После свадьбы жизнь потекла своим чередом. Молодую семью отселили в отдельный дом, доставшийся Игнату, единственному внуку, от усопших бабки с дедом. Домишко был старый, но всё ещё крепкий и добротный. Игнат с отцом времени зря не теряли – успели за год его подремонтировать. Василиса обрадовалась, узнав, что они будут жить своей семьёй, отдельно от свёкров, и её бледное, вечно печальное лицо наконец-то озарила улыбка.

– Как королевна заживёшь в своих собственный хоромах! – радостно шептала Иринушка, обливаясь слезами радости и обнимая дочь.

Когда приданое и другие пожитки, отданные родителями, были перевезены, Василиса ушла с головой в домашние дела. В доме было чисто, но она всё равно всё мыла и скребла по несколько раз, натирала до блеска, наводила красоту и уют вокруг себя. Да и не умела Василиса сидеть без дела, безделье наводило на неё страшную тоску.

С Игнатом они общались хорошо, муж был к ней внимателен и ласков, по-прежнему баловал её подарками. Вот только когда они ложились вдвоём в постель и Игнат начинал ластиться к Василисе, задирая горячей рукой её длинную рубашку, она вся холодела, тело становилось неподвижным, будто набитым соломой.

Василиса возненавидела ночи и всякий раз старалась задержаться на кухне подольше, нарочно выжидая, когда уже из спальни донесётся звучный храп мужа. Но иногда Игнат ловил её днём или вечером, впивался губами в её рот, принимался неистово мять груди, а потом, задрав платье, овладевал ею с глухими стонами. Василиса сжимала зубы до хруста, впивалась ногтями в плечи мужа и желала лишь одного: чтобы это закончилось и никогда больше не повторялось. Но норов молодого мужчины был пылок, он горел страстью к Василисе очень давно и теперь не мог насытиться желанной близостью с ней.

Когда Игнат засыпал, Василиса принималась плакать. Она садилась у окна и шептала сквозь слёзы:

– Ох, сестрицы, простите меня!

За окном уже мели первые метели, снег укрыл землю мягким покрывалом, крепкий лёд сковал реки и озёра. Зима была нема и глуха, она усыпила всё живое до весны, и сестрицы-жабы точно не слышали горьких Василисиных слёз.

Когда первый пыл страсти поутих, Игната стала злить холодность жены. Однажды, захмелев от выпитой чарки пива, он пожаловался двоюродному брату:

– Я к ней и так и эдак! А ей всё не то! Лежит рядом, точно бревно бездушное, глазищи свои пучит. А губы так кривит, будто я ей не муж, а насильник какой…

Брат, который был женат уже добрый десяток лет, усмехнулся от такого откровения, пригладил усы.

– А чего ты ждёшь, Игнатка? Она у тебя домоседка, едва из-под мамкиной юбки вышла, ничего не знает, ничего не умеет. Обожди, пообвыкнется. Или ты хочешь, чтоб она тебе уже опытная в таких делах досталась?

– Да ну тебя! Скажешь тоже! – махнул рукой Игнат.

– Ну и не жалуйся тогда. Дай бабёнке своей время. Молодая она ещё, пугливая.

Он плеснул новоиспечённому мужу ещё пива и бросил на блюдце две редьки.

Несколько месяцев после того разговора Игнат и вправду терпеливо ждал, старался быть ласковым с Василисой, но время шло, а её отношение к нему не менялось. Однажды он не выдержал и спросил:

– Ты не любишь меня? Зачем тогда матери своей о любви соврала? Зачем замуж за меня согласилась пойти?

Голос Игната прозвучал непривычно и зло. Василиса, сидя к нему спиной, укололась иглой, алая кровь капнула на белую скатерть, которую она вышивала вот уже несколько недель.

– Игнат, муж, ты чего такое говоришь? – тихо спросила она, не оборачиваясь.

Она знала, что, стоит только Игнату сейчас взглянуть в её глаза, он тут же всё поймёт. Но Игнат не собирался смотреть на жену, он стоял, уставившись в стенку.

– Я люблю тебя, – неуверенно выговорила Василиса.

– Раз любишь, чего по ночам не даёшься? Чего не обнимаешь, не целуешь меня? Чего вынуждаешь силой брать то, что мне по божьему завету и по твоему собственному согласию принадлежит?

Василиса пожала плечами и наконец повернулась к мужу.

