Все мы со страхом относимся к смерти, что доказывается и обычным восклицанием, невольно вырывающимся у нас при известии о чьей-либо кончине: «Ах, бедный, он умер!» — говорим мы, внутренне радуясь от сознания, что мы еще живы, а тот несчастный перестал жить. От умирающего скрывают, что час его настал; близкие тщательно оберегают его покой, неосторожным словом боясь намекнуть на предстоящий его переход туда. Высшее наказание, налагаемое на преступника, — отнятие у него жизни.

Посмотрим, насколько мы правильно относимся к тому, что обойти не во власти нашей. Посмотрим, не сами ли мы, — кто от страха вдумывается в этот «ужасный вопрос», кто по легкомыслию, — добровольно отворачиваемся от «просветов», время от времени пропускающих, хотя и слабые, а все же лучи, сквозь густую «завесу», отделяющую от глаз наших следующую стадию нашего бытия, т.е. от «лучшего мира», о близости к нам которого большинство из нас и знать ничего не желает. В самом деле, нельзя не удивляться беспечности, с какой почти все мы относимся к самому важному вопросу: жить или не жить после смерти? Только тогда, когда удар судьбы отнимает от нас дорогое нам существо, в тоске своей по нему мы впервые начинаем задавать себе вопросы: «Где теперь он или она?... И в самом деле, существует ли нечто за пределами гроба?.. Быть может, все кончено?.. И никогда, по всей вероятности, мы не увидимся?! Но, впрочем, кто знает, быть может, и не все со смертью кончается?.. А если не все здесь на земле кончается, если душа переживает тело свое, то каким путем убедиться в бессмертии, а главное в том, что дорогое существо, продолжая жить, помнит нас и там?..» И вот, начинается искание. И открывается истина тем, кто сам идет ей навстречу, зорко вглядываясь в лучи света, которых вовсе не так мало и не столь они редки, как мы полагаем. Пусть искренние искатели только постараются прислушиваться, присматриваться к намекам, служащим доказательством тесной связи того мира с нашим. Чем зорче мы будем присматриваться, чем пристальнее станем прислушиваться к этим намекам, тем скорее удастся нам убедиться в великой истине того, что земля служит только первой ступенью к индивидуализации нашего вечного я.

В поисках истины прежде всего следует понять, что мы напрасно привыкли относиться слишком метафизически к «сути», оживляющей наш бренный организм. «Суть» — это вполне реальное существо, одаренное формой и волей; но, принадлежа по своей крайне эфирной вещественности к предметам настолько тонким, что они не могут быть уловимы пятью нашими земными ограниченными чувствами, она ускользает от нашего зрения, как и многое другое, чего мы не видим и не слышим, и что, тем не менее, существует в природе. «Суть» эта самостоятельно и более полной жизнью живет после отпадения с нее грубо материального тела, стеснявшего ее волю, ее движения. Выделившись из бренной оболочки, приспособленной только влачить свою жизнь, ползая по земле, «суть» оказывается живущей в иной степени бытия, во всех отношениях более полно, более интенсивно, нежели земное ее существование.

Проникнувшись тем, что «суть» — реальное существо, имеющее образ и одаренное волей, мы не будем так скептически улыбаться, если нам удастся видеть ее проявления в тех случаях, когда она найдет нужным и возможным так или иначе доказать нам свою близость и тем дать полную уверенность в своем загробном существовании, в чем, главным образом, и состоит цель экс-человеков (т. е. умерших людей), когда они видимо или осязательно проявляют нам себя.

Во все времена экс-человеки являлись в человеческой форме. По их уверению, они могут стать нам иногда видимыми, употребляя на то правила своих законов, нам, земным, неизвестных. Хотя экс-человеки находятся с нами в постоянном общении, мы, однако, ничего об их близости не подозреваем, пока не наступит час видимого доказательства тесной связи их с землей, по разным причинам продолжающей их притягивать.

