Глава 23
Двадцать третья глава
— Хуже нет, чем переучивать, — Пробормотал долговязый Фёдор с ноткой нешуточной тоски, взъерошив в очередной раз давно нестриженые длинноватые волосы, отпущенные по студенческой моде чуть не до плеч.
— Всё так плохо? — Отставляю в сторону гитару.
— А? — Рассеянно отозвался учитель, выплывая из своих мыслей, — Нет, местами так даже и хорошо. Слух у тебя абсолютный, ноты с листа читаешь, а это и профессиональные музыканты не все могут. Для самоучки так даже и здорово, но и…
Он пощёлкал пальцами, подбирая потерявшиеся слова.
… — корявости, что ли… Они у тебя такие же яркие, в противовес таланту. Правая рука у тебя по струнам бегает бойко, левая тоже, но — отдельно. Понимаешь? По отдельности у тебя руки чуть ли не золотые, а вместе…- Фёдор досадливо сморщился всем своим тонким лицом, и махнул рукой, — не бери в голову! У каждого человека есть какой-то барьер, и мы на него наткнулись. Моя главная задача в настоящее время — нащупать слабую точку в этом барьере, и разрушить его тогда можно будет едва ли не нажатием пальца. А пока…
— Не щупается, — Продолжил я со вздохом.
— Не щупается, — Кивнул он, сутуло вставая во весь рост со старого, набитово конским волосом дивана, — Ладно, на сегодня всё! Ты уже ошибаться начал, да и у меня мыслей никаких. Чаю с нами попьёшь?
— Не откажусь.
На маленькой кухоньке он, священнодействуя, и кажется даже, дыша через раз и в сторону, разжёг с самым торжественным, чуть не жреческим видом, новенький примус, и поставил чайник.
— С травками, пожалуй, — Пробормотал учитель, с вдохновенным видом средневекового алхимика насыпая в заварочный чайник по щепотке из доброго десятка вкусно пахнущих полотняных мешочков, — Стёп!
— Да⁉ — Ломающимся тенором отозвался из гостиной младший брат, рослый полноватый гимназист.
— Чай с нами пить будешь?
— Будешь!
Фёдор подхватил чайник и чайные приборы, а я — поднос с сушками и вареньем.
— Грызу, — Пожаловался четырнадцатилетний Стёпка, тряхнув учебником и тетрадью, убирая их в сторону, — Математика, будь она неладна. Летом!
— И што?
— И што⁈ — Гимназист ажно привстал, вытянув вперёд шею, пока посмеивающийся брат разливал чай, — Летом! Кто ж летом занимается⁈
— Ну…
— Только не говори за себя! — Стёпка упал обратно на стул, — Музыка по собственному хотению не в счёт!
Я чуточку дёрнул плечом, показывая несогласие, но продолжать спор не стал.
— Вот! — Ткнул он мне под нос тетрадь, — Федя говорит, што это элементарные примеры, которые любой уважающий себя человек должен решать чуть не во сне! Решишь⁈
— Со знаком ошибся, — Отставив чашку, тыкаю в уравнение, — на минус исправь.
— И правда, — С весёлым удивлением согласился Фёдор, близоруко вглядывавшийся в тетрадь, — с полувзгляда ошибку нашёл!
— Шутите⁉ — Стёпка, забыв про чай, переводил взгляд с меня на довольного брата, хрустящего сушкой. Потом в тетрадь… — Сговорились⁉ А нет, не могли… Серьёзно, вот так вот⁈
— Нравится, — Пожимаю плечами, — ето же интересно!
— Математика⁈
— Шломо шахматами зарабатывает, — Пояснил Фёдор, осторожно пробуя чай, — в Дюковском парке, блицами в основном. Считается за неплохого игрока.
— Ого!
Степан, откинувшись, посмотрел на меня уже без прежней снисходительности. Заев невольную улыбку сушкой, снова пожимаю плечами.
— И вот прям так? — Уже со всем уважением поинтересовался он, — За какой класс?
— Математика вплоть до шестого, с языками — прогимназия, может чуть выше. С остальным — по всякому, но не так штобы и да. С яминами и пропастями.
