обратилась к нему с просьбой сдать перевозку всех наших войск датскому Восточно-Азиатскому обществу, которого она была главной пайщицей. Письмо привез адмирал датского флота. Император направил адмирала ко мне, как председателю комиссии для организации доставки войск в Китай, с выражением пожелания об исполнении просьбы принцессы. Комиссии были предоставлены большие полномочия. Я объяснил адмиралу, что исполнение просьбы невозможно по двум причинам: прежде всего, надо призвать для перевозок русские торговые суда, дать возможность практики плавания на Дальний Восток тем из них, которые таких рейсов не делали; во-вторых, в случае невозможности поставить наши суда для этого назначения, зафрахтование иностранных судов может быть сделано лишь на основе конкуренции между арматорами. Адмирал уехал очень недовольный. Когда отправка войск из Одессы, сопряженная с большими трудностями, была почти закончена, мне был доставлен в ночь с субботы на воскресенье пакет от государя со вложением телеграммы к нему на английском языке от Марии Орлеанской. В ней она, узнав о дополнительном отправлении в Китай восьми тысяч человек, просила предоставить ей хотя бы эту перевозку, подчеркивая, что «Вам стоит только приказать». На телеграмме стояла пометка царскою рукою: «Надеюсь, на этот раз можно исполнить». Утром [в] воскресенье я приехал к Витте на Елагин остров, показал телеграмму и спросил его совета. «Действуйте сами, ведь вы председатель», – ответил он безучастно. Я разослал курьеров по дачам (дело было в августе), где жили члены комиссии, с приглашением прибыть на заседание, хотя бы поздно. Все собрались. Я доложил, в чем дело. Единогласно было решено и подписано отклонить предложение с пояснением в деликатной форме, что, если было бы принято датское предложение, то оно обошлось бы дороже на несколько миллионов против фрахтов, по которым были наняты суда.

Витте очень дорожил сохранением добрых отношений с А. А. Половцовым, членом Государственного совета. В свою очередь, Половцов был близок к великому князю Владимиру Александровичу. Половцов состоял попечителем музея барона Штиглица, на приемной дочери которого был женат. Из своего большого состояния барон Штиглиц отказал по духовному завещанию 10 млн руб., на проценты с которых должны быть устроены и содержимы небольшие художественно-промышленные школы в разных городах России. Впоследствии отдано было предпочтение учреждению большого музея в Петербурге. Для этого музея ежегодно покупались Половцовым художественные произведения в общем на большую сумму. Во главе финансового управления стоял финансовый комитет, на котором лежало рассмотрение отчетов и смет. Властное положение А. А. Половцова сводило деятельность комитета к простой формальности. Между тем в Департамент государственной экономии Государственного совета представлялась ежегодно специальная смета доходов и расходов по музею, верность которой удостоверялась по Департаменту торговли и мануфактуры. Смета эта принималась на веру. Я высказал С. Ю. Витте мнение, что, хотя нет никаких оснований сомневаться в правильности отчетов и сметных предположений, но все же требуется соблюдение известного порядка в ведении и проверке счетоводства и отчетности. Витте признал требование основательным, но наотрез отказался переговорить на эту тему с Половцовым. «Если хотите, займитесь этим делом сами. Вы будете иметь большие неприятности с Половцовым». После разговора с С. Ю. я заехал в музей к тогдашнему директору училища технического рисования барону Штиглицу (он же заведовал и музеем) и просил его изменить порядок [утверждения] расходования [средств]. Половцов пришел в негодование от моих попыток вмешательства, и в разговоре с членом Государственного совета Н. С. Абазою наговорил много неприятных вещей по моему адресу. В свою очередь, я просил Н. С. Абазу устроить мне свидание с Половцовым, чтобы убедить его в отсутствии предвзятых намерений с моей стороны и внушить ему, что я не имею права относиться безразлично к делу, за которое вместе с ним несу ответственность. К моему удивлению, Половцов встретил меня очень радушно, и за завтраком мы согласились с ним о необходимости ведения улучшенных порядков.

