Глава 36
Тридцать шестая глава
Оратор на невысокой импровизированной трибуне рубит зимний воздух рукой, как бебутом, да и сами фразы — рубленые, жёсткие.
— Эксплуатация — жесточайшая! Уровень заработной платы у квалифицированного красковара, отбельщика, красильщика — до двадцати двух рубликов! Прядильщики — двадцать пять рублей. И это лучшие! Разнорабочие — до четырнадцати рублей. До!
Оратор, представляющий Иваново-Вознесенск, раскашлялся чахотошно, но не уходит, да собравшиеся и не гонят, ждут терпеливо. Мрачные мужчины и женщины, подростки с лихорадочно блестящими глазами. Стачка!
— Оплата женщин и подростков, — Продолжил оратор, прокашлявшись, — ещё ниже. А сверхурочные? Толку-то, што по закону нельзя работать больше одиннадцати с половиной часов мужчинам, и десяти — женщинам и детям. Сверхурочные-то работы никак не ограничены! И по шестнадцать бывает, потому как жрать хочется! А иной раз и пропади оно пропадом, да мастер давит, зараза! Не останешься, так и найдёт, за што потом оштрафовать! А условия⁈
— Знаем! — Отозвалась пронзительно немолодая, изрядно подвядшая бабёнка из толпы, — Везде так! В омморок падаем от паров ядовитых! Зубы от кислот выпадают!
— Вот! — Она пальцами рванула себя за щёки изнутри, оскалившись страшно гнилыми пеньками, — Двадцать пять годочков мне! Пришла пять лет назад всево, как муж помер. А куда⁈ Зубы такие были, што камни грызть! И вот…
По изнемождённому лицу потекли слезы. Она ссутулилась, и стыдливо закутав лицо в платок, затерялась в толпе.
— А куда⁈ — Подхватил представитель Иваново-Вознесенска, сжав кулак, — То-то, што некуда! По бумагам если, так всё хорошо — условия созданы, да и свобода полная. Не нравится — вали на другую фабрику!
— Ан вот тебе! — Оратор скрутил фигу, и тыкнул ей в сторону собравшихся работяг, — Выкуси! Долгами, как паутиной окутывают, исподволь. Лавочки при фабриках, с гнильём втридорога, да… што вам рассказывать? У вас также!
— Бога не гневите! — Рослый, хорошо одетый мужчина расталкивает толпу, перекрикивая оратора надтреснутым басом. Встав рядом с трибуной, он принялся рвать глотку, надсадно багровея лицом.
— На что жалуетесь⁉ Рабочие казармы выстроены — живи, не хочу!
— То-то, што ты и не хоти, а живи! — Зло отозвался кто-то из толпы, проталкиваясь вперёд, — Плату за койку исправно берёте, да ни разу не маленькую!
— Не ври! Не ври! — Представитель Даниловской мануфактуры побагровел ещё сильней, и застучал гневно увесистой тростью о мёрзлую землю, — Ложь! Не нравится тебе казарма, так и снимай койку в городе! О тебе, дураке, заботятся!
— Со сверхурочными снимать? — Едко отозвался текстильщик, — Спать-то когда⁈ Туды-сюды пройдёшься, вот тебе и на работу вставать пора. А так да, полная свобода!
— По бумагам всё хорошо! — Оратор на трибуне умело подхватил тему, пока представитель мануфактуры лаялся внизу с наседавшими на него рабочими, — Свобода! Библиотеки есть, больница, школы для детей заводчан. А што там под бумагами, уже и не важно? Так, господин хороший?
— Хера толку с такой школы, — Поддержал его молодой мужчина из толпы, — если там не учение, а одна только подготовка к фабрике⁉ Буковки писать научили, щитать до ста, да и вся учёба! Разве только Закон Божий да почитание властей вбиваются палочно. Благодетели!
— И библиотека есть! — Из толпы прозвучал молодой дискант, вперёд протолкнулся низкорослый парнишка с пробивающимся под носом пушком, крепко зацепив меня локтём невзначай, — Толку от неё нет! Когда я пойду? Десять с половиной часов наломаешься, да со сверхурочными! В глазах тёмно, от испарений ядовитых в груди болит, а в животе тошнотики. А и пересилишь себя, зайдёшь в воскресение после обязательного посещения храма, так там только газеты из одобренных, журнальчики юмористические, жития святых, да рассказы сыщицкие. Просвещайся, рабочий люд!