Одни, по своей материальности, еще тяготеют к грубым ее радостям и не могут подняться до более высоких, более духовных радостей, пока им еще не доступных. Других около нас держит их привязанность к нам. Лучшие из них, т.е. те, кто «там» уже достиг известного духовного усовершенствования, получают миссию к близким своим, пока еще живущим на земле. Приведу примеры, наглядно объясняющие дивную метаморфозу, которую принято называть смертью.

Экс-человеки говорят о тройственности нашего существа: 1) видимое, земное тело; 2) внутренний эфирно-вещественный организм; 3) «дух» — божественная бессмертная искра, вечное начало, оживляющее все существо. С отпадением грубо-материального — видимого нам тела, внутренний эфирный облик его остается связанным с «духом», образуя по-прежнему его отличительную характерность, составляя его индивидуальность, обособляя его я.

Наделенные особым внутренним зрением люди, которых принято называть «медиумичными», или чуткими к «сверхчувственному», иногда видя больше, нежели большинство из нас, наглядно убеждаются в превращении, происходящем в существе человека в момент смерти, когда внутренний духовный организм выделяется из умирающего, отжившего свой век тела. Известный ясновидец А. Дэвис обладает способностью самопроизвольно впадать в транс (сомнамбулический сон). В момент смерти старушки, близко знакомой ему, погрузив себя в состояние транса, при котором человек получает возможность видеть «очами неземными», он мог наблюдать за выделением из умирающего тела парообразного вещества, вскоре сложившегося в образ, молодой и прелестный, хотя во всем схожий с чертами лица умирающей старушки. Этот новый облик, полный жизни, постепенно выделившись из бренного тела, еще держался за него тонкой световой струей. С последним вздохом порвалась и эта последняя связь неземного с земным. К рассказу об этом дивном видении своем Дэвис прилагает рисунок: из темени умирающей выделился молодой облик, ноги которого как бы еще не вполне образовались и сливаются со струей чего-то, что еще соединено с головой земного организма.

Издатель «Borderiand’a» г-н Стэд печатает в своем журнале несколько случаев наглядного доказательства выделения «сути» в момент отпадения от нее земной ее «скорлупы». Вот один из таких случаев:

«Это было письменно сообщено мне одной моей знакомой писательницей, до той поры не имевшей никаких религиозных убеждений. Сидя возле кроватки умирающего, нежно любимого ею младенца, ее племянницы, она мысленно говорила себе: «Если, в самом деле, в человеке есть душа, если действительно существует «будущее», да будет дано мне увидеть, как жизнь уходит из этого маленького, дорогого мне существа!...» Ребенок вздрогнул всем телом... Последний вздох вырвался из его груди. Он был мертв. Но в эту самую минуту тетка его с удивлением увидела, что сероватое, туманное облачко выделилось из головы младенца и, постепенно приняв форму и черты умершего ребенка, этот более нежный, более эфирный его облик, плавно поднявшись к потолку, исчез из вида».

Письмо свое она закончила так: «Поверите вы или не поверите моему рассказу, мне это будет совершенно безразлично, так как теперь я знаю, что у нас есть душа: я ее видела!»

А вот еще такой же случай. О нем на митинге сообщила женщина-врач:

«Я знаю, что принято говорить: «я верю в продолжение существования за гробом»... Что касается меня, то я видела душу, отделившуюся в минуту смерти от своего тела!»

Эти слова были встречены сомнениями; но она спокойно и уверенно продолжала:

«Не так давно в мое лечебное заведение привезен был совершенно мне незнакомый человек, недуг которого настолько уже подточил его организм, что я сразу решила, что нет ни малейшей возможности излечить его. Протянув еще день-другой, больной угасал на моих глазах, пока я стояла возле его кровати, погруженная в тяжелые думы единственно только о том, что я не в силах ничем помочь несчастному.

Когда все кончилось и последний вздох вылетел из груди умершего, я еще простояла несколько минут у его койки, размышляя о том, что следовало бы уведомить его родных о его кончине, как вдруг почувствовала чье-то присутствие возле себя. Обернувшись в сторону этого ощущения, я была поражена как бы громовым ударом, увидя рядом со мной стоящее совершенное подобие только что умершего человека. Облик этот как бы не замечал меня. Он смотрел на свой труп с выражением недоумения, удивления и как бы досады. Я тоже повернулась к трупу, глядя на безучастное, тупое выражение его лица. Затем опять посмотрела в сторону двойника, но его уже не было; тем не менее, теперь я знаю, что видела душу человека!»