Витте относился очень добро и сочувственно к своим сослуживцам, часто сам предугадывал их нужды и шел им навстречу. Несправедливые нападения на них он отражал со всею энергией и часто сам переходил в наступление на противников. С другой стороны, он был преувеличенно чувствителен и восприимчив к нападкам властей на так называемую политическую неблагонадежность его подчиненных.

Вспоминаю такой случай. Кандидаты на должность управляющих казенными палатами избирались комиссией из директоров соответствующих департаментов. На одну из таких должностей я предложил в качестве кандидата начальника отделения Владимирской казенной палаты Житецкого, известного украинского писателя и бывшего преподавателя русской литературы в киевской гимназии. В молодости своей «за украйнофильское направление» был сослан в Вятскую губ<ернию>. В конце концов Житецкий пристроился к казенной палате и был доволен, что живет спокойно, никем не замеченный. В прежнее время состояние «никем не замеченного» представляло большие выгоды: зоркие глаза явной и тайной власти теряли [тебя] из виду, и можно было жить сравнительно сносно. По общему порядку о назначении Житецкого требовалось сношение с Департаментом полиции «о неимении препятствий». От департамента последовал такой ответ: особых препятствий не имеется, но сообщается, что в прошлом были такие и такие-то факты. На полученном ответе Витте сделал пометку: «Наверное, рекомендовал В. И. Ковалевский», а затем высказал пожелание, чтобы Житецкий устроился как-нибудь иначе. Об этом было сообщено Житецкому, который немедленно приехал в Петербург. Разговор с ним произвел на меня очень тяжелое впечатление. Мне было и стыдно и прискорбно при сознании, какую медвежью услугу я ему оказал. Почтенный и скромный Житецкий ни о чем не просил, не домогался никакого повышения. Средств у него нет, жена больна, дочери в Москве делают операцию… Чтобы загладить свой великий грех, я в тот же день заехал к Н. С. Абазе и просил его вместе со мною поехать к тогдашнему государственному контролеру Т. И. Филиппову, чтобы совместно упросить его немедленно предоставить Житецкому место лучше того, которое он занимал. Т. И. Филиппов на это согласился. Прошло несколько времени. С. Ю. Витте, узнав о той хорошей репутации, какою Житецкий пользовался, в особенности в Киеве, пригласил его к себе и предложил опять перейти на службу в Министерство финансов. Житецкий отказался.

Ярославский губернатор Б. В. Штюрмер, впоследствии министр иностранных дел и председатель Совета министров, пожаловался на старшего фабричного инспектора Ярославской губ<ернии> Дейшу за «некоторые проявления неблагонадежности». Вся вина Дейши заключалась в том, что он не признал правильной смету, составленную для постройки какого-то казенного здания. Посланное на место для расследования лицо не только не нашло в действиях Дейши чего-нибудь предосудительного, но аттестовало его как человека вполне достойного, поведение же Штюрмера было характеризовано так, как оно того заслуживало. С. Ю. Витте, отнесшийся сначала с предвзятостью к Дейше, потом охотно перевел его на такую же должность в лучший город – Киев, чего Дейша, сам украинец, женатый на известной певице Сионицкой, давно добивался.

Губернаторы довольно часто жаловались на фабричных инспекторов, выставляя против них или то, что они всегда на стороне рабочих, или что не пользуются уважением среди промышленников, либо какой-либо другой мотив. Витте в этих случаях спешил скорейшим расследованием через особо командированных лиц. Оказывалось, что сам губернатор не пользовался ничьим уважением, что нападки на пристрастие фабричной инспекции были неосновательны. И Витте успокаивался.

Вообще С. Ю. Витте был очень импульсивен и под влиянием минуты и настроения склонен был немедленно переходить к действию. Но по прошествии некоторого времени, когда он мог спокойно обдумать, довольно легко отказывался от казавшихся на первый взгляд бесповоротными решений.

Однажды, привезя с собой проект инструкции фабричной инспекции, С. Ю. призвал меня и поручил немедленно отпечатать и разослать этот циркуляр фабричным инспекторам. Циркуляр был написан рукою К. П. Победоносцева, что я и высказал С. Ю. Витте.

– Откуда вы это знаете? – спросил он.

– Мне известна рука Победоносцева.

– Все равно – надо разослать.

