Глава 42
Сорок вторая глава
Спал беспокойно, поминутно просыпаясь и ворочаясь потом без сна. А когда засыпал, то лучше бы и не пытался! Бегал от кого-то, прыгал, боялся, душился, прятался. Не помню толком снившегося, но вот ей-ей, одна сплошная гадость! Потел, метался, вставал попить воды и посцать. Встал в итоге раньше всех, и с такими кругами под глазами, што ой! Лучше б и не ложился.
В церкви ещё хужей стало. И так-то долгогривых не шибко люблю, а тут ещё и по духовной части неприятности. Так себе состояние для искренней молитвы.
А што делать? Зубы сцепил, да крещусь, вбивая яростно пальцы в тело. Со стороны если, так истово. На деле настроение такое, што вот ей-ей! Хочется вервие взять, и из храма их!
Напугавшись собственной ярости и мыслей на грани богохульства, постарался отрешиться от всего вокруг, и обратиться не к их суровому Ветхозаветному Богу, а моему Боженьке. И как-то так… не очень вышло. Понимание такое в голову стукнуло, што Ему это всё это в общем-то и не надо. Да и мне, собственно, тоже.
Домой со службы вялый шёл, раздумчивый. Разом, ети, двойное навалилось — переживание экзаменационное и от этого… катарсиса, кажется? Ну, пусть так!
От волнения тошнить начало. Сел отпаиваться крепким сладким чаем, листая старые газеты. Домашние на цыпочках, даже всегда бесцеремонно-шумный дядя Гиляй.
В гимназию, где буду сдавать экзамены, рано, а у меня уже нога дёргается. И мысли!
Даже читать не могу толком. Обычно у меня как? Попадётся что с буковками, так всё превсё читаю! Вплоть до количества выпущенных экземпляров и фамилии редактора. С Хитровки ещё привычка, через прошлую жизнь.
Наложилось так, што информационное голодание на радость от обретения знаний. Или вспоминаний?
— Вот же ерунда в голову лезет, — пробурчал тихонечко, мешая давно размешанный и остывший чай.
А теперь вот, на нервной почве, только листается. Заметки коротенькие, и почему-то реклама. Нормальные статьи по диагонали глазами.
«МЕТАМОРФОЗА», единственное рациональное средство от веснушек, угрей, прыщей. Только парфюмерной фабрики С. И. ЧЕПЕЛЕВЕЦКИЙ Съ С-ми. Требуйте всюду. Обращайте внимание на этикетъ!'
И такую ерунду, да со всем вниманием! Напряжённо так, каждую буковку глазами проглаживаю.
«Они улыбаются!» Зацепился взглядом за рекламу хирурга, избавляющего от хромоты и сухорукости.
Перелистнул. Суд над лидерами и активистами «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Особое возмущение у репортёра проправительственной газеты было вызвано тем фактом, што лидеры «Союза», даже посаженные в крепость, ухитрились оттуда руководить стачкой и даже провестиреорганизацию, объединившись с другими марксистскими кружками и сменив название.
— РСДРП, — вслух повторил я прочитанное, — што-то знакомое…
' — Дедушка Ленин' — откликнулось подсознание.
— Што за Лена? — озадачился я, вглядевшись на всякий случай в статью — может, упустил чего? Не так прочёл?
' — Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой, он тоже бегал в валенках по горке ледяной!' — вылезло жизнерадостное, — «Большевики и меньшевики! Слава КПСС!»
От попыток вспомнить, што это вообще такое и как нужно понимать, зверски разболелась голова, как это уже бывало не раз. Наперекор всему ещё раз перечитал статью, но никакого Ленина и Лены, ровно как и Дедушки, среди руководства РСДРП не нашлось.
Откинул газету в раздражении, а там страница назад перелистнулась. И снова «Они улыбаются!»
А у меня — раз! И будто в голове всё прояснилось. Мишка! Вдруг действительно — можно⁉ Он ведь вроде как и привык, но такая себе привычка, не очень и прикипевшая.
Вижу, как хочется иногда в салки или там в лапту. А хрена! Его ещё не особо дразнят, потому как при уважении — шутка ли, подмастерье портняжный в тринадцать годков! Да и мы, если вдруг што, таким дразнюкам снега в штаны насувать можем! Ну или крапивы. По сезону!