— Почему тогда не… а, процентная норма! В частную гимназию средств не нашлось, да? Хотя погоди… шахматы, да и среди ваших богатеев меценаты на такое дело нашлись бы.
Вижу, што и Фёдор озадачился, а мне такое не надо! Он из тех, што напридумывают себе разного, а потом сами же начинают в ето разное верить.
— Между нами, ладно?
Оба кивнули не раздумывая.
— Я таки немножечко не Шломо, а совсем даже Егор, хе-хе!
В глаза братьев застыл немой вопрос.
— Так, — Сказал я, не зная с чего начать, — обычная история. Лишний рот у предальних родственников, отданный в город на учёбу. В городе же оказалось, што учёба такая себе — без учёбы, а просто прислуга без жалования, но с побоями на сдачу. Сбёг. Полиции я неинтересен, но документов пока нет, вот так вот…
— Погоди, — Замотал головой Фёдор, — насчёт полиции и документов я понял. Почему Шломо⁈ Почему не… Иван, к примеру? Не проще⁈
— Потому што Молдаванка, — Отпиваю чай, не чувствуя вкуса, — на которой приехавший в гости племянник Шломо никого и не удивляет, даже если и без документов. Немножечко рубелей господину полицейскому, и тот снисходительно закрывает себе глаза. А если таки Иван, то рубелей понадобится множечко побольше, потому как господину полицейскому труднее будет закрыть глаза на собственное любопытство. И без гарантии, што любопытство ето не приведёт к расследованию.
— Сроду бы не догадался! — Восхитился Степан, — Ну чистый жид из жидов, любой раввин за своего примет!
Глаза его ощутимо потеплели. Вот же ж! Вроде как и не антисемиты, а самую чуточку всё же ой! Хотя и на Молдаванке ето самое ой иногда ощущается, даже через дядю Фиму и покровительство серьёзных людей. Наоборот только.
— Только через никому, ладно? — Ещё раз попросил я, — Даже самым-самым! Вопрос с документами сейчас решается, но до того момента меня могут загнать в приют, а ето, я вам авторитетно скажу — жопа! Даже ЖОПА!
Фёдор на ругательство даже и не поморщился, слушает с самым серьёзным и чуточку просветлённым видом.
— Могут мастеру вернуть — по закону, — Продолжил я, — или тётушке, будь она неладна, если контракт опротестуют. А от неё всякое можно, но вряд ли хорошее ждать.
— Егор, — Как-то очень решительно начал Фёдор, на глазах светлея ликом, вплоть до полной иконности и нимба над перхотными волосами, — прогрессивная общественность могла бы…
— Вот не надо, ладно? — В голосе у меня прорезалась тоска, — Без общественности! Документами занимается серьёзный человек, тоже вполне себе… представитель и даже немножечко прогрессивный. А служить кому-то там каким-нибудь примером, дабы либеральная публика поужасалась за обедом после читанной газеты — спасибочки, но нет! Я жить хочу. Просто жить, без примеров и борьбы, а тем более трагической на самом себе. Если когда-нибудь и да, то сильно потом, и только потому, што так решу я сам, а не за меня общественность. Хорошо?
А внутри как накатило! Тоска. Вот, думаю, разоткровенничался. Теперь как минимум учителя нового искать, а то и вовсе. Из Одессы по кустам. Потому как прогрессивный и либеральный, а они через одного готовы по телам, но штоб по нужным им идеалам всё.
— Никому! — Неожиданно твёрдо сказал Фёдор, — Слово!
Глянул… и опустился назад. Не врёт. Сразу у чая вкус нашёлся, да какой! Мёд и мёд, а местами так даже и амброзия. А сушки дрянь, старые. Небогато живут.
Долго потом сидели, чуть не целый час. Стёпка всё любопытствовал подробностями за Молдаванку. Ему и раньше интересно было, но тогда я Шломо был, а теперь совсем наоборот. Незазорно.
Они ведь не одесситы ни разу, из Харькова. Второй год всево как переехали, ничево ещё не знают. Мне такое дико сперва, а потом и понял.