Я прочел циркуляр. Содержание его было поистине возмутительно. В нем Победоносцев, после краткого, но вполне правильного изложения сущности социализма, указывал на опасности распространения его среди рабочих, называя глубоко развращенными тех, кто придерживается социалистического учения. Фабричную же инспекцию он призывал к надзору и выслеживанию за рабочими, чтобы своевременно могли быть приняты строгие меры. Я раздраженно высказал Витте, что циркуляр Победоносцева прямо-таки чудовищен и даже неумен: за идеи и взгляды можно людей считать вредными, но кто имеет право считать их безнравственными? Безнравственно само обвинение в безнравственности за честное убеждение. Отказываясь от рассылки этого циркуляра, я просил Витте не давать ему хода, так как в противном случае Министерство финансов наложит на себя несмываемое пятно. Прошло две недели. Витте запиской спросил меня, когда же будет исполнено его распоряжение. Только что я собрался отвечать ему, повторяя уже ранее приведенные резоны, как на пути к Витте меня повстречал покойный М. И. Кази. Увидев меня в расстроенном состоянии, он спросил, в чем дело. Я ему дал прочесть проект циркуляра Победоносцева и высказал, что если Витте будет настаивать, то я вынужден буду подать в отставку. Кази был того же мнения, как и я, о циркуляре и одобрил мое намерение. Он предложил переговорить с С. Ю. Витте. Министр отказался от своих настояний и, по словам Кази, добродушно закончил словами: «Ну, и не будем публиковать. Пусть Ковалевский положит проект под сукно».

Надо пояснить, что С. Ю. очень считался с М. И. Кази, который пользовался расположением Николая II. Внешним образом Витте обнаруживал дружеские отношения к Кази, но в душе побаивался М. И. и помешал его назначению сперва на пост государственного контролера, а потом – министра путей сообщения, подсказав вдовствующей императрице в качестве кандидата на пост министра путей сообщения князя М. И. Хилкова, к которому императрица-мать относилась очень благосклонно. Кази был человек сильной воли и влиятельный, несмотря на то что не занимал никакого официального положения после управления казенным Балтийским судостроительным заводом на полукоммерческом основании. Человек состоятельный, он не искал государственного поста по материальным побуждениям. Но ему очень хотелось приложить свою кипучую энергию к большому административному делу в сознании, что государственный корабль несется «без руля и без ветрил» навстречу гибели. Да и честолюбие играло не последнюю роль. В беседе с Витте Кази откровенно высказал, что, если бы попал в государственные контролеры, то имел бы пред собой полную картину того, как живет и управляется Россия, был бы превосходно осведомлен о деятельности всех министерств, о результатах их работы на благо или во вред населению, о переживаниях и настроениях России. Витте все это принял к сведению.

Неожиданности неприятного свойства нередко вызывали у Витте не только смущение, но и растерянность, правда на короткое время, пока он не успевал сообразить подходящую комбинацию для выхода из затруднений.

Летом, в один из воскресных дней, С. Ю. получил от императора Николая II записку без подписи, положенную на столе кабинета охотничьего домика во время царской охоты. Как оказалось впоследствии, записка была составлена генералом Пантелеевым, товарищем министра внутренних дел по управлению жандармской частью. Характерно, что содержание записки министру внутренних дел известно не было. В ней описывалось печальное положение фабрично-заводских рабочих («белых рабов» – по выражению Пантелеева). По мнению его, улучшить положение рабочих, среди которых тлетворные семена социализма дают обильные всходы, можно лишь одним путем – передачею заботы о благополучии рабочих в руки губернских жандармских управлений. Под председательством начальника такого управления нужно образовать комиссии при участии промышленников, которые, по указке председателя, и будут приводить в исполнение намеченные им меры. Расходы по улучшению быта рабочего класса будут распределяться по соображению с состоятельностью и платежеспособностью заводчиков. Никаких законодательных норм не нужно: все по душе и на глазок, по справедливой оценке. Просто и скоро. Фабричная инспекция должна состоять в распоряжении жандармского управления и служить ее видам – для осведомления о настроении. Не так голо – откровенно – было написано, но сущность была именно такая. И все это подносилось под флагом защиты труда от угнетения капиталом, с целью положить конец пропаганде. Царь на полях записки сделал много сочувственных пометок: «Правильно», «Верная мысль», «Так и сделать».