Вроде как и ничего — улыбается, да книжки читает, когда работы нет. Он и раньше-то самый начитанный был, а теперь и вовсе — ого! Умные книжки-то, а не сыщицкое всякое.
… а в глазах тоска. Глянет иногда, как ровесники бегают да прыгают, и ух! Ходынка чортова…
А может и правда, а⁈ Вылечить! Деньги-то есть! Потом вспомнилось за опекуна, и настроение сразу — вжух! Вниз, ниже самого пола.
Дядя Гиляй, он ведь не вредный! Баран иногда упёртый, не без этого. Но в долгосрочной перспективе мог бы и тово… перебаранить! Потому как на друга, а не в общий котёл на хозяйство, это он мог бы понять.
Но шевеление вокруг! Нехорошее. Даже если и перебараню опекуна, сразу комиссия — на што тратите денежки подопечного⁈ И я хоть обдоказываюсь, што сам и всё такое. Одни только неприятности со всех сторон будут, значица. Нерациональное расходование и всё такое.
— Значит што? — пальцы забарабанили по столешнице, и я с радостью понял, што всё! Ушла нервозность-то! Но как обрадовался, так и тово, в сторонку радость. За Пономарёнка все мысли, — Мы пойдём другим путём!
А в голове неясный ещё, но план! Раз официально через Москву нельзя, то значит што? Неофициально, и через Одессу! Осталось только вытащить Мишку туда.
Экзамен мне предстоял в шестой гимназии, што на Большой Ордынке, в Демидовском дворце. Сколько раз проходил мимо этого здания, видел гимназистов, и вот сам… Меня снова начало потряхивать, но голова оставалось ясной.
Экипаж остановился, и мы сошли, только подножка чуть вверх качнулась, да зацокали, удаляясь, подковы. На плечо легла на миг рука опекуна, и сжала еле заметно.
— Нормально, — отозвался я, не сбавляя шаг, только кивнул благодарно за заботу. Небольшой садик, швейцар у входа, огромный вестибюль с лепниной и люстрами, сурово взирающие на меня портреты со стен. Красивое, и абсолютно чужеродное. Давящее.
Я принялся зачем-то подсчитывать, сколько крестьянских семей можно было бы обеспечить, продав одну только люстру. По всему выходило не просто много, а ого-го, но тут мы пришли.
Скрип двери, и время будто замедлилось. Медленно-медленно поворачиваются головы; под солнечными лучами, отражающимися в натёртом до блеска паркете, пляшут невесомые пылинки.
Вижу, кажется, едва ли не каждую пылинку в отдельности. Ме-едленные… Щербинки на пуговицах, складочки на сюртуках, рыжеватый кошачий волос на директорском рукаве. Шаг…
Лёгкий поклон, чоткое приветствие, остановиться в центре аудитории. Перед глазами только члены комиссии. Осанистый директор, священник… меня заколотило было, но тот взирает вполне благосклонно. Не предупреждён?
Накатило спокойствие и этакое ледяное равнодушие. Не сдам? Дядя Фима будет рад!
Река времени разом потекла с привычной скоростью, и начался экзамен.
Начал батюшка, но спрашивал довольно-таки формально, с заметной ленцой. Несколько молитв, Жития, простенькие вопросы по церковной службе, и всё! Благодушный взмах пухлой руки.
— Для выпускника прогимназии более чем достаточно! — и улыбка в густую бороду. Опёршись на пухлые руки, он положил на них подбородок, и кажется — придремал.
— Предлагаю немного нарушить регламент, — остро взглянув на меня из-под тонких бровей, предложил молодой, но уже лысоватый словесник Пётр Алексеевич, — думаю, нет острой необходимости ждать несколько часов, пока испытуемый напишет сочинение.
— И что вы предлагаете, коллега? — оживился историк Михаил Ильич, разгладив кустистые полуседые усы, нависающие над губами.
Гоняли они меня попеременно — то по синтаксису и грамматике, то по ямбам и хореям, то по истории Древнего Рима и Греции. Вперемешку. Иногда морщились этак снисходительно, но — сдал.
С математиком задержались. Задачки из выпускного курса прогимназии оказались для меня слишком просты.
