Следующие два дня я почти не видел Хансена. На третье утро, когда я, ёрзая на коленях, укладывал последний лист линолеума, грянул выстрел. Эхо ещё несколько секунд гуляло по бухте.

Сигнал капитана Андерсона! «Скагеррак» наконец-то — с обычным своим опозданием — добрался до фьорда. Этот выстрел напомнил мне о ружейном залпе, что полгода назад спас мне жизнь.

Ян Хансен, обескровленный лихорадкой и ознобом, лежал тогда без движения рядом со мной, завёрнутый в брезент. Из последних сил мы с Марит проползли через палатку, схватили дробовик и взвели курок. Сил не хватало даже выбраться наружу или поднять ствол — и я, не раздумывая, выстрелил прямо сквозь брезентовую стену, надышался пороховым дымом и тут же провалился в беспамятство.

Очнулся я уже на носилках, на которых матросы поднимали меня в шлюпку. Я часто возвращался мыслями к тому мгновению — слишком часто, и всякий раз надеялся, что воспоминание наконец поблекнет.

На сей раз сигнал капитана Андерсона приняли наши плотники: ответили дружным залпом. Пока ружья ещё гремели, я выскочил из станции наружу — Марит и исландцы уже ждали меня. На ней были широкие штаны, рукава рубахи закатаны, волосы заплетены в длинную косу.

Мы вместе поспешили с плато к берегу. Фьорд частично сковало льдом, и несколько матросов с ружьями ушли по нему охотиться на гагар. Часом позже капитан Андерсон, его люди, исландцы и я уже хлебали крепкий бульон из дичи и с жадностью уплетали утиное мясо.

Лишь после трапезы и доброй сигары взялись разгружать стройматериалы и ящики с провиантом. Тюленьего мяса, собачьих галет и сухарей нам должно было хватить на острове ещё на две недели. В удобствах мы тоже не нуждались: сверх того доставили заказанные банки с кукурузой, масло, сухое молоко, шоколад, керосин, копчёную сельдь и уйму свинины. Вместе с дверями, окнами и прочим грузом всё это весило без малого две тонны.

Марит получила целый ворох инструкций и чертежей для постройки хижин. Бывшая картограф превратилась теперь в начальницу строительства станции. В этом, а ещё в обмерах шахты, она нашла для себя два новых испытания.

Но появилось у неё и новое увлечение. На досуге она мастерила корабли в бутылках — крошечные парусники, что выстроились на полке в её каюте. Должно быть, дело было в крови: один из её братьев был лодочным мастером, — и здесь, в долгие глухие ночи, у неё нашлось время для возни с моделями.

Под конец доктор Трэвис вручил мне пачку писем и посылку с книгами, о которых я его просил. Хорошо было снова увидеть старого британца, пусть и мельком. Едва матросы закончили выгрузку, капитан Андерсон в тот же вечер снялся с якоря — он, как всегда, отставал от расписания. Я с тоской смотрел вслед судну, которое всё уменьшалось, пока не скрылось за изгибом фьорда.

Пока матросы с упряжными собаками перевозили снаряжение и провиант из лагеря в бухте на плато, я спрятал бумаги во внутренний карман куртки. Среди них было одно особенное письмо — его я хотел вскрыть не раньше, чем окажусь в палатке. На ветру бумагу попросту разорвало бы. К тому же я остерегался выдать исландцам, что силы для работы черпаю в строках фройляйн Блум.

В глазах своих людей я был молодым, но непреклонным учёным и искателем приключений, единственным — наряду с Яном Хансеном и их соотечественницей Марит Рагнарсдоттир, — кто пережил Шпицбергенскую экспедицию. Им и в голову не приходило, что я чувствую, разворачивая розоватую бумагу верже, вдыхая аромат духов Кати Блум и видя её размашистый почерк. Это оставалось моей тайной — то, что ждало меня дома по возвращении, я не желал делить ни с кем.

Когда я добрался до плато, мужчины как раз заполняли склад. Несколько дней назад, копая в сугробе за домом, они наткнулись на крепкий ледяной свод и устроили в трёхметровом тоннеле кладовую. У северной стены ещё громоздились десятки тюков и ящиков, которые пока некуда было убрать: погреб следовало сперва расширить.

Я с удовлетворением оглядел постройку. Станция росла день ото дня и уже простирала свои отростки во все стороны. Ещё вчера поднялись стены последнего домика — теперь была готова и столярная мастерская. Наружные стены обмазали смолой и снабдили железными кольцами на случай бурана: я по собственной шкуре знал, что Чёртова равнина носит своё имя по праву.

Тот, кто думал, что здесь можно укрыться от стихии, был либо глупцом, либо горячей головой. Трое моих товарищей сложили в этой экспедиции головы. Пока я вёл проект, а Марит — стройку, никто больше не погибнет; за это я готов был дать руку на отсечение.

До сих пор всё шло гладко, и только стук, доносившийся из шахты, отзывался во мне сосущей тревогой под ложечкой. Хансен никак не мог оставить в покое скоб-трап. Когда удары наконец стихли, их сменили звуки банджо. Должно быть, его как раз поднимали наверх на страховочной верёвке.