По получении записки Витте пришел в ужас от проекта такого «жандармского социализма», как он назвал его. Он вызвал меня, и мы стали обдумывать, как выйти из затруднения. Решено было снять копию с записки Пантелеева, не воспроизводя царских пометок на полях, и затем недели через две просить государя о передаче ее на рассмотрение комиссии под председательством К. П. Победоносцева.

<…>

Витте был чрезвычайно доступен, прост в обращении, не любил формальностей. Старых друзей он помнил, принимал их запросто и охотно приходил им на помощь.

Из многих фактов проявления С. Ю. Витте великодушия расскажу три разнохарактерных.

В 1894 г. мы шли на пароходе из Рыбинска в Нижний для обсуждения с тогдашним нижегородским губернатором Н. М. Барановым вопросов, связанных с предстоявшей Всероссийской художественно-промышленной выставкой 1898 г. Сзади шел другой пароход «на всякий случай». В пути лопнула крышка парораспределительного прибора парохода, на котором мы находились; пар повалил во все машинные отделения, на палубу. Пароход этот только что вышел из ремонта. Подали другой. Началась пересадка и перегрузка. Капитан и помощник его сильно смутились, команда имела растерянный вид. Витте молча и спокойно перешел на другой пароход и продолжал своими широкими шагами ходить по палубе, углубившись в какую-то, видимо, его тревожившую мысль. Настало время завтрака. Я спросил его, о чем он думает. «О Восточной китайской дороге и о Лихунчанге», – ответил он. Напомнив ему о времени завтрака, я обратил его внимание на общее смущение. «Пойдемте завтракать». За столом он интересовался Волгой и плаванием по ней, ни одним словом не намекнув на инцидент.

По приезде в Нижний он поблагодарил служащих и команду. Надо было дать команде. «Сколько дать?» – спросил он. «Вам, как министру, меньше 200 руб. дать нельзя». Витте принялся вытаскивать бумажки из жилетных карманов, насчитал менее 400 руб. (Витте в то время не носил портмоне и никогда в точности не знал, сколько денег имеет при себе.) «А у вас сколько?» Я насчитал 280 руб. «Ну, как-нибудь достанем в Нижнем на расходы по пребыванию там и обратную поездку». Надо заметить, что Витте обыкновенно не брал полагавшихся ему на поездку денег, но получал по действительному расходу, что было гораздо меньше.

Другой эпизод. Пришла пора пересмотра «вечного» Туркманчайского торгового договора 1828 г. между Россией и Персией, времен Грибоедова. В основу коммерческой части договора была положена оплата товаров 5-процентной пошлиной advolarem с обеих сторон. Такая пошлина представлялась не отвечающей нашим фискальным интересам и отчасти подрывала общую схему таможенного покровительства. Поэтому предположено было повысить ставки на некоторые предметы персидского ввоза, по возможности сохраняя обложение наших товаров при ввозе их в Персию, в пределах пятипроцентного по стоимости размера. Переговоры решено было вести в самом Тегеране, возложив их с нашей стороны на посольство и специально командированную отсюда делегацию. Выработанный нами проект держался в строгой тайне. Он был обнаружен на другой день после отъезда делегации. Произошло это при следующей обстановке.

Один из сыновей служащего в департаменте, еще совершенный юнец, спросил у входившего в состав делегации лица, зачем они едут в Персию. Тот ответил ему в общей формуле. На другой день в «Новом времени» появилась краткая заметка об отправлении министром финансов для переговоров делегации в Тегеран и с какою именно целью. Я немедленно поехал к А. С. Суворину с выражением неудовольствия на то, как редакция могла поместить известие, могущее принести большой вред России, прибавив, что ни одна редакция английских газет, будь такой казус в Великобритании, не только не поместила бы его, но сделала бы серьезный реприманд молодому и неопытному автору, который польстился 10-копеечной платой от строки сенсационного известия. Суворин высказал свое сожаление по поводу случившегося, в чем лично нисколько не повинен, так как отдела хроники вовсе не просматривал. Я опасался раздражения Витте против состоявшего у нас на службе отца молодого человека, а потому посоветовал ему пойти с повинной авансом. «Расскажите ему все откровенно и заявите о своей отставке, указав, что за проступок юнца-сына в данном случае отвечает отец. Вы увидите, что отставка ваша принята не будет». Предположение мое вполне оправдалось. Витте даже не сделал выговора.