Ближайшие слушатели рассказа, женщины-врачи, примолкли на несколько минут. Затем одна из них презрительно улыбнулась и, обращаясь к рассказчице, сказала:

— Вы, надо полагать, спиритуалистка, не так ли?

В ответ ей она сказала:

— Нет, я не спиритуалистка. Но с того момента, как я своими глазами узрела душу, жизнь получила для меня совершенно новый смысл и значение.

Далее г-н Стэд приводит еще следующий рассказ г-жи С., муж которой недавно умер:

«В апреле удушье еще более усилилось, и положение больного моего настолько внушало опасение за его жизнь, что я не ложилась спать, проведя ночь около его постели. Однако к полуночи он почувствовал некоторое облегчение. Взбив его подушки повыше, я помогла ему улечься, после чего он крепко заснул почти что в сидячем положении, а я уселась в отдаленной от его кровати части комнаты, тщательно спустила абажур на лампу и принялась за книгу, время от времени отрываясь от чтения, наблюдая за каждым движением моего мужа.

Таким образом я просидела до рассвета. Мой дорогой страдалец продолжал спать спокойно, как дитя. Потушив лампу, я потихоньку, на цыпочках, вышла из комнаты, чтобы распорядиться по хозяйству. Вскоре, вернувшись, я была поражена странным положением больного, скатившегося с подушек и плашмя лежащего на матраце. Ощупав сердце и пульс, я убедилась, что они перестали биться и что наступила смерть... В сильном горе я металась по комнате, громко говоря: «Р., дорогой мой! Как мог ты покинуть меня, не сказав мне ни единого слова?» Еще не вполне веря его смерти, я обращалась к нему как к живому, бросаясь то сюда, то туда. Дойдя до окна, я повернулась в глубь комнаты и, о, удивление! — немного выше головы безжизненного тела я ясно увидела, — что бы вы думали? — радостно смотревший на меня и полный жизни другой облик моего умершего дорогого друга, но напоминавший лучшие годы его молодости, только несравненно красивее, живее и сияющий теперь неземным восторгом. Он казался просветленным!... Находясь приблизительно на расстоянии пятнадцати дюймов от головы умершего, этот живой облик соединялся с этой теперь безжизненной головой, как бы вырастая из нее. Изумленная, но не испуганная явлением, я ни на секунду не теряла присутствия духа и только спрашивала себя: «Не иллюзия ли это? Быть может, это галлюцинация?.. Я хочу знать, правда ли это или только обман чувств?» С этой целью я подошла к окну, открыла его и посмотрела на улицу; затем опять повернулась в сторону кровати... И опять увидела дорогое, радостью сияющее лицо, с устремленным на меня спокойным взором, полным выражения удовлетворенности, доходящей до восторженного, священного экстаза.

Поверите ли вы, если я скажу, что и тут я все еще продолжала сомневаться: трогала свой пульс, подходила к безжизненному телу, все еще спрашивая себя — не жертва ли я собственного воображения?.. Но, куда бы я ни шла, эти глаза следовали за мной и в выражении любимого лица, столь мне знакомого, я читала: «Вот видишь — смерть не уничтожает сознания! Я все тот же и все так же люблю тебя!»

И, когда я получила, наконец, полную уверенность, меня охватил избыток чувства благодарности, душевного подъема и успокоения, вследствие совершенного теперь убеждения в том, что я, действительно, видела душу моего мужа, и в том, что он получил право и возможность рассеять мои сомнения. От полноты сердца уста мои заговорили, и я воскликнула: «Дорогой мой, я вижу, я узнаю тебя! Смерти нет! Спасибо тебе, что ты не без привета оставляешь меня!... Уходи теперь и жди меня там».

По выражению ласки, озарившей этот одухотворенный лик, я видела, что он меня слышит. Но постепенно, как бы тая, облик исчез, и я вернулась к сознанию действительности и пошла делать распоряжения, объявив прислуге о кончине хозяина дома. Возвратясь в комнату, я увидела, что теперь передо мной лежал только бездыханный труп.