Через несколько минут в дверном проёме показался рослый северянин, которого все по-прежнему звали «китобоем из Ростока». На нём были латаные грязные штаны на лямках и поверх — застиранная вязаная безрукавка. Через плечо висело банджо — на нём осталось всего три струны, и выглядело оно таким же побитым, как и хозяин.

После экспедиции волосы Хансена отросли и стали жёсткими, как щётка, и так же топорщились пучки жёлтых бакенбардов, придававших ему лихой вид. Должно быть, потому-то люди и уважали его больше всех. Хотя я числился техническим и научным руководителем, у Хансена была та хватка, которая зажигает мужчин. Этого мне как раз и недоставало. Не в последнюю очередь поэтому я и нуждался в его поддержке — но первые трещины уже намечались.

Китобой ковылял мне навстречу на двух костылях. Ниже левого колена ноги у него не было. Через три дня после нашего спасения доктору Трэвису пришлось ампутировать её на борту «Скагеррака» из-за тяжёлого обморожения. Хансен ни разу не попрекнул меня этим. Напротив — то и дело повторял, что обязан мне жизнью: ведь это я вырвал его на Чёртовой равнине из лап смерти.

Любого другого такая участь навсегда отвадила бы от острова — но не Хансена. Раз уж даже Марит осталась здесь, он ни за что не желал сдаваться.

— Провиант и остальной стройматериал прибыли, — сказал я.

— Слыхал. — Хансен шагнул на солнце и заслонил рукой глаза. Они всё ещё были привычны к свечному свету и темноте шахты.

Он стоял, щурясь, и казался отчего-то безучастным. На поясе с инструментом у него болтались последние железные скобы — те самые, что он собирался ещё закрепить. Поначалу он отнёсся к исследованию шахты скептически, но теперь идея спуска в её глубины завладела им как наваждение, словно бездна притягивала его к себе магнитом.

Эта перемена в Хансене сперва ускользнула от меня. Марит заметила её куда раньше, но теперь и я уже не мог закрывать на это глаза. Так дальше продолжаться не могло — следовало искать выход.

— Через две недели мы должны закончить главный корпус, — начал я. — Не хватает ещё полов и крыш, не вставлены окна и двери. Только тогда мы сможем перебраться из палаток под крышу. Ход от дровяного склада к мастерской не прокопан. Псарня тесна. И кладовую надо расширять.

Я выдержал паузу. Хансен по-прежнему смотрел мимо меня — куда-то в сторону скалы.

— Так ведь Марит тебе отменная подмога.

— Да, разумеется, но всё это нужно сделать прежде, чем мы возьмёмся за шахту, — настаивал я.

— Не для такой работы я скроен. — Он сунул один костыль под мышку и стянул с головы шерстяную шапку, чтобы помять её в руке, — он всегда так делал, когда чувствовал себя не в своей тарелке.

Я прикусил язык. Как же мне втолковать рослому, упрямому китобою, насколько срочны эти работы?

— Ян, я не против того, чтобы ты целыми днями торчал внизу и возился со своим скоб-трапом, но…

— Нашим скоб-трапом! — поправил он.

— Хорошо, с нашим. Но ты не имеешь права забирать у нас с Марит людей и гонять их в шахту. Не сейчас! Время спускаться ещё придёт. Прежде должна стоять станция, ты понимаешь? Станция должна стоять!

— Так ведь и стоит!

— Нет! — вырвалось у меня. — Слишком многого ещё не хватает. И нам нельзя мешкать — у нас всего две недели. Оскар Линдеман дал знать, что прибудет на следующем судне. Что я ему покажу? Несколько коробок без крыш да недоделанные хижины?

— Да-да, знаю — твой меценат.

— Наш меценат! — выкрикнул я.

Исландцы прервали разгрузку и обернулись на нас. В ту же секунду я пожалел, что нервы меня подвели. Я перевёл дух и продолжил уже спокойнее:

— Линдеман захочет осмотреть здесь каждый угол. Если всё будет стоять, если ему понравится увиденное и мы заслужим его доверие — со скоб-трапом будет покончено. Тогда мы получим деньги на крепкие лебёдки и подъёмные люльки.

— А если нет?

— Должно получиться! Ради бога, спускайся в шахту хоть на простой верёвке, если иначе не желаешь, — это твоя жизнь, — но оставь мне людей! Только эти две недели. После приезда Линдемана мы вместе начнём спуск.

— Незамедлительно?

— Слово даю.

Хансен кивнул. Не прибавив ни слова, он отвернулся и заковылял на костылях обратно в дом — чтобы вновь кануть в темноту шахты.

Я постарался выкинуть этот разговор из головы и пошёл к исландцам — помогать с разгрузкой.

---

Примечания переводчика:

Скоб-трап — вертикальная лестница из железных скоб, вмурованных в стену шахты или борт судна.

Бумага верже (фр. vergé — «полосатая») — дорогая писчая бумага ручной выделки с характерным рисунком из тонких полосок на просвет; признак изысканной корреспонденции.

Гагары (нем. Taucherenten, букв. «утки-ныряльщики») — морские птицы; в немецком оригинале использовано собирательное название ныряющих уток.

Подъёмные люльки (нем. Gondeln) — подвесные кабины для спуска людей в шахту на тросах лебёдок.

Банджо — струнный щипковый инструмент, популярный среди моряков и китобоев XIX века.

---

 

Отправить