<…>

Великодушие С. Ю. Витте проявилось особенно выпукло в деле покойной Любарской-Письменной. Витте тогда уже не состоял министром финансов. Дело это находится в связи с процессом, наделавшим много шума и стоившим жизни двум главным действующим лицам – А. К. Алчевскому и Любарскому-Письменному. Оба они обвинялись в злоупотреблениях в Харьковском городском и Земельном банках. Растраченные Алчевским суммы на кредитование его каменноугольных предприятий юга России он надеялся покрыть за счет дополнительных облигационных займов за границей, на заключение которых имелось принципиальное согласие иностранных капиталистов. Алчевский просил меня поскорее направить его ходатайство о разрешении этих займов, не передавая, однако, того, что случилось в Харькове. С. Ю. Витте отнесся сочувственно к ходатайству Алчевского, а я очень обрадовался тому, что такой умный и талантливый самородок, как Алчевский, много сделавший для русской горнозаводской промышленности, выйдет из тяжелого положения. Облигационные займы вполне оправдывались финансовым состоянием промышленных предприятий, руководимых Алчевским. Как известно, бельгийцы, охотно помещавшие свои и французские капиталы в южнорусские дела, несомненно быстро реализовали бы необходимые для Алчевского суммы.

Надо пояснить, что самоучка Алчевский, начавший с мелкой торговли, прекратил ее в сознании необходимости финансового и экономического образования за границей и с этой целью отправился в Германию, где и слушал лекции в течение нескольких лет. Жена его – X. Д. Алчевская, всеми уважаемая устроительница воскресных школ (впоследствии закрытых) на Юге России в эпоху освобождения крестьян, общественная деятельница по народному образованию и автор сочинения «Что читать народу», пользующегося почетной известностью. По возвращении из-за границы Алчевский горячо принялся за горнопромышленные дела на юге, имел большой успех и пользовался большим влиянием. Спасти такого человека было нравственным долгом, тем более без ущерба для иностранного капитала.

Через несколько дней после данного мне обещания разрешить облигационные займы, Витте взял его обратно, ссылаясь на сообщенные ему директором Кредитной канцелярии Б. Ф. Малешевским сведения о растратах в харьковских банках и о необходимости назначить ревизию. Очень хороший математик, превосходно знавший страховое дело, Малешевский был большой пессимист, даже с мрачным оттенком, плохой администратор, вовсе не знавший России, относившийся предубежденно ко всему русскому, но зато очень сочувственно ко всему польскому. После отказа Витте Алчевский снова просил меня поддержать его пред министром финансов, но сделать этого я уже не мог и посоветовал ему непосредственно и откровенно рассказать все самому Витте. Витте ему опять отказал. Через несколько дней Алчевского извлекли искалеченного из-под поезда на ближайших путях Николаевской ж<елезной> д<ороги> Вскоре после этого Алчевский скончался. Смерть его произвела на Витте очень тягостное впечатление.

Любарский-Письменный был осужден, ослеп в заключении и тоже вскоре умер. Жена его, М. А. Любарская, женщина образованная, талантливая и чрезвычайно энергичная, очутилась в очень тяжелом материальном положении. Ввиду солидарной ответственности было наложено запрещение на все принадлежавшее Любарским имущество. Жила М. А. Любарская в Петербурге за счет небольших сбережений, продавала свои драгоценности, гардероб в надежде, что ходатайство на высочайшее имя о пересмотре дела скоро приведет к лучшим дням. Целыми годами она пыталась добиться благоприятного для нее результата, обращаясь к государю то непосредственно, то через великих князей и других влиятельных лиц. Обещаний было много, надежд еще больше, но ничего не выходило.

