Глава 40
Сороковая глава
Отложив в сторонку Гёте, потёр усталые, красные от постоянного напряжения, глаза. Учусь! За математику или там языки не переживаю, а вот за литературу с историей очень даже да!
Оно ведь как вышло-то? Пока я никто и звать меня никак, пусть даже и с танцами, то сдать экзамены за прогимназию — тьфу!
А тут — политика пошла. Стачка, наговорил потом всякого, да и вообще. Учителя, они на такое не смотрят, но тут такое дело, што экзамены экстерном, они через чиновников идут. Разрешение, комиссия и такое всё. Ну и сядут у меня на экзамене чиновные дяденьки, с нехорошим прищуром и цепным мировоззрением.
Не факт, што точно да, но могут! Учителки, по крайней мере, очень сильно за то переживают.
А литература и история дело такое, што не примеры и формулы точные нужны, а просто — мнение. Официально утверждённое, в бронзе начальственной отлитое, в граните надгробном высеченное. Не как думаешь надо писать и говорить, а как положено. Утверждено свыше. Ну а я уже объяснил, значица, што и как об том думаю. Запомнили.
Могут придраться, и сильно. Тема не раскрыта, почерк скверный, и дышите вы, молодой человек, не в ногу! Ать-два!
Сочинения с изложениями пишу каждый день, почерк заодно вырабатываю, а на него ух как смотрят! По истории гоняют, по литературе — как надо, а не как думаю.
Память-то у меня хорошая, но слишком много собственного мнения. Раньше притом составленного, а не сейчас. На Хитровке ещё читывал всякое, из мемуаров, так там порой ну вообще ничего общего с официальными учебниками истории! Такая себе параллельная история. И вот, вылезает при гонянии.
В качестве отдыха с пользой — немецкий. Не вспоминаю, а учу, но ничего так, идёт! Два языка родственных, да идиш немножечко, так немецкий и укладывается потихонечку в голове. Вот, через Гёте продираюсь! Со словарём. Ничо!
Гитарой снова занялся. В смысле — всерьёз занялся, а не просто поиграть и поголосить иногда. Не так даже, што и тянет сильно, но чем-то себя надо занять!
Танцами ещё, часика полтора перед ужином. Мало! Не хватает движения-то. Полчасика с утра вместе с Чижом, полтора перед ужином. Ну ни о чём ведь! Так только, размяться.
И всей отдушины уличной, што три раза в неделю вместе с Санькой в Училище бегаю, вольнослушателем. Сам ведь! Сам себя в тиски зажал! Но чувствую, што тово, перестарался слишком.
Я ведь даже на Масленицу не как положено — с боями кулачными, а чинно, с Марией Ивановной и Надей прогулялся, да на народ посмотрел. А себя не показал! Даже разочка единого не подрался, а⁈ Не только на Масленицу, но и вообще.
Сам в такое не верю, но вот! Пескарь премудрый, понимаешь ли! Март к середине подходит, а я стух уже. Только и радости, што Санька прав оказался, и открытки мои пошли.
Не так штобы и очень, потому как сильно на любителя. Такие только образованной публике и полуобразованным, но с пониманием. Не всем притом, сильно не всем. Как настойка с перцем и мёдом — на любителя. Меньше даже.
Но идут! Карикатуры ещё в газету, так што меня даже официально приняли в штат.
Оно не то штобы и нужно, да и не принято особо это — в штат карикатуристов, но подстраховочка на случай вовсе уж хреновых дел. Дескать, вот какой я положительный! В газете работаю!
«О, как морозно в январе, когда удобства во дворе[1]!» С картиночкой! Тоже может с открытками и отрывными календариками будет, и тоже сильно не для всех.
Совсем чуть-чуть признания может выйти, и ещё меньше денег от этого чуть-чуть признания. Но и то! Официальный заработок творческого человека. С волчьим билетом ещё вполне, даже и несмотря на возраст, а вот сиротский приют с каждым днём всё дальше отодвигается.
Почитал ещё, но недолго, в глаза как песка насыпали! Нащупал ногами пушистые домашние туфли на войлоке, и вдел ноги, да и дошлёпал до кухни.
— Та-ань!
— Аюшки⁉ — приветливо отозвалась та, возясь с обедом.
— Заварка старая есть? На глаза положить.
— А и найдётся!
Горнишная захлопотала, мимоходом глянув мне в глаза.
— Ой! Упырь как есть! Книжками покусанный!
Ватка с чаем на веки, да и прилёг. Бездельничаю, даже и непривычно в последнее время!