Такие очевидные доказательства выхода «сути» из своей земной оболочки должны служить средством отучать нас от ложного страха смерти, открывая нам совершенно иное, правильное понимание этого дивного превращения, свершающегося в свое время в существе каждого из нас. Не с ужасом, а с любовью должны мы думать о моменте перехода нашего в загробную жизнь. И, в самом деле, «там» нет ни холода, ни голода, ни физических болезней, ни всякого рода разочарований, ни разлуки: все это только земле присущие достояния; там, по изображению св. ап. Павла, уготованы всем святым столь великие блаженства, что око не видело, ухо не слышало, и на сердце не приходило то, что уготовил Бог любящим его. Чего же в сущности боимся мы? Мы страшимся неизвестности, часто вовсе не веря в существование продолжения жизни после смерти бренного тела. Нас ужасает небытие. Во всех нас вложена любовь к жизни, а поэтому смерть, в момент которой мы в большинстве случаев наглядно не можем уловить разъединение души с телом, представляется нам концом всего существа.

Но вот являются веские факты проявлений, доказывающие, что, помимо видимого нам мира, действительно, существует, и совсем рядом с нами, иная сфера бытия, неуловимая нашими органами чувств, но которая, время от времени, врывается в нашу область, с целью напомнить нам о том, что жизнь наша бесконечна и что она, после совершившейся в существе нашем перемены, продолжается, но уже в более усовершенствованных условиях бытия.

Доказательства эти даются нам различными путями, но все эти пути исходят из одной и той же области, обитатели которой, время от времени и при удобных к тому условиях, стараются нам, погруженным в материальном мраке понятий о вещах, напоминать о лучшем мире, гражданами которого неминуемо станем и мы.

Умирая, человек уже не страдает, потому что главные пункты соединения тела с душой порваны предсмертной болезнью; подергивания в лице и членах тела происходят вследствие старания духа выделиться из своей земной скорлупы, которая при этом машинально содрогается, наподобие того, как вздрагивает и ежится отжившая шкурка червяка тогда, когда она стаскивается живою ее содержимостью, готовящейся выскользнуть из этой уже омертвевшей оболочки, дававшей ей образ червяка, и покинув которую, тот же субъект является в новой форме, в образе кокона, унесшего с собою «жизнь». С окончательным уходом из нее жизни, шкурка червяка перестает шевелиться, так как в движение приводило ее то, что из нее вылупилось.

Превращение червяка в кокон, а затем кокон в бабочку, конечно, только слабое подобие великой метаморфозы, превращающей земное существо в экс-земное, а все же это намек, служащий нам наглядным доказательством того, что, с переменой в оболочке индивидуальная жизнь не прекращается. Все живущее на земле проходит ряд превращений, из которых смерть есть высшая и последняя метаморфоза, совершающаяся в пределах земной области. Дальнейшие перемены имеют место в индивиде уже за гранью доступного нам и служат к большей и большей одухотворяемости человека, получившего жизнь для достижения полного блаженства, но посредством собственных о том стараний на земле, при условии живой веры в Бога и Господа нашего Иисуса Христа, надежды на него и пламенной любви к нему и нашим ближним, а также при условии живого единения с Православной Церковью Христовой.

Итак, нормальный процесс превращения человека в экс-человека совершается безболезненно, но при насильственной смерти или при смерти от утопления, когда болезнь не подточила связи тела с душой, разрыв между ними, по крайней мере, в момент, предшествующий наступлению смерти, должен сопровождаться страшными муками, конечно, тела, а не души, так как душа физических болей испытывать не может.

События, происходящие в среде людей, не понимающих всего величия явления, особенно знаменательны, когда действующими орудиями являются маленькие дети, как, например, и следующий случай, происшедший в среде уже совсем безграмотных людей.

