Все, что — мы и что — до нас, откроется в предсмертные минуты, — в великие минуты разлучения души от тела.

Живем мы на земле по большей части не зная сами себя, или только мало что понимаем о себе; потому что изучаем себя не так, как открыло нам о нас слово Божие и как объяснили то св. богоносные отцы св. Православной Церкви. Мы знаем и стараемся узнать о себе самих много лишнего, вводим себя в познание о многом таком, чего бы лучше не знать. Слышим бредни языческие, сказки людские, речи пустые, ложь. Пред нами — жизнь страстная: прихоти, затеи, прикрасы. Мы погружаемся в нее знанием, и желанием, и чувством. Потому растем и возрастаем в области страстного и глубоко и высоко: одни из нас становятся поклонниками своей или общепринятой мысли, другие делают себе кумиров из требований вкуса, моды: изящным называют и приучают любить как изящное дыхание прелести или лжи и лести, — в языке ли то, в игре ли на музыкальных инструментах, или в голосе и движениях человека, ищут себе похвалы и имения: и человеческое достоинство унижается, посрамляется и низлагается!

Закрытой оставляется совесть, мы далеки от самих себя, как бы чужие. Но до времени… Рука смерти отодвигает завесы одну за другою. Завеса с нашей совести упадет, и мы встречаемся сами с собою, видим себя так, как, может быть, никогда до этого не видели. Какими отразимся мы в этом священно-грозном зерцале?!. Образ себя самих увидим мы; но не таков будет этот образ, в каком мы представляли себя, замаскировывая сами себя пред людьми, а увидим себя теми, каковы мы поистине и в свете истины. Господи помилуй! Облегавшая нас завеса тьмы раздвинется, увидим себя не теми, какими привыкли мы видеть и выставлять себя… Что же, если лик нашей души откроется пред нами всецело омраченным — покрытым тьмою тем грехов и беззаконий?! Истина, как свет, как радость, не будет тогда нашим достоянием, — она удалится… Последним ее усилием для нас будет заявить пред очами нашими дела наши, каковы они, — снять завесы с наших дел; и дела будут предъявлены, — с момента их зарождения в нашем сердце, когда они кажутся нам такими малозначительными и ничтожными, до тех размеров, какие они приобрели в действительности, в нас и вне нас. И эти злые и греховные дела предъявлены будут во всех видоизменениях со всеми подробностями, и рассмотрено будет влияние наших дел вовне нас, как-то — на среду нас окружающую, на ближайших и отдаленных людей, на служившую нам природу с ее стихиями, на землю, воду, воздух, огонь. Упадет завеса и с очей наших, и мы к ужасу своему увидим начальников зла, хранителей и держателей тьмы, служителей и пособников в наших греховных делах. Ты душа грешная, душа заблудшая — вместе со своими грехами и заблуждениями имеешь у себя и даже, может быть, любишь то, что принадлежит духу лукавому. Родитель греха и сеятель зла стоит пред тобою; он раскрывает пред тобою то, чем снабжал тебя, и что ты охотно принимала от него, берегла в себе, хранила, приумножала, лелеяла. Увы! — он теперь сбрасывает с себя личину притворства — из друга и приязненного рачителя становится как есть грозным твоим истязателем! У него все на виду, все пересчитано, чем ты занималась у него, — он укажет, через кого то или другое подано тебе, через кого он обольстил тебя, где, как, в чем. Увы! Теперь ты — цель его ловительства — одна! Есть ли вера в тебе? Есть ли надежда в тебе? Кто снабдит тебя оружием против него? Кто заступится теперь за тебя?!… Открылось твое око, — и взор как бы отвердел от ужаса. Потрясется твой слух и онемеет твой язык прежде, чем смерть сомкнет твои уста, когда услышишь вопли лукавых стражников наших страстей, отовсюду к тебе ринувшихся и отовсюду стеснивших тебя. Теперь не просто со своими страстями, как со своими, ты будешь иметь дело: за них в тебе самой стоит твой греховный навык; но, увы! Этот самый навык с твоего собственного согласия уже передал тебя другому господину. Как бы ты ни отвращалась теперь от этого своего господина, и не желала его: но он скажется, он явится тебе, как найдет для себя выгодным, имея в виду одно — сделать тебя вечною своею добычею, пленницей и рабой. Господи помилуй!