— Для вас! — Высокий господин раскидал работяг, которые начали уже было хватать его за грудки, переходя на личности, и лёгким движением тренированного тела взлетел на невысокую трибуну, — Библиотека фабричная проста, а среди вас что, гимназисты имеются? Вот под уровень вашего образования и формируется книжный фонд! Что вам, сочинения господина Толстого или гимназические учебники?
— А хоть бы! — Отозвался всё тот же паренёк, глядя снизу вверх задиристым воробышком.
— Будет, — Легко пообещал господин, успевший потерять трость и верхнюю пуговицу на подбитом бобровым мехом пальто, — для этого нужно было устраивать стачку? Большую часть вопросов можно решить, просто обратившись в фабричную администрацию!
— Замыливает! — Перебил яростно господина представитель Иваново-Вознесенска, — У нас так же — пообещали всего, да кое-где и пошли на уступки, аккурат перед Рождеством! Народ-то погудел, да и отшагнул назад. А там и всё! Как дали господа слово, так назад и забрали.
— И, — Текстильщик усмехнулся зло, — казачки на постой встали, да аресты пошли, да порки массовые. Хотите⁈
— Суд! — Господин попытался нависнуть над агитатором, — Судьбу бунтовщиков должен решать суд! В любом государстве во главе угла стоит Закон!
— Закон, — Парировал текстильщик, — который господа придумали для защиты своих интересов!
— Ну! — Представитель Иваново-Вознесенска склонился с трибуны над толпой, — ваше слово!
— Стачка! — Многоголосо прогудела толпа. Представителя фабричной администрации сдёрнули с трибуны и выпроводили прочь, по пути награждая тычками.
— Штрафы! — Вскочил на трибуну тот самый паренёк, ратовавший за библиотеки, — Вот где самое зло! За дерзость и дурное поведение, за непосещение церкви, за нарушение в помещениях тишины и спокойствия, за оскорбление старшего, за пронос спичек…
Дли-инным оказался списочек, я устал записывать.
— … до трети заработка на штрафы уходит!
— Што-то я тебя не знаю, паря, — Меня приподняли за шиворот, и усатая физиономия подслеповато уставилась в лицо, — никак подосланный?
— Окстись, дядя! — У меня ажно горло от возмущения перехватило — я, и подосланный! — Егорка я Панкратов, дядя Гиляй у меня в опекунах!
— Тот самый? — Недоверчиво спросил работяга, — Владимир Алексеевич? А ты што? Скажешь ишшо, што от газеты послали!
— Не! Сам, — Выкручивать не пытаюсь, в такой толпе бесполезно, — репортаж хочу написать. Услыхал, што у вас стачка, вот и пришёл.
— Н-да! Надрать бы тебе уши, паршивцу! — Он отпускает меня наконец-то, демонстративно отряхая руки, но поглядывая вполглаза. Чуть погодя нашлись в толпе знакомцы по кулачным боям, и тогда всё — признали.
Известное дело — Москва, это большая деревня. И я в этой деревне весь такой… как это… социализированный!
Кручусь посреди толпы, слушаю. Записывать бросил, потому как народ нет-нет, да и косится. Так и по уху прилететь может, хоть разобижайся потом весь. Небось ещё и пардону не запросят!
Народ текстильный выглядит так, што поставь рядышком оборванца пропойного с Хитровку, и здешнего работягу честного, так ей-ей, не отличишь! Только если у хитрованцев рожи всё больше водовкой потрепаны, да кулаками собутыльников, то у работяг чахоткой и испарениями кислотными.
Слабогрудые все, перхотные, чахоточные. Лица иссера-жёлтые, у некоторых ажно с прозеленью. Кожа язвами изъедена да угрями, а зубы! Вот где ужас. Вот уж действительно — нечего терять!
И жёсткие, несмотря на всё. Вот ей-ей, таким винтовки в руки, да здоровья чутка, так куда там гвардии! Сметут. Только цель должна быть настоящей, а не «За бога, Царя и Отечество». Эти — не поймут и не примут.
Лидеры стачки столпились у помоста, слова оттуда доносятся плохо. Ввинчиваюсь в толпу, и пробиваюсь, получив не один тычок в бок иль подзатыльник.
Всё! Вцепился, корнями врос, с места не враз сорвёшь. Гляжу, почти и не мигая, штоб вот всё превсё запомнить!