В 1892 году в числе нашей деревенской прислуги жила некая Анна Стузина, при которой находился ее сын Коля, которому еще не было четырех лет. На Анне, молодой и здоровой крестьянке, лежала вся черная работа в доме, и жила она в одном помещении с кухаркой, Макаровной, полюбившей Колю и всегда рассказывавшей мне о том, как он «не по годам смышлен». Из этих рассказов вытекало, что большеглазый, с пухлыми розовыми щечками, Колюшка был преисполнен «житейской мудростью» и, несмотря на свой нежный возраст, умел уже хитрить, льстить, когда это ему было нужно. Чтобы выманить сладкий кусочек, он, ласкаясь, шептал кухарке: «Макавна, я маму не люблю! Я люблю тебя!» И сердце бездетной Макаровны таяло, и перед мальчиком, очень склонным, вообще, к чрезмерной еде, являлась чашка с творогом или кусочек жареного мяса. То же самое проделывал Коля и с матерью: когда хотел у нее выманить что-либо, то целовал ее, уверяя, что «Макавна не холосая, а мама холосая» и что он ее, маму, одну только и любит.

Все это я рассказываю для характеристики Коли. Любуясь, бывало, на здорового, красивого ребенка, мне думалось: «Этот долго проживет! Такие дети не умирают — это комочек ходячей материи!» А на деле вышло, что Колюшка, проболев только одну неделю, в ту же осень перешел в иной, лучший мир. Сначала болезнь казалась не опасной, но Анна, не послушав моего совета, позволила сыну, скучавшему в постели, идти играть в кухню, где пол каменный и холодный, и наружная дверь беспрестанно оставалась неплотно затворенною, пропуская свежий воздух с улицы, и ребенок еще более простудился и окончательно слег, заболев горлом. За два дня до смерти своей Коля сказал своей матери: «Вон дуса, видись, мама!» — Где, сынок?.. Какая душа? — спрашивает удивленная Анна. «А вон летает!... Она из насих — и я не боюсь!» — отвечает Коля и пальцем указывает к потолку.

Услыша от Макаровны о видении маленького больного, я велела Анне еще раз спросить Колю об этой «душе», а сама встала за дверью, так что Коля меня видеть не мог, а я сквозь щель двери могла за ним наблюдать.

Анна, ставшая теперь ласковее к своему ребенку, прилегла к нему на свою большую кровать, где он лежал, и, поглаживая его, спросила: «Сыночек! Душа-то все еще тут?» — «Нет, она улетела!» — отвечал Коля; но вдруг мальчик улыбнулся и, указывая пальчиком вверх, радостно воскликнул: «А вот, она опять прилетела! Она холосая!... Видись, мама?»

Является вопрос, откуда мог Колюшка почерпнуть мысль о летающей над ним душе?! А также и о том, что «она из наших», т.е. что это не чужое, а близкое к их семье существо?! Уж, конечно, ни Анна, ни Макаровна не могли внушить ему понятия о летающей душе, так как ни та, ни другая религиозностью не отличались, и мальчик от них мог научиться только бранным словам, которыми эти женщины, обе задорного характера, друг друга частенько угощали, ссорясь из-за самых ничтожных причин... и вдруг — такое видение!... Ребенок этот целыми часами занят был едой; мать, которая им тяготилась, была довольна, когда Коля, удобно усевшись на низенькую скамеечку у стены в кухне, всецело погружался в поглощение большой порции каши с молоком. Поэтому, когда мальчику явился светлый посланник, получивший, как надо думать, поручение присутствовать при пробуждении Коли в их мире, для меня стало ясно, что ребенок непременно умрет.

В следующем проявлении одной умершей особенно ясно видна намеченная цель — покинутому на земле мужу ее дать веское доказательство того, что она продолжает существовать и что явилась именно она. В 1874 г. в Париже умерла сестра моего мужа, Екатерина Андреевна Ш-ская. В то время в нашем губернском городе Симбирске проживала одинокая старушка, г-жа Узатис, пользующаяся покровительством и некоторой помощью со стороны господ Ш-ских, но, по слабости зрения, а главное — по плохой своей грамотности, не бывшая с ними в переписке и потому не знавшая о только что случившейся кончине г-жи Ш-ской.

