Глава 34
Тридцать четвёртая глава
— Егорка! — Неверяще кликнула меня знакомая торговка пронзительным голосом, прорвавшимся через чаячие крики товарок, — Никак ты⁈
— Не, Мань, перепутала, не я то, — Отвечаю с видом самым што ни на есть серьёзным и строгим, отчего простодырая баба забавно теряется. Подавшаяся было вперёд, она сызнова кулем оседает на корчагах, лупая заплывшими глазами.
— А! — Отмирает она чуть погодя, когда вокруг зашелестели уже смешки и хохоточки, — Ишь! Ха! Здорово вышло-то! Ты как? По делам, или соскучился по Хитрову рынку.
— Всего по чутка, — Останавливаюсь рядышком, на утоптанном грязном снегу, смешавшемся с остатками еды, окурками цыгарок и харчками, — Дружков-приятелей навестить, да и дела кое-какие обкашлять.
— Сама-то как? — Интересуюсь вежественно, потому как знакомая всё-таки, да и человек не самый плохой — Хахаля не переменила?
— А! — Махнула та расстоенно рукой, рассмеявшись визгливо, — И не единого! Толку-то! По мущинской части они всё больше на водку налегают, а кулаком в глаз чаще получаю, чем промеж ног залазят!
— Известно дело, — Соглашаюсь с ней, — водка! Тут или пить, или по бабам гулеванить, а на всё сразу и здоровья не хватит!
— Да где ж таких промеж нас взять-то? — Удивляется она, — Штоб без водки⁉
* * *
— Не зазнался, — Торговка съестным, закутавшаяся от мороза матрёшкой, глядела вслед мальчишке, здоровкающемуся по рынку со всеми встреченными многочисленными знакомцами.
— Погоди, успеется! — Кликушеским тоном сказала товарка, — эвона куда влез, а⁈ Не на рассамый верх, но для нашего брата так и ого! С Иванами ручкается и дела ведёт, как так и надо!
— Да он и сам, почитай… — Попыталась было пустить сплетню вредная Безпалиха, но была зашумлена соседками.
— Думай, што говоришь! — Ярилась Маня Корноухая, — Сам, ишь! Он хоть и Хитровский, но в ночных делах не замечен, хотя и зазывали! Ишь!
— Да я што⁈ — Отбивалась растерянная Безпалиха, — рази то в укор⁉
— В укор иль в почёт, а чужова не приписывай! — Отрезала Корноухая.
* * *
— Сёмочка? — Вгляделся я в ссутулившуюся фигуру, — С трудом узнал! Скукожился весь в себя так, што прямо ой!
— Помяли, — Вяло отозвался он, жамкая руку, — в драчке-то. И ведь веришь? Самое обидное не то, што помяли, а то, што ни за што! Перепутали, мать их ети! Потом стояли, тряслись, чуть не сцались в штаны, а толку? Рёбра-то поломаты!
— Денег-то есть? — Я озабоченно зашарил по карманам.
— Есть, спасибочки, — Расцвёл польщённый вниманием голубятник, — я не совсем уж пропащий, штоб пропивать да прогуливать всё до копеечки.
Сёма в охотку понарассказал новостей, я охал в нужных местах и круглил глаза.
— На кось! — Я вытащил из-за пазухи сигару, когда знакомец вытащил было кисет на закурить, — Специально взял коробку, когда на Хитровку пошёл. Дай, думаю, порадую приятелей своих табаком хорошим! Угощеньице.
— Ишь! — Сёмочка обнюхал сигару, — душевный запах! Пробирает!
— Ты погодь! — Посулил я, — Затянешься когда, вот тогда и да — душевно! Крепченная, но и духовитая притом, страсть! Уж на што я к табачищу не пристрастен, а то и носом дымок тяну.
Постоял с ним ещё, побеседовали чинно — так, штобы заприметили его с сигарой да со мной рядышком. Форс! Мне несложно иногда, а ему лестно чутка. Ну и так, информация.
— Котяра! — Форточнику я радовался вовсе уж искренне — такой себе человек, што на Хитровке из туды-сюды годков чуть не самый близкий. Не друг ещё, но вполне себе хороший приятель, — Экий ты стал! Не шпиндель уже мелкий, а плечи-то развернулись! И жилистый притом, без жиринки!
— Подрос мальца, — Довольно щурится Котяра, хлопая меня ответно по плечам, — на нормальных-то харчах!
— А по ремеслу как?
— Так себе, — Отмашечка небрежная, — могу ещё, но начал потихонечку картами баловаться, и скажу тебе, куда как интересней выходит! И по деньгам, и так — по азарту. Старые долги закрою, да и в шулера.
Угостил его сигарой, припрятанной бережно на потом, да и сели на корты с семками. Тут же зафыркалось обоим разом, вспоминаючи.
— Как будошник ногой тово — под сраку? А⁉ — Котяра пхнул меня локтем в бок.