Ах, как нужно, чтобы в эти критические минуты был духовный отец и притом православный, которого божественное полномочие не поколеблено человеческими соображениями или прикосновениями. При отце духовном как бы могущественно разрешалась начавшаяся борьба души с духами истязателями, предъявляющими свои права на душу, ослепленную грехами, как на свое достояние. Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе. Таково обетование Спасителя, вверенное пастырям душ человеческих, таково оно в силе и действительности, как обетование Божественное, непреложное, победоносно торжествующее над всем противоборным. Приложить во время, в необходимом случае, к лицу кающегося грешника этот закон, пусть то будет на краю гроба, — и грешник избавился бы от погибели спасительною верою и надеждою.

На эти опоры нашего спасения, в час смертный, страшно сильно бывает устремление врага. И если совесть наша не бывает разрешена исповеданием грехов пред священником, то от лица нашего не может быть никакого извинения во грехах, нет и свидетельства посредствующего между нами и нашими противниками, на которое бы можно было нам сослаться, и на нем утвердиться.

О горе! Не ждал я и не гадал, как вдруг открылся у меня слух — тихо два-три слова ко мне о наставшей для меня смерти, — и потом грозные речи о грехах наших, как они высоко простираются — от земли даже до неба, и как глубоко достигают — как бы до бездны ада, объемля и землю, и море, и воздух. «В эту меру взять надо покаяние, иначе нет спасения». Сотряслось от этого представления естество мое; ужас объял душу, и трепет проникал в кости, тряслись колена; потому что я сознавал себя во всем грешным — не только разрушил закон Божий каким-нибудь одним грехом, нет, нарушил каждую заповедь закона Божия всякого рода грехами — и словом и делом и помышлением…

Здесь прилично восплакать от лица отшедших от нас отцов и братьев наших, о которых не порадели родные, чтобы напутствовать их Св. Тайнами в жизнь загробную.

«Светы вы, моя родимая матушка и сердобольный батюшка! Породили вы нас на белый свет, по Божьему благословению. Передали было нас на лоно святой Матери Православной Церкви — рая Божия, и вашего райского преддверия.

Но как мало времени мы лелеялись у благодатной нашей матери — в объятиях святой Православной Церкви, отвлекли вы нас безвременно на путь мира широкий, и ознакомили вы нас с его обычаями суетными, с театрами да с модами, да с мирскими приемами пригожими, да льстивыми. И родные вы скоро стали к нам не так искренни, как бы должно было-то по Божьему… Бог простил бы все, да вот беда: не порадели вы о наших душеньках, в те часы, как смерть глядела нам в очи наши, истомленные болезнью. Вы не пригласили к нам заблаговременно духовного отца — батюшку, и вот мы ушли от вас неготовые наследовать светлые обители Отца Небесного. Какой ответ вы за нас приготовите Отцу Небесному? Как и сами к нам появитесь? Чем приветим вас?!.

О, злосчастные мы, родители! На кого печалиться будем мы? С детства приняли мы обычаи недобрые. Заболеем и за лекарем; а о Господе и не вспомним так, как Он велел. Болели мы, и не было при нас врача духовного, Богом данного, полномочного, и не слышно было слов его у одра печального, одра смертного.

Заказали мы и чужим и своим беречь покой наш болезненный: не убивать тоской преждевременной, не напоминать нам о священнике, несмотря на то, что раздает он нам дары Божии… Береглись мы, чтоб невовремя не навлечь на семью печаль смертную и отдались мы, в злом обычае, грозной долюшке, да в нечаяньи — мраку темному страны загробной. Проредеет ли когда перед нами этот мрак долины смертной? Пробежит ли к нам луч отрадушки из страны родимой, где мы оставили свое имение на помин своей души, — души грешной? Почто не обоняем мы молитвенного о нас благовония? Почто не слышат нас те бедняжечки, что у Господа могут вымолить нам прощение, за оставленное им в наследие от нас горемычное имение. Наши деточки, по своим нуждам и прихотям расточили все… О горе нам! Горе нам!»