Фёдор, он же в университете, в Москве. Ни дружков здесь гимназических, ни знакомых каких. Так тока, знакомцы неблизкие. Приехал на лето, а ткнуться особо и некуда.
Стёпка как и да, но гимназист. Ходить в мундире положено, туда-сюда нельзя, не особо и сунешься по городу. Друзья вроде как и завелись в гимназии, а на лето — раз! Да и уехали. И не с кем. Во дворе если с кем, так или ровесников нет или тоже — разъехались. От холеры и жары подальше.
Вышел от них набульканный чаем до самого горлышка. Гитара сзади в чехле, и весь такой себе романтичный и красивый, што прямо-таки менестрель и трубадур, сам себе нравлюсь.
До Ришельевской дошёл, там Санька третий день портретирует. Стесняется так, што ето видеть надо! Но работает. Потому што надо.
Учитель велел. Што-то там про набивку руки и… нет, не помню. В общем, чутка ремесленничества Чижу на пользу. Недорого — так, штоб вовсе уж не бестолку рисовать, а руку на портретах набить, и хоть самую немножечко на бумагу и карандаши окупить притом.
Язык высунул смешно — чутка, самый кончик, да барышню молоденькую с папенькой рисует. Те улыбаются друг дружке, прохожим, хорошему дню и Санькиному языку да важному виду. Некрасивые. Ни папенька упитанный, ни дочка ево с носиком уточкой. Но вот ей-ей — видно, што хорошие люди, вот прям чувствуется. Барышня от тово красивей не становится, но милая такая, тёплая вся. Солнышко такое.
Отсюдова вижу, што хорошо у Саньки получается. Не такое себе, што фамильное и по наследству, а такое, што с летнего отдыха привести для приятных воспоминаний.
Ну я лезть и не стал — так тока, рукой махнул, да и уселся неподалёку, на ступенечках. Гитара будто сама собой в руки, да вот и наигрывать начал всякое простенькое. Што умею.
Глаза прикрыл, да играю себе в удовольствие. Слышу — зазвенело, а потом ещё.
— Кхм! — Городовой стоит, в кулак кашляет, и на монеты у моих ног выразительно глядит.
— Вот те на⁉ Ей-ей, дяденька, для души и настроения играю! Кепка-то на голове!
Смотрит…
Сбегал для Саньки, взял лист, да и намалевал:
«Денег музыканту не кидать, играю для души и от хорошего настроения. Купите лучше себе мороженого».
— Кхм…
Постоял тот, постоял, в усы поулыбался, да и не стал гнать. Хотя мог бы, да.
А я чуть погодя и вовсе распелся. Голос-то у меня хороший, в любую церкву певчим с разбега войду, а то и в собор. Негромко так, романистое всякое, што под гитару да летнее настроение хорошо идёт.
Долго так — то пел, то просто играл, с перерывом три раза на мороженое и один раз на ситро. Устал уже петь, а домой не хочется. Точнее, на Молдаванку.
Как Фиру с тётей Песей увезли, так я измаялся весь. Не тоской и всем таким, а иначе.
Я на Молдаванку через тётю Песю попал, а там и Фира сразу. И как-то хорошо очень приняли, да и у меня принялось. Врос почти што. Не так штобы дом, но хорошо. А теперь нет, и опустело будто.
Сейчас вот понялось, што на многое через Фиру смотрел. Он ж вся такая искренняя и радостная, што и грязи тамошней незаметно было.
Ёсик, Товия, Самуил — они же больше охрана, чем друзья-приятели. Такая себе дружба через взаимную выгоду. Не самые плохие ребятя, а может и вовсе хорошие, но вот так.
И всё через так воспринимаю сейчас. Может даже и обратно пошло, с избытком через подозрительность и тоску. Скучаю потому што. Придёшь, а вроде не к кому. В карты есть с кем поиграть, в бабки. А не то. Пусто.
Вроде как лето и осталось, но каникулы закончились, нет летнево настроения. Август и тёплышко ещё, обкупаться успею не раз, ягод фруктовых поесть, наприключаться интересно и по-всякому, а не то.
Одесса осталась солнечной и летней, а на Молдаванке будто октябрь.