— А то! Посейчас помню! Сценка! Не раз и не два такое видел, но вот ей-ей — тогда будто сценка из спектакля. Нарошно сыграть захочешь, а и не сразу выйдет!
— С-сука! — Сбившись со смешков, зло выдохнул приятель, хищно глядючи в сторону. Рысь перед броском!
Я туда же глазами, да самого и перекосило. Такая себе обыденная Хитровская сценка, к которой так и не смог привыкнуть.
— … пащенок, — Доносятся отдельные слова, — я тебя… рожала…
Простоволосая баба с сальными лохмами вшивотных волос, выскочившая на площадь полураздетая откуда-то из подвалов, дитёнка лет семи лупасит. Прохожие… а што прохожие? Жизнь как есть! Хитровская.
— Вот веришь ли, — Потухше сказал Котяра, — помогать пытался. Толку-то… Деньгами бесполезно, уж я-то знаю! Сам так же, по малолетству, родителям на водку… Им, тваринам, сколько ни принеси, а всё мало! Кормить пытался, да куда там! Оброк подняли, да вовсе уж кормить перестали, раз уж есть кому.
— Тоже… — Он харкнул смачно, — родители! Думал было собрать таких вот детишек, ну и на свой кошт. Ничево таково, а просто — комнату снять, да кормить как-никак, хоть два разочка в день. Так веришь ли? Выкуп родители запрашивать стали! Дескать, а для чево тогда рожали? Пущай кормят! Так и…
Он махнул рукой, ссутулившись плечами. Разговор как-то и не заладился. Не потому, што неприятно друг с дружой, а просто, што тут говорить? Посидели чутка молча, покивали, да и разошлись.
Настроение у меня сразу такое себе, минорное. Не грусть-тоска, но вполне себе рядышком. Но какое ни есть, дела делать надобно!
Наткнулся взглядом на мальца лет девяти, да и поманил. Только крупа льдистая из-под ног его взвилась, да и вот! Стоит.
— Федьку знаешь? — Да поясняю, какого именно.
— Агась! — И вид самый што ни на есть лихой и придурковатый, даже сопля под носом замёрзлая в образ легла. Обрывистый, лохматистый, давно не стриженный и не банящийся.
— Ну так зови!
Вместо денюжек пряник, да тот и рад! Деньги в таком возрасте если и зарабатываются детворой, то достаются совсем не им. А так хоть пузо порадует перед Рождеством.
Ждать долго не пришлось — нарисовался. Но один, без верных своих…
' — Миньонов' — Вылезло из подсознания.
— Ты как? — Пожимаю Федьке руку, — От сыщицкого ремесла не отошёл?
Ухмылочка в ответ, да такая, што и без слов ясно — куда там отошёл! Продвинулся скорее.
— Ну и славно, — Я достал бумаги с именами и адресами нужных людей, — Дядя Гиляй, слыхал?
— Кто ж не слыхал? — Удивился Фёдор, — Журналист, а ныне и опекун твой. Вся Хитровка гудела такой удаче! Эк тебе подфартило!
— Не без того! — Соглашаюсь важно, — Владимир Алексеевич, это ого! Опека лично мне — так, для документов только. А вот знакомства через него, это да!
— Он Саньку, дружка моего… слыхал? — Сыщик Хитровский закивал с пониманием, — Тоже под опеку свою. Его бы и Жжёный Федул Иваныч не против взять, да и как человек ничуть не хуже. Но тут такая закавыка, што Санька всё-таки по художницкой части идёт, а у Владимира Алексеевича с этой стороны возможностей побольше.
— Это, — Встряхиваю бумаги, — по опекунской части чиновники. Принюхайся там, может и нароешь чего такого, чем надавить, а? Не для шантажа денежного, а просто ускорить и облегчить, с опекой-то! Как?
— Берусь, — Фёдор важно взял бумаги, — расценки знаешь! Скорость нужна? Тогда доплатить! Сам понимать должон, всех своих тогда на твоё дело. И етим, информаторам платить.
— Не без понимания! — Соглашаюсь с ним, незаметно передавая пятьдесят рублей, — И штоб все силы!
Домой, в Столешников переулок, пошёл через Сандуны. Загодя туда узелок с чистой одёжкой, вплоть до верхнего платья, отправил. Потому как ромашка персидская от вошек, это конечно хорошо, но ни разу не полная гарантия.
А так бы оно и ерунда, Владимир Алексеевич сам постоянно притаскивает их домой, потому как чуть ли не через день в трущобах бывает, но перед Рождеством, оно как бы и не тово.
' — Не кошерно!' — Вылезло изнутри, и я ажно тормознулся. Эт-то откуда⁈ Вестимо, не кошерно! Рождество, оно вообще как бы далековато от жидовских традиций, а вошки так вообще от любых!