Лица стачечных лидеров такие себе, будничные и торжественные одновременно.
Странные, будто на иконах. Лики. Понял чуть погодя. Они уже умерли. Смертники, не рассчитывающие остаться живыми. Если не сразу, то чуть погодя — слабогрудые, они не переживут заключения.
Сверху сыпется мелкий снежок, но истаивает, не долетая до земли. Оттепель. Мелкие росные капли слезами ложатся на лидеров стачки.
— … установление рабочего контроля над капиталом, формирующимся из штрафов, — Диктуют выборные лидеры требования рабочего коллектива, — и деньги эти можно использовать только на выплату пособий рабочим. Также штрафы не должны превышать пяти копеек с заработанного рубля. Возвращение отменённых ранее праздничных дней…
… — увеличение числа фабричных инспекторов, повышение заработной платы.
— … послать делегации, предлагающие присоединиться к стачке. Не только к текстильщикам, но и к представителям всех рабочих коллективов.
— Не лишнее? — Засомневался писец, — С Иваново-Вознесенска послали уже.
— Пиши! — Пожилой рабочий огладил усы, — Проще решится на такое, если ты не первый!
— А… — Перо застрочило по бумаге.
— Еду-ут! — Пронеслось над толпой, — Власти фабричные, и представители губернатора!
Вперёд рванулся… не пускают. Закаменела толпа, локтями сцепляться начали, баб и детвору с подростками назад выдавливают.
Ну я и на ограду фабричную! Сел на кирпичи, полу тулупчика под жопу подстелил. Не так штобы и хорошо, но хоть мудя не поморожу.
— Подай руку-то! — Девчонку снизу спину подставили, ан всё равно не дотягивается. Раз! Рывком единым выдернул, даже и сам удивился. Во я здоровый стал!
Ещё так подёргал. Вместе сидим, галками забор облепили. Сверху далеко видно, но ни хренинушки непонятно.
Где-то там, очень далеко, фигуры из рабочих передают требования представителям фабрикантов и московских властей.
— Гу-у! — Загудела толпа внизу, подаваясь вперёд, — Под арест берут!
И — камни, палки, комья мёрзлой земли! Стеной! Рухнули разом с небес на власти, с конвоем из казачков и полицейских, да ещё, ещё… А стачечники на месте не стоят. Бегом вперёд!
— Отбили! Отбили! — Донеслось через несколько минут. Загудело в толпе, и настроение сразу такое, што ой! С потерями отбили-то. Просто бумаги передать, а уже — убитый. То ли будет дальше!
Обсуждают внизу всякое. Политику, расценки, убитых жалеют. Вроде и ничего всего времени прошло, а жопу отсидеть успел до онемения, да и небушко вовсе уж посветлело.
— Гудок… вот те крест, гудок! — Вскочила рядом та девчонка, вслушиваясь куда-то вдаль и едва не сверзившись со стены Едва успеваю её подхватить, — Гудок!
Стачечники стихают, и да! Слышно гудки. По Москве-реке и сзади разносится.
— С двух сторон никак! — Охает кто-то внизу, — Поддержали нас! Не одни!
Ликование такое, што и рождественскому впору, но иначе, сильно иначе. Злое. Торжествующее.
Смотрю, ребята и девчонки, што на заборе, начали из-за пазух съестное доставать. Ну и я. Шоколад. Зашуршал обёрткой яркой, да ломаю на дольки.
— Ишь, — Ушастая та девчонка не торопится брать, глядит недоверчиво, и враз посерьёзнела, подобралась, — откуда такое богачество?
— Егорка я. Конёк! — И на руки — в стойку, прямо на стене. Коряво из-за тулупчика-то, но успел даже и ногами туды-сюда показать.
— А… — Суровость из глаз ушла — узнала, значица, но недоверие осталось, — и… пошто? С нами?
— А с кем⁈ — Меня будто водой холодной, ажно губы до синевы, разом закоченел.
— Ну… — И смотрит — да так, будто тысячами глаз разом, — просто!
— Я хочу не просто, а правильно!
Моргнула, и разом — просто девчонка, а не тысячеглазое Нечто. И шоколадку от меня ломаную приняла, да дальше передала. Просто девчонка. Тощенькая. Стесняется.
А у меня внутри ощущение такое, што вот ей-ей! Будто экзамен сдал. Не пойму какой, но важный. Может быть, самый важный в жизни.