Душа умирающего не иначе может вступить в борьбу с сонмищами лукавых демонов, как под знамением и осенением Креста Господня. Без этого знамени, которым запечатлеваются верные от купели крещения, нечем оградиться человеку, находящемуся на одре смертном. Посему так необходимо всем крещеным носить это знамение на груди во все дни жизни своей, как свидетельство и охрану неизменно содержимой веры в Распятого ради грехов наших Господа Иисуса Христа! Как важно иметь на себе крест, особенно в часы борьбы естественной жизни со смертью! Мы не можем не знать по опытам и по преданию, что часы этой физически трудной борьбы избираются, по суду и попущению Божию, духами тьмы для борьбы нравственно духовной с нашими грешными душами.

Что же если мы не сумеем оградить себя как должно и крестным знамением, в эти горькие минуты смерти?!. Если же не будет на нас и крестика, то это послужит для нас безмолвным, но громче всякого слова произносимым на нас осуждением, что мы не чада Церкви Православной, что мы не приняли на себя даже и того креста, который носит на своей шеи и персях не составляло для нас никакого труда; не любили, значит, и настолько Господа Иисуса, чтобы иметь при груди своей и напоминательный знак о Нем! Ведь в кресте Христовом и в знамении крестом, какой полагать на себе внушает и заповедует Св. Церковь, — самые демоны научены знать и разуметь символ нашей веры, и видеть в нем силу нашей веры; потому боятся его и бегают…

Вместо того, чтобы уметь победоносно владеть этим оружием в борьбе с врагами нашего спасения, мы позволяем себе, особенно, когда опасно, в болезни ложиться в постель, нередко обращающуюся для того или другого из нас в одр смертный, сложив с себя это спасительное оружие, остаемся без креста. «Нам, говорят, так свободнее». И вот, когда онемеют уста и начинается совершаться таинство смерти, ищем мы блуждающим взором орудия нашего спасения, ищем его… но как часто — напрасно… Умирающего не понимают! Рука оледенелая не может сложиться для крестного знамения, и осенит ли кто из родных умирающего знамением креста Христова?! И так многие без борьбы становятся пленниками, раболепно склоняют голову пред врагом тогда, когда надлежало бы устремить взоры души своей к горе — к Богу, — и о имени Его и о силе креста Господня бестрепетно вступить во врата смерти. Царь и пророк Давид не видел совершившихся в пришествие Господа нашего Иисуса Христа судеб нашего спасения так, как мы созерцаем это: однако, благомощно воодушевлял себя мужеством, представляя себе путь в стране загробной. Если я пойду, — говорит он, — и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня (Пс. 22, 4).

Жезл Христов — это крест, сила которого запечатлена и на нас, и нам сообщена чрез возлагаемый при крещении крест. Палица же сокрушительная для врагов — это сладчайшее победоносное имя Господа Иисуса Христа. Христиане мы по Христу Иисусу. Имя Его знаменно на нас, и дана молитва: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». Обращать молитвенно в ум и сердце достопокланяемое Имя Господа Иисуса сколько можно чаще или даже непрестанно наш святой долг. Оно-то является для нас победительным на врагов и на пределах жизни сей. Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись (Деян. 4, 12).

Мое предсмертное смущение еще продолжалось, как открылось надо мною словесное истязание, после которого были выражены и приведены в действие разного рода приговоры…

Вопросами о вере с одной стороны изобличалось грешное мое сердце в разлад с жизнью, к чему обязывала вера, но с другой стороны чрез них душа приводилась в искушение.