– Нрав у меня такой. Такая уж я есть, не особо пылкая. Больше спокойная да серьёзная. Чуть что, скромничаю сильно, всего стесняюсь, лишнего слова сказать не могу. Ты меня прости, Игнат, я не нарочно, я постараюсь быть с тобой посмелее…

Слова её звучали странно – медленно и с придыханием, будто она выговаривала их через силу. Эта речь и вправду давалась ей с трудом. Бледные щёки молодой женщины вспыхнули алым румянцем, глаза увлажнились слезами и стали тёмно-синими. Совсем застыдившись, Василиса отвернулась, опустила голову, и на скатерть капнули две крупные слезы. Белое вышитое полотно было испорчено.

Игнату стало не по себе – будто он только что безо всякой причины отругал невинного ребёнка. Он любил жену, но образ, который он создал в своей голове, когда она была для него далёкой и недоступной, совсем не был похож на ту бесчувственную женщину, которая жила с ним сейчас. По хозяйству она хлопотала исправно, в их доме всегда было намыто и начищено, тепло и уютно, но что касается любовных дел и взаимоотношений, тут всё было плохо.

– Не хорошо мне с тобой. Холодная ты, Василиса, – сказал Игнат, после чего ушёл в спальню и лёг на постель.

Василиса вздохнула с облегчением. Ушёл – и ладно.

Игнат старался, это видели все. Он баловал молодую жену, пытаясь завоевать её благосклонность. На базарах и ярмарках скупал ей бусы и цветные платки, задаривал имбирными пряниками и сдобными калачами, заказывал ей лучшие отрезы на платья, а однажды привёз из города с красных торгов диковинный фрукт, называемый ананасом. Вся деревня приходила к дому Игната посмотреть на эту невидаль, и Василиса каждому отрезала по кусочку твёрдого, непонятного на вкус то ли фрукта, то ли овоща.

– Вроде сладкий, а вроде кислый. А пахнет картошкой! Как по мне, так вкуснее нашей редьки ничегошеньки нету! – заключила Иринушка, морщась и запивая ананас квасом.

Женщина частенько наведывалась к молодым, чтобы проведать дочь да помочь, если нужно – так она говорила Василию. Помогать Василисе было не с чем, она сама ловко управлялась с работой, успевала везде: и дома, и на скотном дворе. Свёкор подарил молодым двух коров, козу, а кур и свиней Игнат купил сам. Но Иринушка продолжала ходить к дочери, так как сильно скучала по ней. Иногда она приходила одна, а иногда со сватьёй, тогда чаепитие растягивалось до позднего вечера, и Василиса всё подливала и подливала воды в самовар. Женщины говорили часами, перебирая все деревенские сплетни. А когда с работы возвращался Игнат, то и он присоединялся к ним.

Однажды Игнат сболтнул тёще, что Василиса с ним совсем не ласкова, что живёт с ним, будто подневольная рабыня. Иринушка, услышав это, покраснела и засмеялась. Смех её прозвучал неестественно – слишком громко и визгливо.

– Ты, зятёк дорогой, не переживай. Василиска не очень-то любит свои чувства напоказ выставлять, но это не значит, что она, как жаба холодная, не способна любить…

Сказав так, Иринушка поперхнулась слюной и закашлялась – сильно, до удушья. На шум из кухни прибежала Василиса и принялась стучать матери по спине. Когда приступ прошёл, Иринушка сказала Игнату охрипшим голосом:

– Видишь, она тех, кого любит, никогда в беде не оставит. А то, что холодна она с тобой, это не беда. Придёт время, и оттает её сердечко. Обязательно оттает.

– Маменька, ты о чём это говоришь, не пойму? – удивлённо спросила Василиса.

Но Иринушка только махнула на дочь рукой – не лезь. Она ещё немного посидела с Игнатом на кухне, выпила чаю и только потом засобиралась домой. Уходя, женщина схватила дочь за руку и потянула за собой в холодные сени. Василиса вышла, притворив за собой дверь, и поёжилась, встав голыми ногами на ледяной пол.

– Чего тебе, маменька? – нетерпеливо спросила она.

Иринушка строго взглянула на неё и прошептала:

– Чего-чего! Мужу-то своему побольше бы внимания уделяла! Жалуется он! Я так думаю, ты с поросями в хлеву ласковее, чем с ним!

Василиса ничего не ответила матери, вскинула подбородок и ушла в дом, не попрощавшись.

