Глава 38
Тридцать восьмая глава
Статья стала той самой песчинкой, приостановившей жернова громоздкой карательной системы Российской Империи. Надсадно дымя и отчаянно скрежеща, Молох начал тормозить, взрывая перед собой человеческие судьбы.
Гиляровский написал ярко, хлёстко, и абсолютно без политики. Ни грана! Почти документальное описание быта людей, беспристрастное и фотографическое. Страшное!
Статью перепечатывали, обсуждали, проверяли и приходили в ужас. А «Русские Ведомости» печатали всё новые и новые статьи Владимира Алексеевича. Без политики! Никаких обвинений, никаких намёков. Страшная в своей обыденности действительность вставала перед читателем.
Быт фабричных рабочих как есть, без прикрас. С заработками, на которые нет никакой возможности прокормить семью. С рабочим днём куда как выше установленных государством норм. Просто — жизнь людей, ежедневно втаптываемых в грязь. Людей, которым нечего терять.
Голоса звучали всё громче и громче, и государственные мужи вынуждены были пойти навстречу общественности. Всего несколько символических шагов, но и это — победа!
* * *
«Русские Ведомости» устроили небольшой приём прямо в здании редакции, в Большом Чернышевском переулке. Народищу!
В смысле — немного народа, зато какие! Сплошь репортёры именитые, писатели, художники есть, адвокаты, профессора университетские.
Не просто с именами, но и с гражданской позицией. Те, кто оказал самую недвусмысленную поддержку с самого начала, и не отступил, когда Государство оскалило было зубы в предупреждающем рыке.
Поначало-то ох как сцыкотно было! Кто кого. Государственная химера или аморфная, разрозненная обычно общественность. Ходили вокруг статьи гиены-цензоры, били облезлыми хвостами по бокам, грозились всяким, воняя мертвечиной устаревших законов. Вроде как и не к чему прицепиться, если по закону, но при желании можно и мимо него. Попирание устоев и всё такое.
Могли! Но не стали. Поворчала химера государственная, да и сдала назад. Шажочек крохотный, почти незаметный. Первый.
Демократический приём получается, либеральный. Даже с избытком немножечко. Из-за статьи в основном, с публикой соответствующей, но и из-за нас немножечко.
А што? Я в соавторах статьи числюсь, Надя с Санькой и вовсе — сотрудники газеты! Как не пригласить-то? Со всех сторон неудобно.
С другой стороны — устои. Дети, да на взрослом приёме, это такой себе вызов обществу, фактически моветон. Надю за такое из гимназии враз! Да и Санька хоть и не числится в Училище, но тоже — поведение! Могут и попросить.
Потому решили как бы на две части приём поделить. Сперва собираемся все, но это вроде как и не приём, а просто сбор сотрудников редакции, а гости — так, заранее пришли. Поспешили.
Глупость и ханжество, как по мне, но — устои, ети их! Специальное разрешение пришлось запрашивать на это у гимназического начальства, и даже повыше, чем у директора! Со скрипом превеликим и кислыми мордами дали.
С Санькой так же, но там чистая формальность, ради вежливости. Вроде как и попросили разрешение, но скорее уведомительно.
Надя к маме жмётся, стесняется. Санька тоже было мялся, да увидал среди гостей Левитана, и — разом! Чуть не щепки паркетные из-под ног. Кумир!
И та-та-та! Запрыгал вокруг щенком, только што хвостиком не виляет, за неимением. А тот, даром што художник известнейший, от такого напора ажно потерялся. С недавних пор в том же училище преподаёт, а не привык. Ну так там большинство учеников тихушники стеснительные, а тут — Санька!
— Ой, — Говорю, — вэй! Шас он его затараторит до полной невменяемости, пойду помогать.
И туда же! Вовремя успел. Левитан ещё руку Чижову от рукава сюртука не отцепляет, но уже примеривается взглядом.
— Шалом! — сходу ему, и на идиш впополаме с русским, — Как ваше драгоценное здоровье, Исаак Ильич?