Мно-огое поменялось! Вон, с горнишной помирились. Всё фыркала на меня, пусть даже и тишком, а как открытки пошли, так и всё! Не потому, што поклонница, вот уж нет! Хотя собирает, да притом с автографами — коллекция, значица, для перепродажи когда-нибудь! Не скрывает здоровой меркантильности, за што и молодец.
Фыркать перестала, потому как я ей понятен стал. Не полубарчук при деньгах шальных, как раньше дразнилась, а человек с профессией! В газете работаю! А к Саньке она и раньше хорошо, и жалела почему-то. Вот… мирно теперь живём.
Разбудили меня голоса.
— Вот же! Сам не заметил, как заснул!
Скинув засохшую вату, потёр глаза и от души назевался, глядя на часы. Ничо себе! Никак Надя уже из гимназии?
Надя пришла, да не одна, а с родителями и фотографом. Юркий такой мужчинка почти французистого типа.
— Шалом, — поприветствовал я его машинально, зевая. Ну и дальше на идише чутка. Дрогнул тот, и глазами так на Владимира Алексеевича с супругой.
— Месье Поль⁈ — опекун иронично приподнял бровь.
— Ну а если и да? — отозвался тот с обречённым видом.
— Для коммерции удобней, — поясняю я за француза, — здесь-таки не Одесса и не Западные губернии, где все привыкли, могут и косо посмотреть. Разница в доходах у Рабиновича и месье Поля может отличаться в разы.
— Я могу надеяться… — просительно начал месье из жидов.
— А… — дядя Гиляй махнул расстроено рукой, — такой анекдот пропал! Слово.
Успокоенный фотограф вновь захлопотал. Оказалось, што пришли фотографировать кота, ставшего прототипом сэра Хвост Трубой. Ну и всех домашних заодно, раз уж пришёл.
Я сразу заволновался, и на дядю Гиляя этак укоризненно. Люди к такому событию загодя готовятся, а тут так! А⁈ Безответсвенность и небрежность, вот как это называется! Ишь, сюрприз у них!
В ванную комнату умываться, да причёсываться. Потом лучший костюм… Санька пришёл, ещё сильней меня заволновался.
Владимир Алексеевич, смотрю, смутился мал-мала. Дошло, што мы с Санькой не из господ ни разу, и это для нас ого! Событие! Да и для господ, которые не газетчики, тоже вполне себе серьёзно. И мы!
— Небось и в деревню послать можно, — страшно округляя глаза, прошипел Санька.
— Кому?
— Да хоть кому! Штоб знали, а⁈
— И то! — согласился я жарко, — Голова! То-то разговоров будет! Знают даже если, то через пятые языки и десятые уши, а тут — нате! Фотографическая карточка, пожалуйте любоваться!
Мы так переволновались, што нас первыми и фотографировали, штоб успокоились. Потом уже Гиляровских и нас с ними.
— Сколько карточек, месье? — поинтересовался фотограф. Мы с Санькой переглянулись, и не сговариваясь:
— Десять!
— По десять каждой! — поправился я, и Чиж закивал.
— В деревню, — начал он загибать пальцы, — Фире с тётей Песей в Одессу, Косте-моряку…
— Ви знакомы с Костой? — фотограф уставился на нас немигаючи.
Киваю осторожно, а то мало ли…
— Шикарно! — восхитился месье Кац, выпучив глаза и подав вперёд носатую морду лица, — а не ви ли таки случаем, автор песни за Косту-моряка?
— Почему случаем? Я вас таки уверяю, обошёлся безо всякого случая!
— Шикарно! Люблю свою профессию за такие вот знакомства!
С фотографированием кота возникли не то штобы сложности, но и немножечко таки да! Кот отказывался сидеть так, как надо, заодно обшипев заробевшего месье Каца. А кто б не заробел? Такой кот, што всем котам кот! Котище. Выход нашла Мария Ивановна, велевшая Наде встать за фотографом.
Кот такой сразу — раз! И насторожился за свою любимицу. Встал на табуреточке, суровый такой, и на возящегося у штатива фотографа — не мигая! Бдит.
Как есть рыцарь котячьего образа, только не из тех, што трубадуры с Дамой Сердце.
Из тех настоящих, которые на стену захваченного города первыми, прикрывая своим щитом товарищей от вражеских стрел, а потом — грабить и насиловать! С поправкой на шерстистость.
Надя счастлива-ая! Ушёл фотограф, она кота в охапку, и ну с ним танцевать!
— Контракт, — пояснил потихонечку дядя Гиляй, горделиво пуша усы, — с англичанами подписали.
— Ого!