Игнат терпеливо ждал, когда в Василисе проснётся страсть или хотя бы нежность. Он по-прежнему любовался женой, сердце его трепетало, когда она смотрела на него, пусть даже безразлично и холодно. Он, возможно, ждал бы и ждал годами, если бы однажды не произошло с ним нечто такое, что перевернуло все его чувства и всю жизнь заодно.

Случилось это по весне, через неделю после Пасхи, в аккурат на Красную горку. Деревня уже почти освободилась от снега, покрылась непроходимой грязью, запахла навозом. На просыхающих пригорках уже зацвели первые жёлтые цветки, солнце постепенно теплело и закатывалось за лес всё позднее. Девушки, обрадовавшись первому теплу, подоставали из сундуков яркие, цветастые платки и гуляли теперь, нарядившись, по вечерам, пели песни, завлекая парней. Весенний воздух пьянил, кружил молодые головы, дарил ощущение свободы и счастья.

Красная горка была любимым праздником для всех, особенно для молодых парней и девок. Именно здесь они могли покрасоваться и познакомиться друг с другом поближе.

Василиса не любила шумные праздники, но Игнат сказал, что они пойдут вместе.

– Чего дома сидеть? Вон день какой хороший! Пойдём, Василиса, гармони послушаем, медовухи выпьем, а может, и попляшем с тобой! Не старики ведь! Эх, давно я не плясал!

Василиса сморщилась, но перечить мужу не стала, накинула на плечи нарядный платок и взяла Игната под руку.

Они пришли на поляну, где обычно собиралась деревенская молодежь, и сели в сторонке на разложенные по кругу брёвна. На поляне уже стояло несколько заготовок для костров. Вечером их разожгут, и захмелевшие парни и девки начнут прыгать через них, смеясь и громко визжа. Какой-нибудь сильно подвыпивший молодец обязательно не рассчитает своих сил и упадёт прямо в костёр. Тогда на поляне на время случится настоящий переполох – девки отчаянно закричат, а парни начнут катать пострадавшего по земле, чтобы потушить огонь. Кончится всё хорошо, на Красную горку ещё никто сильно не обгорел – захмелевшие молодцы, как правило, не чувствуют боли.

Пока на поляне всё было достаточно пристойно: играли гармони и две весёлые круглолицые девушки громко распевали озорные частушки. Некоторые из них были неприличными, и это ещё пуще раззадорило слушателей, жаждущих буйного веселья. Парни, услышав непристойность, принимались громко смеяться, а девушки улыбались и краснели от стыда.

Спустя час Василиса почувствовала себя дурно. От всеобщего веселья, шума и бесконечных, мельтешащих перед глазами хороводов, у неё закружилась голова, во рту пересохло, а к горлу подступила тошнота.

– Что-то мне не по себе, Игнат. Отведи меня домой, – попросила она слабым голосом.

Игнат к тому времени уже выпил несколько чарок медовухи со своими друзьями. Весёлое лицо его резко помрачнело – не всем друзьям он ещё похвастался своей красавицей-женой. Он встал и проговорил недовольно:

– Вечно ты так, Василиса! Ничто вокруг тебя не радует! Не жизнь у тебя, а тоска сплошная!

Василиса поднялась с бревна, перед глазами её потемнело и, покачнувшись, она едва не упала – Игнат вовремя подхватил её, поднял на руки и понёс. Василиса была маленькая и лёгкая, будто ребёнок, а не женщина. Игнат злился, но быстро остыл. На неё было невозможно злиться, её, такую нежную и хрупкую, хотелось защищать и оберегать.

– Вроде не пила, а шатаешься, точно пьяная! – неудачно пошутил он.

Василиса не ответила, тело её ослабло, и она положила голову на сильное плечо мужа. От этого сердце Игната сильнее застучало в груди. Он уткнулся лицом в светлые волосы жены и вдохнул их запах: лёгкий, свежий, травянистый. Не было для него запаха слаще. Он донёс Василису до дома и аккуратно опустил на супружескую постель.

– Ты лежи, я к лекарке побегу! – сказал он, погладив жену по голове.

Василиса приоткрыла глаза и прошептала:

– Нет-нет, что ты! Не надо звать лекарку! Поставь мне возле кровати ковшик с водой, а сам ступай обратно! Красная горка раз в году бывает, жаль будет, если пропустишь такое веселье!

Игнат удивлённо поднял брови.