Доведенная до отчаяния, она обратилась ко мне, не могу ли я вместе с Витте помочь ей. Пригласить к этому делу Витте мне казалось прямо-таки невозможным: Любарская, считая Витте главным виновником своего несчастья, в течение нескольких лет очень резко выступала против него в печати и во всеподданнейших ходатайствах, называя его самыми грубыми именами. В одном из писем С. Ю. Витте она, излив на него свое негодование и грубо порицая его государственную деятельность, как направленную, по ее мнению, ко вреду России, угрожала убить его. Факсимиле этого письма было напечатано в газетах. Витте относился к этим нападкам спокойно и однажды выразился так: «Но что же мне делать с этой нелепой женщиной?!» Я решился попросить Витте о помощи Любарской. Общая сумма взысканий с обвиненных превышала 12 млн, причем около половины приходилось в пользу фирмы братьев Рябушинских. За все это должно было ответить главным образом имущество Любарской, так как у остальных обвиненных его почти уже не было. Между тем вся ценность недвижимости Любарских не превышала 800–900 тыс. руб. Чтобы предоставить Любарской хотя некоторые средства к жизни, необходимо было упросить кредиторов сбавить свои требования настолько, чтобы в пользу Любарской получилось 200–300 тыс. руб.

Витте согласился помочь Любарской с искренним и добрым чувством. Для переговоров по этому делу был приглашен один из Рябушинских. Надо заметить, что Любарская не щадила в своих отзывах и характеристиках также представителей этой фирмы. В. П. Рябушинский немедленно приехал в Петербург, и в кабинете Витте после изложения мною доводов и просьб по делу Любарской Рябушинский согласился от имени своей фирмы ограничить свои требования 200 тыс. руб. Другие кредиторы также пошли на соответственные скидки, благодаря чему после ликвидации всего дела Любарской очистилась такая сумма, на проценты с которой она могла бы сносно существовать.

Однако если на пути к осуществлению честолюбивых планов Витте стоял человек, воплощавший в себе реальную опасность, то С. Ю. не стеснялся в способах действия для устранения противника. Такую опасность для себя он усматривал в лице А. А. Абазы, председателя Департамента государственной экономии. А. А. Аба-за, человек богатый и властный, занимал исключительное положение в Государственном совете. Он имел огромное влияние на направление и решение дел в прежнем законосовещательном учреждении, в особенности по Департаменту государственной экономии, где рассматривались росписи доходов и расходов и все законодательные проекты финансовых и экономических мероприятий. Если Абаза не одобрял внесенного, например, по Министерству финансов, представления, то почти не было шансов на благополучное прохождение через Государственный совет. Абаза недолюбливал Витте, считая его выскочкой. Витте это знал и воспользовался первым удобным случаем, чтобы устранить Абазу со своего пути.

После тяжкого голодного 1891/92 г., когда был воспрещен вывоз хлеба из России, предстояло снять это запрещение, причинившее нам немало вреда. Германия приняла все меры, чтобы в интересах своего земледелия освободиться от ввоза нашей ржи, чего она и достигла в значительной степени. Запрет экспорта отразился неблагоприятно на нашем балансе и валюте. Надо было решить, снять ли запрещение или продлить его еще на некоторое время. Для рассмотрения этого вопроса императором Александром III была назначена комиссия под председательством А. А. Абазы, в состав которой вошел и Витте, бывший в то время министром путей сообщения. Витте очень хорошо подготовился к обсуждению вопроса в этой комиссии. Он подробно ознакомил ее с положением международного хлебного рынка, с влиянием размера вывоза хлеба на торговый баланс и валюту, привел статистические данные о ввозе и вывозе хлеба различными странами, о колебании цен и фрахтов и т. д. Сообщенные им по этому предмету сведения, внесенные в журнал комиссии, обратили внимание государя, который сделал лестную для Витте пометку на его полях. Это выдвинуло Витте как знатока в области финансовых и экономических вопросов и запланировало ему пути к посту министра финансов, тем более что дни главного руководителя финансового ведомства И. А. Вышнеградского были сочтены ввиду его серьезной болезни.