Однажды, в сумерки, г-жа Узатис видит кого-то, входящего к ней в комнату. — «Это ты, Ариша?» — спросила она, думая, что это пришла женщина, прислуживавшая ей, но, не получая ответа, старушка стала вглядываться в подходящую к ней ближе особу и, узнав вошедшую, пошла ей навстречу, радостно воскликнув: «Голубушка моя, Екатерина Андреевна, давно ли вы приехали?!...» Но та, к которой относились эти слова, попятилась немного назад от распростертых объятий старушки, почти касавшихся ее, и вдруг исчезла. Видение свое г-жа Узатис тогда же рассказала нескольким лицам, описывая, в каком костюме ей «почудилась» Е. К. Ш-ская: Широкий распашной серый капот, отделанный малиновым... На голове белый чепчик...»

Несколько времени спустя муж покойной, имея поместье в нашей губернии, проездом через Симбирск навестил г-жу Узатис. Когда она стала ему рассказывать о том, что, не зная еще о смерти его покойной жены, она видела Е. А. вошедшую в комнату, где никого, кроме самой г-жи Узатис, не было, и стала описывать одеяние покойной, Ш-ский резко остановил старушку:

— Тут, во всяком случае, не все верно! — сказал он. — Правда, покойную одели в серый шелковый капот, действительно, отделанный малиновым, который я, по ее желанию, готовым купил ей незадолго до ее кончины, но она носила его всегда с кушаком, купленным при капоте, и умершая была им, конечно, подпоясана. Если предположить, что, действительно, это она вам явилась в том именно одеянии, в котором ее положили в гроб (чепец тюлевый, действительно, был на нее надет), то на ней непременно должен бы быть и кушак!...

— Уже не знаю, почему она явилась мне без кушака, но я видела ее в капоте, который не был подпоясан и широко развевался на ней! — стояла на своем г-жа Узатис.

По возвращении в Петербург к своей осиротевшей семье, переехавшей туда после кончины матери, г-н Ш-ский, которого все-таки поразило то, что его покойная жена показалась в том, приблизительно, костюме, в котором ее одели уже мертвую, обратился к горничной, бывшей при Е. А. до самой последней минуты ее жизни:

— Дуняша, капот, в который ты одела покойную, имел кушак, и ты им ведь подпоясала ее, не так ли? — спросил он.

Немного оторопев, Дуняша отвечала:

— Да, — кушак, действительно, был... Но... я забыла надеть его на Е. А... Я была так растеряна, что забыла о кушаке... Пожалуйста, простите меня!

— Где же этот кушак?! — более и более удивленный, спросил г-н Ш-ский.

Дуняша пошла в комнату, где хранились сундуки с вещами, и принесла именно тот малиновый шелковый шнур с кистями, составлявший принадлежность достаточно хорошо знакомого г-ну Ш-му капота, приобретенного им самим по желанию уже почти умирающей жены, вдруг пожелавшей иметь новое платье, временно почувствовав некоторое улучшение, как это бывает с чахоточными.

В то время я была в Петербурге и рассказ этот слышала от самого г-на Ш., находившегося тогда под первым впечатлением этого факта, сильно поразившего его.

Подробности туалета в этом случае имеют огромное значение. Явись Е. А. Ш-ская в каком-либо знакомом г-же Узатис платье, г-н Ш. мог бы подумать, что старушка заснула и во сне видела его покойную жену. Но в том-то и дело, что о капоте серого цвета, именно распашного фасона, и, главное, об отсутствии кушака г-жа Узатис ничего не знала. Эти детали туалета проявившейся г-жи Ш. послужили верным доказательством (дали test, как выражаются англичане) появления именно этой отшедшей. «Кушак», как ничтожен он ни был сам по себе, сыграл большую роль в жизни г-на Ш., взгляды которого внезапно получили другой оборот, и умер он, вполне веря, что индивидуальная жизнь не имеет предела.

Кстати, упомяну о том, что за несколько дней до своей кончины г-н Ш. предсказал день и час своего перехода в иной мир, объясняя это тем, что его «Катя» обещала ему (он видел ее во сне) за ним прийти именно тогда-то; и что, по-видимому, покойная исполнила свое обещание, потому что, радостно произнеся ее имя, умирающий испустил свой последний вздох.