– Да как же я тебя больную-то оставлю? – спросил он.

– Так маменька должна после обеда прийти, не волнуйся за меня. Ступай.

Мужчина налил полный ковш воды и поставил его на табурет рядом с кроватью. А потом, поцеловав Василису в макушку, вышел из дома и отправился на поляну, где уже начались задорные пляски. Несколько гармоней заливались, гармонисты, красные от усердия, по полной растягивали меха, возле них вились смеющиеся девушки с подведёнными углём бровями. Гармонисты на праздниках не могли плясать в общем кругу, но тем не менее всегда находились в окружении девушек, которые спорили, кто сможет заарканить гармониста, если он был холост.

Игнат сначала уселся на прежнее место, но залихватские мотивы так и зазывали пуститься в пляс. Он притопывал в такт ногами, улыбался, глядя на толпу пляшущих. Поэтому, когда две молоденькие девчонки подбежали к нему и за обе руки потянули в общий круг, он не стал сопротивляться и тут же пошёл отбивать трепака. Плясал Игнат ловко и умело, девушки засмотрелись на него, зашушукались, заулыбались, хотя знали, что он ещё с осени женат.

Мужчина на девок внимания не обращал, плясал в своё удовольствие, отбивал ногами землю так, что комья весенней грязи летели из-под сапог в разные стороны, ходил по кругу, раскинув руки, и широко улыбался, а потом пускался вприсядку, выкидывая попеременно то одну, то другую ногу в стороны, да так здорово, так неистово это получалось, что возле него образовался целый круг зрителей. Парни свистели, хлопали в такт, а девушки топтались на месте, взмахивая белыми платочками и поводя плечами. Рыжие кудри Игната растрепались, превратились в пышную копну над головой, щёки раскраснелись, глаза заблестели, будто два зелёных драгоценных камня. Он плясал, никого вокруг не замечая.

И тут вдруг к Игнату вышла девушка – высокая, стройная, видать, самая смелая. Лица её он не видел, потому что оно было до половины скрыто алым платком. Девушка вскинула руки и принялась кружить вокруг пляшущего Игната, подол её развевался то тут, то там алым всполохом, ослепляя его. Он подхватил незнакомку под руку, вторую руку положил на широкую девичью талию и закружился с ней под общий смех и улюлюканье.

– Ну, Игнатка! Жену домой отправил, чтобы вдоволь с девками наплясаться! Ох, хитёр! – послышалось из толпы.

Постепенно к пляшущим стали присоединяться и другие пары. Поляна закружилась в весёлой кадрили. Игнат, сбавив темп, наклонился к незнакомке и прокричал ей в ухо:

– Хорошо пляшешь ты, девка! Не видал я тебя раньше. Как тебя звать?

Она ничего не ответила, остановилась, тяжело дыша, не взглянув на него, пошла прочь с поляны. И вот тут-то Игнату бы отвернуться да продолжить весёлый пляс, но что-то заставило его задержать взгляд на удаляющейся женской фигуре, что-то поманило его пойти следом за ней. Что это было? Обычное любопытство или мужской интерес? Игнат и сам потом не мог понять. Девушка шла быстро, а миновав поляну, и вовсе перешла на бег, будто хотела скрыться от него.

– Эй, постой! – крикнул Игнат и побежал следом за ней.

Она бежала не к деревне, а в сторону леса. Земля здесь ещё не просохла, и брызги грязного месива летели во все стороны от топота тяжёлых мужских сапог. Нарядная рубаха Игната скоро вся покрылась ошмётками грязи, но он всё бежал и бежал, пытаясь догнать загадочную беглянку. В лесу она сама вдруг остановилась, развязала алый платок и небрежно бросила его на землю. По плечам рассыпались длинные чёрные волосы, они блестели и кучерявились на концах. Игнат остановился в нескольких шагах от девушки и почему-то задрожал. Хотелось подойти и зарыться лицом в эти густые красивые локоны.

– Ты куда бежишь? Я же только спросить хотел, кто ты, как звать тебя? Пляшешь так, будто всю жизнь только этим и занимаешься! Чего ж ты перепугалась да поскакала, как лошадь дикая?

Он сделал шаг навстречу, и тут девушка развернулась, взмахнув волосами, и Игнат остолбенел. Щёки его вмиг побелели, глаза округлились, а губы дрогнули и приоткрылись от удивления. Перед ним стояла его жена.

Перед ним стояла Василиса!