Восстановление свободного вывоза хлеба должно было улучшить вексельный курс и значительно поднять цены на бумаги. Абаза сыграл на повышение при посредстве А. Г. Рафаловича. И Абаза, и Витте знали Рафаловичей по Одессе. Во время своего студенчества Витте был учителем детей этой богатой одесской семьи. Рафалович сообщил Витте о данном Абазой поручении купить какие-то бумаги на большую сумму. С. Ю. Витте доложил об этом Александру III, и Абазе пришлось покинуть свой пост и выйти в отставку.

Витте умел слушать. Это – редкая у нас способность. Читатель, конечно, часто бывал в публичных заседаниях, и от его внимания не ускользнуло следующее явление: раньше чем внимательно выслушать чье-нибудь изложение и согласиться с ним убежденно или возражать основательно, «слушатель», вернее, присутствующий в собрании, заранее сосредоточивается на своем слове, говорит не на тему, повторяет уже сказанное или возражает невпопад и без надобности. Потребность «отсебятины» у нас страшно развита, словно оратор желает заявить о своем существовании: «говорю – значит существую». Сумма вреда, причиняемого нашим словолюбием, наклонностью «к словесности» и диалектическому «пулеметству» так велика, что если бы ее превратить в материальные ценности, то мы были бы самым богатым народом в мире.

Витте не только умел слушать, он умел тонко осведомляться, распознавать пульс жизни. От каждого посетителя, сколько-нибудь интересного, он находчиво извлекал все то, что могло ему пригодиться для очередного плана действий, или для освещения общего положения, или [для] той или другой отрасли науки и народного труда. Очень часто он приглашал тех лиц, которые могли его информировать по разным вопросам, или просил познакомить с теми, кто мог быть ему полезен в этом отношении. Вообще изучение «шахматной доски» составляло как бы его потребность. Оно дополняло его арсенал для борьбы с противниками или для подготовки к выступлениям на защиту его предположений. Комиссии и совещания он недолюбливал, ибо в них, по его словам, тонет индивидуальность и воля, а времени теряется много, [просто безмерно?]. Для ознакомления с настроением он беседовал с лицами самых разных кругов. Так, однажды он пригласил членов совета Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе православной церкви. К. П. Победо<но>сцев был вначале настолько враждебно настроен против этого общества, что поручил председателю совета передать его слова: «Я буду счастлив, когда их прихлопнут». Победо<но>сцев, враг живого проповеднического слова, всегда уходящий из церкви, когда начинали проповедь, относился отрицательно к этому обществу именно за то, что оно открыло внебогослужебные беседы о долге и церкви. Члены совета, в числе восьми, явились по приглашению С. Ю. Витте. Он просил их, как официальных лиц общества, высказать [свои] взгляды на текущие события, изложить критику некоторых правительственных мер, обещая затем представить государю членов общества. Председатель, прот<оиерей> Кульбуш, заявил, что он не уполномочен говорить от имени общества, но каждый из присутствующих кратко высказал свое личное мнение. Вторичного приглашения не последовало, и государю священники не были представлены.

Бескорыстие С. Ю. Витте не возбуждало никаких сомнений. Вопросы личного материального благополучия его мало интересовали, и только за несколько лет до смерти он задумался об источниках существования в будущем, когда иссякнут его небольшие резервы. В бытность С. Ю. министром финансов, государь Николай II раза два-три приказывал ему помочь выдачей значительных – по казенной мерке – сумм. Не знаю, сделал ли это государь по собственной инициативе или по просьбе кого-либо из близких к Витте лиц, во всяком случае, сам Витте непосредственно не просил о том государя. Надо заметить, что со времени Бунге прекратились вошедшие в обычай отчисления министрам финансов за успешные конверсии и займы, так что этот источник ничего не давал ни И. А. Вышнеградскому, ни С. Ю. Витте.

Раньше, чем характеризовать государственную работу С. Ю. Витте и ее важное значение, я рассказал несколько эпизодов из его служебного быта, чтобы дать представление, так сказать, о сложности и многогранности его духовного мира. Я не воздержался от изложения и некоторых отрицательных сторон его личности. Не воздержался – из глубокого убеждения, что актив его деятельности так велик, что и после вычитания некоторых пассивных статей его баланса все же остается такое крупное сальдо, которое оправдывает его звание большого государственного человека и то огромное место, которое бесспорно принадлежит ему в истории России конца XIX и начала XX столетия.