Для тех, кто живет внешней жизнью, кто исключительно занят обыденными предметами, все это покажется «чепухой», на которой не стоит останавливаться ни единой секунды. Пусть они так думают до поры, до времени. Настанет и для них «час», когда мысли их примут более духовный оборот, и они перестанут считать «вздором» все то, что не относится исключительно к вопросам о хлебе насущном и о земном благополучии.

Прочитав о явлении покойной Е. А. Ш-ской; читатели вправе возразить.

«Почему же, вместо того, чтобы проявиться старушке Узатис, она не показала себя своему мужу, самому ей близкому человеку на земле?.. Почему не детям своим?..»

Всех условий своей сферы бывшие экс-человеки не открывают нам, так как многое должно оставаться тайной для нас, говорят они. Однако, из того, что им дозволено сообщать нам, мы знаем, что стать видимыми они могут только тем из нас, кто одарен той особой чуткостью, дающей возможность улавливать или воспринимать проявления экс-человеков. Нет сомнения в том, что покойная Е. А. Ш-ская имела самое горячее желание показать себя своему мужу и что цель ее проявления имела намерением именно, так или иначе, да подействовать на сознание г-на Ш., но что на него, не одаренного способностью чувствовать присутствие неземных существ, она не имела возможности, не в силах была прямо воздействовать, а потому избрала иной путь, явившись г-же Узатис, обладающей даром воспринимать проявления «оттуда», и таким путем, хотя бы косвенным образом, заявить ему о себе и об иной жизни.

Что до того, почему Е. А. не показала себя своим детям, то ведь она не хуже нас понимала, насколько детским рассказам, вообще, мало придают значения, не доверяя их правдивости. Покажись она своим детям, старшие сказали бы, что «это им почудилось», и строго бы запретили им повторять «такой вздор», боясь, чтобы «воображение детей не расстроило нервы их» и, вообще, не подействовало бы на их здоровье.

Проявления сенситивности и связанных с ней фактов ясновидения в среде безграмотных людей, торжественностью своих откровений, служат лучшим подтверждением явлений, по временам врывающихся в нашу тусклую земную область, чтобы напомнить нам о существовании рядом с нами страны, где все повинуется закону любви, в высшем ее значении.

Село Шишмарево, тянущееся вдоль узенькой речки на протяжении четырех верст, недавно еще принадлежало моим родственникам Б-м. В стороне от крестьянских домов, на окраине села, в келье своей, жила Матрена Ильинична, престарелая крестьянка, с юных лет добровольно отказавшаяся от замужества, посвятив себя служению своей семье. Впоследствии, похоронив всех своих близких, она стала заботиться о том, как бы всякому постороннему быть в помощь. Добрые дела ее стали известны, так как в деревне трудно скрыть их. Сначала к ней за советом приходили из окрестных сел и деревень, а потом стали приезжать и издалека. И не одни простые люди искали у Матрены Ильиничны себе нравственную поддержку, так как она была настоящий «врач души»: каждый уходил от нее утешенный или, по крайней мере, успокоенный. Постепенно в ней развилась прозорливость, усилившаяся с годами, в ущерб ее физическим силам, в особенности зрению; ослабевшее земное тело еще заживо, до некоторой степени, давало по временам свободу ее душе, освобождая ее от своих пут, позволяя ей провидеть обстоятельства посещавших ее лиц и предсказывать им будущее; подтверждавшиеся предсказания ее еще более упрочивали ее репутацию — «угодной Богу». Сам помещик, а также и местный священник охотно навещали мудрую старушку, просиживая у нее часок-другой, беседуя о религии и удивляясь ее природному уму, когда она толковала не только о молитве, но и о житейских делах своих почитателей и знакомых. Матрена Ильинична имела и видения. Она предсказала священнику этого села близкую его кончину, и он являлся к ней после смерти, беседуя с ней о своем новом состоянии. Предсказала она и смерть самого владельца этого имения. Но я хочу рассказать об одном случаев ее сновидения.