— Рувим, — это я уже к дружку своему, — отпусти человека! Как ему поговорить в ответ, если ты его за руки держишь!
— Ой! — тот сразу закраснелся, отскочил, — Извините за ради всего! Я на этом приёме как в тумане, а тут — вы! Ну и множечко переклинило за знакомое лицо из своих!
Смотрю, Левитан улыбаться начал. Еле-еле, но по-человечески, а не из вежливости. И в глаза интерес.
— Не знал, говорит… — и запиночка такая, после взгляда на меня, — отец ваш никак из кантонистов?
— Не! Русский! А вот у моих детей будущих всё под большим таким вопросом.
— Фира! — пояснил Санька за меня, — Там такое ой, несмотря на возраст! Я тоже не из, а просто понахватался. Одесса, понимаете ли, да ещё и Молдаванка!
Ну и я подхватил сразу — байки всякие травить. Смеётся! Ожил, зажатость чуть ушла, и такой себе обаятельный мужчина организовался, што будь здесь Фира, я бы немножечко заревновал.
— А! Вот вы где! — от дяди Гиляя ощутимо попахивает водочкой, морда лица красная от выпитого и от жара перетопленных печей, — Не досаждают?
— Нет, — улыбается. Интересно ему с нами, значица. А то! Психология.
— Ну и славно! — отозвался опекун, и тут же замахал рукой, — Антоша! Чехонте!
— Чехов Антон Павлович, — подойдя, представился рослый плечистый мужчина. Намётанным на Хитровке взглядом я определил, што недавно он был и вовсе ого-го! В смысле, ещё более здоровым и плечистым. А сейчас никак болеет?
— Панкратов Егор Кузмич, — пожимаю руку, ни чуточки не стесняясь. А чего⁉
— Чиж Александр Фролович, — Санька, чуточку всё-таки засмущавшись взрослого внимания, дёрнул плечом.
— А⁈ — Владимир Алексеевич обнял нас на мгновение за плечи и хохотнул, — каковы⁈ Не тушуются на публике.
— Соавтор мой! — рука опекуна взлохматила мне голову.
— Иллюстратор Наденькиных рассказов! — взлохмачен вконец засмущавшийся Санька.
— Скажете тоже — соавтор! — отфыркнулся я, приглаживая волосы назад, — Рассказал как сумел, да впечатления передал. А уж статья — целиком ваша!
— Цыц! Мне виднее! — и оборотившись к Чехову с Левитаном, — Каков наглец, а? Хуже меня в его годы!
— Кстати, — оживился дядя Гиляй, схватив меня за плечо, — рекомендую! Лучшего знатока Хитровской жизни и представить нельзя!
— Так себе рекомендация, — ёрнически отозвался я, — подыгрывая опекуну с обвинением в наглости. Засмеялись уже все трое, да и Санька зафыркал смущённо, переглядываясь с Левитаном.
— Ну никаких авторитетов! — горделиво пожаловался опекун, — Хуже меня, право слово!
— Почему же, — не согласился я, — есть! Другое дело, што сам думать умею, а не по шаблону навязанному.
— Ну-ка, — заинтересовался Антон Палыч. У меня-прежнего от него почему-то этот… диссонанс!
Кажется всё время почему-то, што он самозванец, а настоящий Чехов должен быть непременно лядащеньким таким хлюпиком с печальной миной на пергаментно-серой мордочке лица. А тут — здоровый такой дядька, улыбчивый и жизнерадостный.
— Так, — жму плечами, — школы с гимназиями, они ж под среднего ученика сделаны. Да не под настоящего, а сферического, государством придуманного. Не столько образование, сколько воспитание, ну и штоб по улицам лишнее не шатались.
— А я ведь тоже гимназию окончил, — Антон Палыч наблюдает за мной с улыбкой — затушуюсь ли?
— И? — меня понесло, — Вот ведь наверняка — вопреки всему! Либо вовсе повезло, и учителя — вполне себе люди живые, а не функции в мундирах.
— Н-да, — Чехов посмотрел на меня как-то иначе, — и верно ведь!