Но в этот раз без пояснялок вылезло, што там и к чему. Тьфу!
Накупался и напарился на целый рубель, да с превеликим удовольствием. А после, розовый и свежевымытый, домой на извозчике. А што⁈ Можно иногда и побаловать себя. Разомлел после парной так, што и ноги идти не хотят!
Раздевшись, скинул Татьяне шинелку на руки. Я-то не барин, могу и сам раздеться, руки не отвалятся. Но тут такое — воспитательный момент.
Горнишная повадилась было обфыркивать меня — незаметно почти, по-кошачьи. Ну и так, по мелочи. Не пакостит, а так — давит морально. За столом не сразу чего передать, не услышать и такое всё. Иерархия в стае, значица. На зубок пробует.
А Мария Ивановна, она хоть вполне себе и добрая, но ух! В кулаке всех. Ещё чего не хватало, фыркать! И приказ. Обоим причём.
Мне всё по возможности через прислугу делать, хотя бы и обувь снимать, ну а Татьяне не фыркать и вообще — как к хозяину ровно, поперёд Нади даже. Неудобственно — страсть! А надо. Мне — манеры и вообще, уметь с прислугой обращаться, а горничной нрав смирять. А то ишь! Характер у неё!
Надя с дружком моим в гостиной, над украшениями ёлочными стараются. Гирлянды всякие там, теперь вот открыточки Рождественские. Настарались уже так, что гирляндами всю квартиру занавесить можно, што и стен видать не будет, с трудом хозяйка дома их угомонила.
Рядышком сидят, плечо к плечу. Я было думал одно время, што у них там всё так себе интересно намечается, до жениховства и невестинства вплоть, но нет! Такой себе творческий союз. Потом-то может и да, но пока — ну ни капли романтики или желания подержаться за руки.
— Рождественские коты, — Тихохонько пояснила Надя, повернувшись ко мне, — глянь, только не шуми.
Я на цыпках, а там… ну красотища! Всех этих сэров и леди хвостато-блохастых, да открытки Рождественские, это ведь ещё и придумать надо!
Так понял, што Надя за идеи отвечает, а Санька за реализацию, хотя тоже не без идей.
Хвост Трубой пошёл, да ещё как пошёл! Перепечатывать начали уже и в других газетах — с гонорарами, недурственными даже и для самого Владимира Алексеевича. Тот на дочку не нарадуется, такой себе гордый да надутый ходит, чисто жаб такой. Запорожский.
Семь рассказов коротких всего, с иллюстрациями, а ого! Слава. Надя стесняется — жуть! Тяжело это, оказывается, кумиром быть.
Я чутка понимаю её, но проще было. И есть. На Хитровке вовсе уж в душу лезть не принято было, да и отойти всегда можно в сторонку. Ну и так, послать по матушке. Не всякого, но иногда хоть. Душу облегчить.
А тут барышни-ровесницы самого бестолкового возраста, да воспитание такое, што посылать не умеет. У тех вроде бы тоже воспитание, но так себе пока, в процессе. Манеры уже есть, а понимания не хватает. Ни момента, ни вообще.
И не сбежать никуда из гимназии. Паломничества ещё из соседних классов, да переданные записочки от братьев. Родители одноклассников с вниманием своим. Жуть!
Саньке проще, он мимо как-то. В Училище похвалили, да позавидовали чутка, што в удачный проект ввязался, но и всё на этом. Там все такие, што гений через одного, даже если и мнят. Ну, пришла к одному из них небольшая такая слава, и што? Так, плечами пожали, и свою славу рисовальную нарабатывать.
— А, Егор? — Оторвался Санька от рисования, — Здоров!
Как оторвался, так и прирос назад.
— Просят котячьи открытки? — Спрашиваю тихонечко у Нади. Та кивает с видом одновременно счастливым и умотанным.
— То через папу, — Шёпотом жалуется она, — то в гимназии. Девочкам всем, учителям, в редакцию.
— Хм, — Подтащив со скрипом (просто для того, чтобы подбесить Надю) стул, уселся рядом, взял заготовленные загодя нарезанные квадратики бумаги, да и задумался.
А потом рука сама — котика перед тапками, задумчивого такого. Да не стал подробно шерстить, а так — линиями несколькими. И надпись:
— И вроде бы всегда наглажен, и вечно в молоке усы… Но этот странный голос с̶в̶ы̶ш̶е слева — нассы[1]!
Надя зафыркала, закраснелась…
— Девочкам такое не покажешь!
— А мы и не будем! — Отвечаю, ставя автограф, — Я чай, у Владимира Алексеевича много взрослых знакомцев! Да и я не без них.
— Это немного не те котики, — Для порядку возразила девочка.
— И? Такой себе вбоквелл! Введёшь заодно и откровенно комических персонажей. Потом. Ну или лубок такой себе, а?
[1] Вроде как автор этих строк Субъект Тульский.