В стыде за свою жизнь небрежно и в грехах проведенную, и в трепет за свою вечную судьбу, я стоял помню как, но не могу того описать, — мысль была связана, слово замерло, я был как осужденник, лишенный всякой надежды… Где ученость?! Горе учености и любопрению, если они не в меру истинны, не по истине, и не для истины, — и сугубое горе, если истина содержится в неправде. Все в вере, необоснованное на вселенском, святоотеческом церковном учении, падает, подрывается силою тамошней пронзительной софистики. Враги истины знают истину, но, противясь ей, идут твердо, не ослабевая в своем противлении; у них подготовлены и личины истины, подделки хитрые, льстивые образы, призраки истины, обманы, миражи. Словоохотливые и любопрительные легко поддадутся их сладким речам, метким суждениям, светлым идеям, радужным фантасмагориям. Блаженна простая вера в чистом сердце, по символу веры православному! Достоблаженна жизнь по заповедям о блаженствах евангельских, по десятославию Божественному и уставам св. Православной Церкви! Ибо вот сила этой веры. В тот век мы отходим один за другим поодиночке. На пороге перехода спрос делается особо каждому, и положим о вере. Подумайте, какую силу и значение имеет голос того или другого из нас особо? Будьте уверены, там знают истину твердо и сами противники истины, сказано однажды навсегда: и бесы веруют (Ин. 2, 19). Тебе позволят, пожалуй, сказать, и ты скажешь: я так думал о том или другом предмете веры. Почему так? Откуда ты это взял? Так ли тебя учили? Не выдумал ли? Зачем выдумал? Почему не проверил твоей мысли? А! Ты повырос, и сделался горд! Вот твоя самостоятельность: ведь, она отторгла тебя от истины. Ты наш… Увы! Сын лжи и неправды пропал для всеблаженного царства Божия. А содержащий веру по символу Православному тверд несокрушимо. Да, сына Православной Церкви и спрашивать нечего: он верует так, как верует вся Святая Церковь от начала веков. Подумайте, какая необъятная сила его веры! За исповедника православной веры встают все святые от века соборы пророков и апостолов, сонмы мучеников и исповедников, лики святителей Христовых, отцов и вселенских учителей Церкви, лики преподобных отцов и праведных, — соборы со всей вселенной предстоятелей церквей, семикратным числом совершенства запечатленные; мириады верующих всякого звания, состояния, возраста и пола и все спасенные всякого имени и рода! Твердыня от земли до неба, врата ада не одолеют ее. Православный деятельно веровал в ходатайство о себе святых Божиих пред Богом. Потому что призывал их в молитвах своих. Вообще же вера такое знание имеет в отношении к составу нашей душевной и духовной жизни, какое голова к составу тела: сними голову — человек мертв; или какое значение имеет мозг в голове: прошиби в одном месте голову и если ушиб коснется мозга — одуреешь, стало быть, пропал человек. Ибо нет еще, кажется, таких искусных врачей, которые бы при помощи своей науки могли поправлять или возобновлять мозг в голове, или приращивать к трупу отрубленную голову для оживления человека.

Да страшатся своего отделения отделяющие себя и отдаляющиеся от Церкви Православной, и особящиеся в вере в чем бы то ни было, в малом или в великом. Разномыслие в предметах веры — вещь немаловажная: оно полагает свой особый характер на человека, много или мало выдвигая его из единого тела Церкви, и открывает путь к своеволию.

Приговоры, последовавшие за испытанием в исповедании веры и в чествовании Пресвятой Богородицы, которым не соответствовала моя жизнь и поведение, в разных раздельных гласах, будто от собора многих лиц, были различны. Меня считали и как живым, и как уже не принадлежащим к числу живых; одни приговаривали меня предать огню и жупелу в пещи адской. Другие ввергнуть в озеро огненное. Иные выбросить за пределы ада — за борт, еще иные — истребить, чтобы не осталось и следов бытия… При этом будто делалось рассуждение числом и мерою… Я возстенал и пал пред образом Пресвятой Троицы, с молитвою: «Господи помилуй!» Но к моему ужасу из-под иконы услышал: «Вот я твой Господь», и в углу увидел страшного кабана, рыло которого обращено было ко мне. Единственно по милости Божией я не сошел с ума. Однако, вскочив с полу и поднявшись, я боялся уже сделать и поклон, а только мысленно часто взывал: «Господи помилуй!» Как ни сильно я был поражен этим страшным явлением, однако готовность страдать, какой бы ни был произнесен приговор, поддерживалась. Увы! Как легко было от ужаса прийти в отчаяние — и поднять на себя руки, — или нечто нелепое подумать о своем бытии, по наущению вражьему. Велено было расстрелять меня стрелами с четырех сторон, и действительно расстреливали. Не больно было самое расстреливание; «внезапно будут они уязвлены» (Пс. 63, 8); но страшна до смерти минута ожидания. Так в этом случае, так и в других подобного рода наказаниях, которых было в разное время немало: принять на копья, повесить. Затем определили меня отдать на съедение псам или собакам и адским мухам или комарам. Эти наказательные орудия, как будто при посредствующих действователях, невидимы. Но действия их ощутимы так: первые шли с ног вверх и производили какую-то дробную в теле боль и чувствительную опухоль, которая твердела и держалась в ногах, пахах и животе. Когда опухоль стала опадать, пущено было множество комаров; они нападали с некоторым шумом, снаружи прилеплялись к плечам, садились или сползали на грудь, расползались по спине и производили щекотание, и оставляли после себя зуд. Во время этих пыток я находился в стоячем положении. Спокойствие души начало возвращаться, — и замечательно, — вместе с тем, как открылись эти наказания. Это похоже на то, как бывало в летах детства, за вынесенным наказанием возвращался покой душе, как будто бы тем наказанием проступки изглаждались.