— Н-да, — переглянулся тот с директором…
… — с французом просто побеседовали, — я тараторил, не в силах остановиться, прижимая к груди драгоценное свидетельство об окончании прогимназии, заверенное подписями членов Педагогического совета и печатью гимназии. Дядя Гиляй шагает рядом, улыбаясь в усы.
А у меня ну такое облегчение! Кажется, што подпрыгну чуть, и взлечу невесомо. Сдал! Выкусите!
* * *
«- Выкусите!» Иван Карпыч сощурился, представляя перед собой лица деревенских.
' — Всё, всё до копеечки взял… своё взял, не чужое! А то ишь, бездельники, на чужом горбу! Когда надо им, в ножки кланялись, благодетелем звали… а как отдавать — кулак! А⁈ Взял раз удачу за хвост, так и держи, штоб не вырвалась! Кулак, тоже… а сами бы иначе, а⁈ С голоду? Пусть! Никто не тянул… сами! Работать надо… и головой, опять же. Кулак, а? Мироед! Завистники потому што! А просто — справный хозяин. Ничево…'
Опёршись на леера, он начал сворачивать самокрутку, просыпая махру из-за качки. Несмотря на все трудности, справный мужик Иван Карпыч смотрел на окружающий мир со злым вызовом. Уж он своё возьмёт! Вот ей-ей, разбогатеет ишшо, будет праздник на ево улице!
Невидяще уставившись в завидневшуюся на горизонте полоску канадского берега, он сжал мосластый кулак и сладострастно представил себе будущее. Недалёкое. Да што там, самое близкое!
Богачество, да настоящее — чтоб при часах на пузе, и пузо через кушак. Сытое! И фотографию таку потом деревенским, да с письмецом, што обиды на них не держит. Пусть завидуют!
Небось не станет больше на землице работать, хватит. Ну, если только попервой, штоб оглядеться. А потом всё, учёный уже! Надобно чужими хребтами, а не свой ломать.
Вспомнился Егорка, и грядущее счастье несколько поблекло. Ишь, фотографию прислал, пащенок. С часами! А⁈ И одет по господски, будто и вправду господам ровня. А сам-то, сам! И Чиж етот… Пастушки, а туда же, в люди решили! Тьфу!
— Сучата! — справный мужик Иван Карпыч сплюнул украдкой на палубу, и погладил себя по жилету, в подкладку которого вшиты червонцы, — Ничё… Иван Карпыч ещё покажет себя!
* * *
Сдал, доехали, и слабость такая накатила…
— … ничего страшного, — улыбнулся Антон Павлович, сидящий на табурете у моей кровати, — обычное переутомление, несколько дней покоя, и всё пройдёт.
Улыбаюсь ему ответно, пока дядя Гиляй с Марией Ивановной выдыхают облегчённо.
— Ну, Антоша, успокоил, — опекун сгрёб в охапку ни разу не маленького Чехова, приподняв вместе с табуретом.
— У-у, чертяка здоровый! — засмеялся тот, не пытаясь вырваться из железных объятий, — хватит нежностей-то!
— А вам, молодой человек, предписываю побольше отдыхать в ближайшие пару месяцев. Владимир Алексеевич рассказал мне подоплёку вашей… хм, гонки. Понимаю… Но теперь-то успокоитесь?
Киваю согласно, и снова меня развозит в улыбке.
— А ведь не успели они, а⁈
— Не успели, — ответная улыбка необыкновенно солнечная. Антон Палыч некоторое время ещё посидел со мной, рассказывая забавные байки из своей жизни. Местами так себе забавки… смех сквозь слёзы! Этот не из господ. Настоящий!
«Волчий билет» меня таки нагнал — за хулиганские поступки, участие в антиправительственных митингах и собраниях, да плюсом ещё и по духовной части разное. Такая себе формулировочка, што вроде как и ничево, но подспудно — чуть не еретик, ажно мурашки.
Собственно, билета как такового не выдавалось, а просто — уведомление, да запрет на дальнейшую учёбу в казённых учебных заведениях, равно как и запрет занимать любые государственные должности. А поздно!
Учёба, это конечно да, а остальное — тьфу! Частичная дееспособность — есть, да и запрета на проживание в Москве и Петербурге не имеется. Ну… пока.
Буду жить! Вот ей-ей, назло всему — буду! Знать бы только, што за сволочь…