— Есть, — говорю, — такие люди, от личности которых любой шаблон государственный трескается. А есть и наоборот — такие, што на пользу шаблоны, пусть даже и не самые толковые. В самих пустоты много, и без учительского да родительского насилия над личностью, они пустенькими и останутся.
— А вы, — и смотрит остро, а в глазах будто страницы книжные мелькают — такое вот почудилось. Будто примеряется, как из нашего разговора рассказ интересный сделать, — кем себя считаете?
И как-то так — раз! Спорим уже, разговариваем без особого стеснения, позабыв почти што про разницу в возрасте. И слушатели вокруг. Интересно, значица. Ну или так просто, как в зоопарке на обезьянку.
Остановился я, потёр лицо, выдохнул…
— Меня сильно занесло?
— Пожалуй, что и нет, — отозвался задумчиво Соболевский, соредактор «Ведомостей», — несколько необычная точка зрения, да и юный возраст смущает, а в целом вполне здраво. Продолжайте!
— Ну, — пожимаю я плечами, — што продолжать? История как пропаганда? Это ещё Пушкин говорил. Помните, о Карамзине? В его «Истории» изящность, простота. Доказывают нам без всякого пристрастья, необходимость самовластья и прелести кнута. Так што — да, скептически воспринимаю.
— Читаю учебники исторические, но, — снова пожимаю плечами, — сложно воспринимать их иначе, чем сборник мифов и легенд.
Вижу среди собравшихся Ковалевского, известного историка, юриста и масона по совместительству, и неловко становится. Наговорил, понимаешь ли!
А с другой стороны — што? Молчать, штоб никого не обидеть? Батрачил бы до сих с таким настроем на тётку, да в ножки кланялся за доброту. Ну или на Дмитрия Палыча прислужничал. Так-то!
… — барином написано, о барах, для бар! — охарактеризовал я «Войну и мир» графа Толстого, — Господская литература!
' — Ох и несёт тебя, Егор Кузмич!' — думаю про себя, но остановиться не могу.
— Позвольте, — протиснулся вперёд распушивший бороду социолог и публицист Южаков, — впервые сталкиваюсь с таким определением, как «Господская литература». То есть литература, по-вашему, делится на господскую…
— … и русскую, — рубанул я сплеча.
— Бывает, — поправился, найдя глазами Антон Палыча, — и всехняя. Чехов, Гоголь… может ещё кто, но сходу не припомню.
— Получается, — осторожно осведомился Южаков, — что привилегированные классы в народных глазах не русские?
— Известно дело! — соглашаюсь с ним, — Господа!
— То есть получив образование, — в глазах Южакова зажёгся спорщицкий азарт и коварство, — и перейдя в некую условную касту господ, русский человек перестаёт быть русским?
— Когда как, — Ой, несёт меня… — Бывает, што и остаётся русским. Бывает, што и перестаёт.
— И кем же он становится в народных глазах? — в глазах Южакова огонёк торжества.
— Вырусью!
— Однако! По законам Российской Империи, — на меня наставляется назидательный палец, — русским считается всякий православный.
А мне в голову картинка такая — раз!
— Можно, — спрашиваю, — карандаш и бумагу? Наглядно проще.
Быстро отыскали. А народищу вокруг… меня ажно потряхивать начинает, но раз уж начал…
— Считаться, — начал я отвечать, рисуя одновременно, — они могут кем угодно, а по факту — вот!
И рисунок хомяка в аквариуме, да с подписью.
' — Пушок вырос в аквариуме, следовательно — он рыбка'.
— Следуя такой логике!
Наговорил! Ан нет, нормально всё. То есть поспорили со мной вроде как на равных, поулыбались, но по словам дяди Гиляя, вернувшегося сильно заполночь, приняли меня за «Многообещающего молодого человека», простив горячность и логические огрехи.
С одной стороны — обидно. Я там…
С другой — облегчение. Пусть! Пусть как хотят воспринимают. Пока. У меня суд завтра, а весной ещё и экзамены за прогимназию сдавать. Благонадёжность и всё такое. Хотя бы до поры.