Вскоре за этим известили меня, что явится ко мне Богородица, и позволено было петь, что я знаю в честь Нее. Явление подготовлялось на глазах; собирались в складки занавески у окон моего помещения с восточной и южной стороны; и вызван был мой покойный родитель. Он стоял на окне с восточной стороны, и будто бы укреплял конец веревочки сдерживающей складки занавески на южном окошке. Он был спокоен и тихо сказал мне о себе: «Я помилован»; потом сказал: «Подойди к окну; смотри Богородица пришла». Я был в одной рубашонке, так и подхожу к окну, долго что-то ничего не разбирал, — наконец увидал в отражении света вид иконы Божией Матери, на которой изображено всечестное Ее успение, на ближайшем к форточке стекле древлеиконного письма. Обрадовался я, стал петь Богородичны, но пел не голосом, а мысленно; за стеклами виднелись профили неких певчих из маленьких голосов в зыблющемся положении, пред ними виднелись тетрадки, певчие разными голосами вторили тому, что я пел мысленно, не выговаривая или выговаривая шепотом. Хоровое пение было сильное! Пение продолжалось долго, так что я перепел все Богородичны. Ну сказано, наконец, приложись к иконе, — и я полез на подокошко, и, дотянувшись до самого вида иконы успения Божией Матери, который представлялся за окном, поцеловал кажущуюся икону. Потом видел, как эту икону взяли и уложили в ковчег священноприличным порядком, и этот ковчег положили в примкнувшуюся извне к окну лодочку — все это делали лица в митрах и ризах архиерейских; сев в лодочку, они поплыли, носимые воздухом. Это было видно при свете утренней зари. Перемена ощущений меня слишком утомила: я плохо держался на ногах, меня мотало из стороны в сторону. Но на беду мою еще новая тревога. Я увидел духа темного, в образе мрачной густой тени, в форме человека, но без обличья. То, что это не была тень от моего тела, — видно было по ее движению, которое не соответствовало положению моего тела. И особенно по чувству страха, который снова объял меня. В таких чувствах я и лег в постель. Такова была в августе месяце 1862 года та страшная ночь, в которую мне предстояло умереть и которую только, по милости Божией, я мог пережить.

Осмеливаюсь сказать после этого, что могут быть видения обольстительны, и в религиозном направлении, при которых вместо истины поставляются призраки; как здесь вместо действительной иконы был мне представлен призрак ее. Кем это делается, если не духом лести?

Но неисследимым разумом Божественной Премудрости и такие злохудожные действия нашего врага могут быть обращаемы ко спасению нас грешных; как Ему всеблагому и всемощному и благоугодно допускать зло нравственное, ради сохранения нерушимым дарованного на век существам разумным свободного произвола, — и своей высочайшей премудростью извлекать добро из самого зла. Долготерпеливый Господи, слава Тебе!

В благоговении к путям Промысла Божия я решаюсь открыть нечто более поразительное, что было со мною, по моим грехам, и для отеческого вразумления моего, открыть для того, чтобы действу лести противопоставить некоторые явления из действительной жизни…

В конце того же года — это уже за раздельным истязанием меня и вождением по мытарствам, сообразно бывшим многим грехам разных видов; было и не раз сотрясение или общее их представление. Истязаниями и мытарствами я называю те способы, которыми я, с одной стороны, наводим был на сознание того или другого греха, с другой — некоторые меры взыскания. А сотрясение — это общее представление или разыграние греховных моих дел, слов и движений. Было же это поругание от демонов над моею душою, наказательным, по допущению Божию, действием их для моего вразумления. И это было неоднократно. Праведны суды Божии!