Опекун только подмигнул, и такой себе счастливый! Куда там Наде! Я удивился сперва, а потом — эге… Люди, они ж почти всё за ради детей, а тут — вот. Успех! Ребёнок ещё совсем, а уже счёт в банке и какое-никакое, а признание! Хотя почему какое-никакое? Международное! Загордишься.
Ну и пока все радовались, Мария Ивановна горнишной указаний надавала, да по магазинам отправила. Кондитерским.
— Подруги Наденькины придут, — пояснила она. Мы с Санькой такие переглянулись, но вздохи за сюрприз при себе удержали. Хотя и ой… Сталкивались. По одной-две когда, ещё ничего, можно терпеть, но и то тяжко.
Хи-хи-хи сплошное, шушуканье, да взгляды, а потом опять хи-хи на ушко и краснение с гримасками. Самый дурной возраст, как по мне. Помладше когда, так ещё дети, пусть даже и бабы. Эти… гормоны, да? В общем, не шибко ещё в голову бабское разное бьёт. Постарше когда, тоже ничего — барышни. Дурные ещё, но держатся. Форс блюдут, значится. А эти ни туды, ни сюды! И толпа. Полкласса небось, если не весь.
Мария Ивановна правильно нас поняла. Шагнула сразу, к себе прижала на секундочку, отпустила, да и в глаза.
— Потерпите, ладно? Для Наденьки это очень важный день.
Переглянулись, да и кивнули обречённо. А куда деваться-то? Хоть прихорашиваться не нужно, потому как уже расхорошие.
Минут пятнадцать всего, как Татьяна пришла, и в-жух! Пищат в прихожей, визжат восторженно, Наденьку всю зацеловали-заобнимали, глазами любопытно на нас стреляют.
Дальше — фрагментарно только. Ещё девчонки, ещё… и вот набралась их критическая масса, после которой последовал Большой Взрыв! Э… откуда это?
Пищат! Так, што чуть не голова трескаться начала, как арбуз спелый. В ухи ножом острым ввинчивается! Чуть не три десятка писклей в одной гостиной.
Наденьку поздравляют, кота потрогать норовят. Потом чай с пирожными да конфетами. Но вот спроси меня, каково это на вкус, так и не отвечу! Этикет потому как.
Ем, пью, и отслеживать всё время надо — как. А ещё — слушать. Они все наперебой, да писклявые! Не вдруг и разберёшь такой говор, ну будто комары над ухом зудят. Бог с ними, но мы же не от себя, а за Надю сидим. И возраст. Не так скажешь, не так посмотришь, не вовремя ответишь — обидка! Мало ли, как это всё потом на Наде скажется?
Отпились и отьелись, так подружки её и осмелели. К нам уже. Кто, да откуда… и знают ведь от Нади, а подробности! Да штоб сами сказали, и мало ли, што только што уже говорил! Повтори лично для неё! И глазами не хлопает. Тренируется, значица.
В фанты играли, потом с Санькой рисовали им всякое. Каждой! И пищали, пищали… подпрыгивали, повизгивали, хватали за руки. Вежливо вроде как, но их-то — ого! Даже ого-го!
Проводили последнюю гостью, и я сразу в ванную. И голову под воду! Холодную! Вот ей-ей — почудилось, будто пар пошёл. За мной Санька, и тоже — под воду!
Глянули друг на друга очумело, а дядя Гиляй в дверях похохатывает.
— Погодите! — грозится, усы свои пуша, — Лет через несколько вам такое в радость будет!
— Да ну! — вырвалось у Саньки. И глазами этак недоверие, почти даже и вежливое. Я смолчал, но тоже… глупость же, верно⁉
Пользуясь, што опекун в настроении, поделился насчёт нехватки движения и вообще — азартности. Он себя за ус подёргал задумчиво, мысли на морде лица заотражались, и смотрю — улыбка!
— Это, — говорит, — службишка, не служба! В Гимнастическом обществе давно твоими танцами акробатическими интересуются. Инструктором… хм, не обещаю, но с акробатами свести могу. А фехтованием заняться не хочешь?
* * *
… — интересно у Гиляровских, — ещё раз повторила сонная Машенька Елбугова, заканчивая расчёсывать волосы перед сном, — и мальчики милые, хотя и очень стеснялись поначалу. Знаешь, так смешно жидовский акцент изображали! Они, оказывается, летом в Одессе жили. Даже сценки разыгрывали. Как там… Шломо и Рувим, кажется. Будто два жидёнка. Смешно!
— Смешно, — сдавленным голосом отозвалась Лиза, — спи!
[1] Одностишия Владимира Вишневского.