В барской усадьбе села Шишмарева умирала давно уже жившая на покое старушка-экономка Еликонида Маркеловна. Три дня уже она была без языка и лежала, с закрытыми глазами; только редкое дыхание доказывало, что жизнь в ней не совсем еще угасла. Вдруг приходит племянница Матрены Ильиничны, прислуживающая ей, и, подойдя к умирающей, поклонилась ей в пояс, а затем проговорила: «Тетенька приказала поздравить вас с приходом дорогих гостей — Божьих светлых посланников!» Умирающая медленно приподняла веки, три дня уже сомкнутые, и, к удивлению присутствующих, отвечала: «Спасибо!... Вижу!» — Затем она вновь впала в забытье и вскоре испустила дух.

Присутствовавшие при этом сами мне об этом рассказывали.

Теперь появляются вопросы: что же это за посланники?.. Зачем пришли они?.. Откуда могла бы выдумать их эта крестьянка, не будь она ясновидящей, и если бы присутствие миссионеров, дожидавшихся момента перехода души этой в их власть, не было наивернейшей, наивеличайшей из истин. Если в действительности не существовали «посланники», зачем придумала бы их эта богобоязненная, набожная старушка, которая малейшую неправду считала великим проступком перед Всевышним? Откуда эта тождественность откровений, если бы все было только плод воображения? Неужели это «одни бабьи бредни?» Эти повторяющиеся «проблески», по смыслу своему всегда одинаковые, разве не служат они ярким лучом света среди мрака, в котором мы живем, вдруг озаряющим мысль тех из нас, чей интеллект способен воспринять, уловить этот свет. Повторяю: я бы очень желала, чтобы господа материалисты на некоторое хотя бы время отложили свое высокомерие, дали себе труд поразмыслить, а затем добросовестно ответить на вопрос: почему во всех концах земли, среди самых различных общественных положений, в хрониках почти каждой семьи найдутся воспоминания о явлениях, подобных тем, что я имела возможность наблюдать?.. Конечно, собирание таких фактов требует немало настойчивости и любви к делу, но ведь оно не меньше стоит внимания и затраты времени, чем какой-нибудь микроб или фибр в организме насекомого, над изучением которых так усидчиво трудятся ученые. Ведь речь идет о продолжении нашего бытия и за пределами земной жизни, а решение этого вопроса в положительном смысле со стороны корифеев науки совершенно изменило бы воззрения большинства, нравственный уровень которого, вследствие полнейшего неверия в будущую жизнь, вызванного односторонним объяснением законов природы этими самыми учеными, — в настоящее время настолько невысок, что иных стремлений у них нет, кроме желаний ублажать свои физические и корыстные побуждения. Разве редко приходится слышать: «Какая охота, какая необходимость ломать себя и думать о так называемом «ближнем»?! К чему ваше пресловутое самоусовершенствование?! Зачем я стану ломать себя и заботиться о духовной стороне своей, которая, рано или поздно, должна же погибнуть, так как со смертью все кончается!» Совершенно иначе, с удесятеренной энергией, зажило бы новое поколение, если бы впереди оно видело разумную цель для борьбы со своим эгоизмом!

Пусть бы отрицатели бессмертия нашего объяснили бы нам — откуда старица Матрена Ильинична взяла «светлых посланников», и почему она, живя на две версты от барского дома, не за два дня и не за день, а именно почти в момент смерти старой экономки прислала свою племянницу поздравить ее с приходом дорогих гостей? Почему умирающая, несколько дней уже лежавшая как живой труп, могла открыть глаза и сказать, что она «видит их?...»

Они авторитетно утверждают, что «со смертью все, все кончается», и полагают, что имеют разумное право одним взмахом пера решать вопрос, в который никогда серьезно не вникали и не давали себе труда заглянуть «по ту сторону медали», занимаясь исключительно внешней ее стороной. Нельзя же отвергать факт только потому, что он нам не нравится, а главным образом потому, что мы еще не можем вместить его. Зачем уподоблять себя известному астроному, не хотевшему признавать падения метеоритов, так как «с неба падать не может ни камень, ни железо!?»