Истязание было образное в том отношении, что и грехи не просто именовались, а с указанием на мучимых, — и страдания производились некоторыми приготовленными к тому способами. Действия определенного качества были на меня, таковы: скрежетание зубов, клокотание озера огненного, хлад, мрак, пустота с отсутствием всякого движения.

Общее сотрясение — страшное изображение грехов как бы на одной сцене в действиях, посредством голосов простых, или вместе с игрою на каких-то инструментах и с пляскою, причем истязатели разделены были на группы по разным видам грехов. От каждой группы, все ближе и ближе подходящей, слышалось свое, но из моей жизни. С приближением таких неслыханных актеров, шум делался все громче и громче. Боже мой! Что было бы со мной, если бы одинокий голос несколько не смягчал раздирающего не столько слух, сколько душу движущегося или живого оркестра?! Сколько в жизни было смеха, смехотворных слов. Слов пустых, бранных, глупых, задорных, гневных, кощунных — все они подобраны по возможности к одной группе, и как бы перекидывались от одного к другому, и от всех к одному мне, — и оглашали слух неотступно!

Господь Бог, в милости своей содержал и хранил меня, — я не видел чувственными глазами. Что бы я увидел?! Увидел бы, что демоны в лицах представляют все грехи мои, и особенно любимый у них, грех плотской моей нечистоты. Во всех видах, и на всех ладах. Увидел бы, потому что неподобные движения их были слышны. Господи, Боже мой! Прости мои согрешения. Тайной силы было много; — и все они знают, что я делал; каково было сознавать это?! Знал я, что они из нечистых, но эта громада разыгрывала не свою историю, а мою, и я их не судья. Моя история ими написана так живо и хранится у них!

Что мне иное можно было чувствовать, как не то, что я хуже и демонов!? Господи помилуй! Вот, между прочим, кем пишется история земной жизни каждого из нас. Господи! Как нужно нам самопознание истинное по слову Твоему; вразуми нас!

Писавший эти строки смиреннейше просит поверить обстоятельствам здесь изложенным с историей Св. Веры Христовой и Церкви Православной. И по той мере, насколько найдутся главные обстоятельства изложенные в них согласными с учением веры и преданиями Церкви, возыметь к истине сего рассказа доверие, — и как пишущий не миновал еще искушений, просить воздохнуть о нем, за братскую любовь, пред Господом, да помилован будет.

И у врагов Бога и всякого добра и всякой истины есть единение, хотя бы и погибельное. Они против Бога и человека. Им одинаково ненавистна истина и всякое добро — частное, семейное и общественное между человеками. Куют зло и радуются, когда успевают сделать зло.

А как в них нет добра по собственному их произволению, стремятся же они к разного рода злу и у них постоянная вражда между собою. Тревоги, беспокойства, смущения, досады, обиды у них всегдашние; потому что каждый из них в своем известного вида злом характере тверд. Слышны у них постоянные брани, ругательства, сквернословия, похабства, хуления, злословия, пререкания. Есть страшные затеи, замыслы, заговоры, тайны, темные глубины — ад!

Мрак — их стихия и узы, в нравственном отношении для всех. Соответственно тому и в бытовом их положении мрак, пребывают ли они в воздухе, или в огне, или воде, или в неких других местах земли; везде им темно. Не видят они, кажется, ни себя, ни других: ни солнце, ни луна, ни звезды им не светят, как светят нам. Приемлют на себя иные и свет, но заимствованный от преломленных лучей. Умеют на всяком человеческом языке говорить, строят свою речь, свой говор, пользуясь движением и сотрясением воздуха. В свист ветра голос их страшен; особенно пользуются этим состоянием в воздухе духи уныния. Духи разблажающие чувственность любят мягкую погоду. Дождя и особенно грозы боятся.

Но вот что озаботить должно душу христианскую:

1) Духи естественно не спят. Не спят и духи злые. Как нужна потому нам бодренность духовная на время ночное! Как необходимы и молитвы на сон грядущий и осенение своей постели крестным знамением со вниманием!

2) Духи тьмы любят ночью обходить людей. Нужно принять во внимание всякому, в каком кто расположении сердца отходит ко сну. Кто ложится в постель с желанием сладострастным, тот ожидай себе соответственно влияния на душу свою и на тело от духа блуда. Еще: коль скоро душевно не примирились мы с кем-либо из ближних наших и так засыпаем, тогда привлекаем к себе сродных духов неприязни, злопамятства, вражды.

3) Духов злых мы не видим; тем более нам нужно быть осторожными. Пожалуй, и они не видят нас, но они знают нас, известным им образом при движении наших мыслей, чувств и желаний; особенно им известны те наши мысли, чувства и желания, которые по роду их и характеру. Все злохудожное в нашей душе — их загнетки и закваски. Это в их ведении: как потому не знать им своего?

Притом наше воображение есть зеркало, мы любим играть им всячески, без разбору. Игра наша воображением не проходит даром; она оставляет след соответственный самой себе в этом зеркале нашей души или отражается на нем. Вот духи и видят это и любят. Мечты наши, по свойству своему, как мечты — в их области. Так и по этой нашей оплошности — играть своим воображением, духи злые знают наши склонности, наши желания. Значит знают и душу нашу, что она есть с этой стороны проявления.

Как же внимательны мы должны быть к себе, чтобы не быть самим наветниками своими; чтобы не подавать случая к зловредному влиянию на нас духовных невидимых врагов своих, иначе — какое мы будем иметь извинение в грехах своих? Какое принесем оправдание?

Но духи злые не просто так себе знают нас. Нет, они принимают участие и в наших делах недоброго качества, открывая или наводя на способы к их совершению

В мыслях, расположениях сердечных или склонностях и желаниях — семена наших дел. Смотрите же, как глубоко духи злые могут вплетаться не заведомо для нас в наши дела, — коль скоро мысли наши не посвящены истине, и расположения сердечные нечисты и желания греховны. Духи злые своим влиянием помогают плодиться им в душе нашей, без усмотрения их, без рассуждения о них, без обличения совестного внутренне, без исповедания внешнего. Значит, нет им преграды и остановки. Что же выходит? Мысли те и желания проходят через наше сознание, как тени, и оставляют след свой в душе, и, продолжая оставаться в ней, образуют в душе известный склад, характеризуют ее. Это и заметно бывает в рассеянности человека, в его лености; особенно в стремлении казаться не тем, при обращении с людьми, чем мы сознаем себя внутренне. Коль скоро душа в разладе с внешней деятельностью, это называется двоедушием. Но двоедушие это идет глубже. Двоедушие есть такое состояние, при котором единство души в нас нарушается внутренне. От чего мы неискренны? Мы прикрываемся от стыда. Значит, внутренне мы не согласны с истиной, не в согласии с самими собой, каковы мы должны быть по истине, а в согласии со сторонним началом, которое скрыто содержим в себе. Начало это ложь. Вот беда-то какая великая! Это внутреннее двоедушие рассечется в смертный час нашей жизни к нашему ужасу, и душа наша рассечется как бы пополам.

В страстях наших, и от них происходящих болезнях, злосчастное сочетание наших греховных навыков их духовными представителями обнаруживается явно. В страстях, при известном их разливе, духи злые довольно обнаруживают себя из своей обычной им маскировки. О гневном человеке, в минуты его раздражения, у нас прямо говорится, что он взбесился, или бесится. О человеке, предающемся пьянственной страсти, по временам можно слышать, как говорят: осатанел! Известны болезни, объяснение которых наука заканчивает действием расстроенного воображения, поставленного в особенные отношения к деятельности прочих сил душевных, как бы выходом из своих пределов. Такое расстройство объясняют приливами крови к голове, сотрясением нервов и изменениями в состоянии головного мозга. Признавая все это верным в известном отношении, позволяю себе поставить на вид некоторые явления, указывающие на воздействие, при этих болезненных состояниях, на душу нематериальных каких либо элементов, даже не стихийных, — каковы: электричество, магнетизм, гальванизм и прочие. Вот эти явления: 1) целостность воздействия на душу больного, 2) качество этого воздействия и 3) направление. Бывшие в подобного рода состояниях признают за верное явление, что воздействие идет на всю душу вдруг, а не на одно воображение, идет извне по обдуманному плану — систематически. Если бы не было стороннего воздействия, то воображение действовало бы под обычным, так сказать, углом и настроением прочих сил душевных, с известным и принятым характером: но этого не бывает, при известных тех болезненных состояниях. Можно было бы радоваться расширению внутреннего кругозора духовной жизни, в этих случаях, если бы это расширение удовлетворяло доброму настроению, которого душа обычно желала, и к которому естественно расположена, но на деле бывает не так. Систематическая деятельность, обнаруживающаяся в необычных состояниях и безотносительно приписываемая изменениям в организме, направляется в худую сторону даже и тогда, когда наружная их видимость бывает радужно обольстительна. Душа сама себя так не обманывала бы, если бы не было на нее внешнего воздействия. Характеризуемые именем болезней, такого свойства состояния душевные не всегда случаются от известных науке причин, как то излишнее употребление хмельных напитков и прочее, а бывают и без расстройства нервов и без изменения в состоянии головного мозга у людей безупречной нравственности. Между тем и у них возбуждаются, или наводятся стремления дикие, несвойственные их характеру. Следовательно, надобно возвести эти явления к сокрытому действию на нас существ духовных, нам враждебных.

Нужно умолять врачей, чтобы они не медлили приглашать духовных отцов к участию в положении подобного рода больных, и самих духовных отцов пастырей, чтобы они с верою и упованием на Господа Иисуса Искупителя нашего не отказывались встать на борьбу с известным в Православной Церкви оружием против духовных врагов нашего спасения и не оставляли их и прилежною молитвою церковною.

Виноградник нашей души и насаждения, какие есть в нем, должны быть нам известны. От кого и чьи они? Скажите, много ли у нас своего и что мы назовем своим в душе нашей? Мысль хорошая, здравая, истинная — слава Богу. Его она и есть. Закрепим ее за собою, если углубим ее в сердце. С противной стороны, желание греховное: тревожно душе. Это совесть встревожилась. Видно, оно не твое родное, а вражье; гони его прочь от себя. Свое поле у каждого — сердце. Его каждый и блюди, и возделывай, по указанию Св. Церкви. А то его засеет рука чуждая. Вырастут колючие терны. И взяться будет больно рукам, чтобы выдергивать их. Мы призваны к борьбе. Начать борьбу надлежит непременно со своими страстями, если они, по несчастию, уже возникли, зная твердо, что в них замаскированы наши враги, и в других преследовать не плоть и кровь, но тех же врагов нашего спасения, о которых говорит св. апостол: «яко несть наша брань к плоти и крови, но к началам и властям и к миродержителям тьмы века сего, духовом злобы поднебесным».

Возблагодарим Господа, что мы не видим телесными очами своих врагов. Это благопромыслительно устроил для нас Господь Бог, чтобы наша деятельность в духе веры росла и была спокойна и свободна. Но тем не менее вождю и совершителю нашего спасения Господу Иисусу Христу благоугодно и самих нас поставить на страже своего спасения. Он открыл нам, кто истинные враги наши. Он снабдил нас оружием для борьбы с ними. Он поставил на поприще бранное под знаменем своего креста, под ополчением Ангелов наших хранителей и молитвенным покровом святых Божиих, совершивших уже свой подвиг, и обязал нас быть мужественными в брани, чтобы явиться победителями своих врагов. На то и открыто поприще жизни сей.

Что же мы должны думать о себе, коль скоро и врагов своих знать не знаем, и не только влияния их на нас, но и бытия не признаем?! Поприще праздно: от чего так? не убоялись ли уже чего враги? Нет, и нет. Видно, крепко примирились мы с ними вопреки заповеди Божией, или враги наши запутали нас в свои сети так, что мы сами сделались не свои, или так давно в его сетях, что и жизнь нам не сродную мы привыкли считать родной и хорошей. Враг наш так хитер, что он действуя на нас, и приемля в пособие все внешние средства, не показывается нам, — все у него, до поры до времени, шито-крыто, про себя, молчок, ни гугу. Или за преградами в стороне, как бы не его дело. Да что еще? Заказывает и другим не сказывать, чтобы держать связанными под своим контролем. В одном так, в другом так, в десяти так, в сотне так, в тысяче так, в обществе так, в большем свете так, в миру так. И лежит весь мир во зле (Ин. 5, 19).

(Из книги «Об ужасах и искушениях, какие душа может испытывать при переходе своем в жизнь загробную»)