Глава 2
Путь на восток: от Петербурга до Забайкалья

Поезд тронулся, и наш путь начался — мы отправились на Москву, первая серьёзная промежуточная остановка, где нам предстояло взять билеты дальше. С Кузьмичом мы устроились в купе, и, как водится, практически сразу после отправления начали распаковывать свою поклажу. Аленка с Машкой не подвели — собрали добрую порцию домашней провизии: мясные пироги от Прасковьи, крошечные пирожки с грибами — буквально на пару укусов, отварной картофель, который Машка щедро посыпала свежим укропом, тонко нарезанную холодную буженину, несколько сортов сыра — видно, купили специально в лавке к дороге. В термосах, что я раздобыл специально для этого пути, был налит горячий, крепкий чай, ведь сейчас в поездах не сыщешь бойлера, чтобы заварить его прямо на ходу — приходится обходиться такими вот ухищрениями.

Перекусив, мы по доброй привычке завалились спать, по солдатскому принципу: «солдат спит — служба идёт». Честно говоря, после получения той злосчастной телеграммы из Забайкалья изрядно пришлось побегать, чтобы успеть всё подготовить к выезду — каждый день был на вес золота, ведь дорога предстояла долгая, а промедление смерти подобно для Саньки и Машки, которые, возможно, сейчас томятся в какой-нибудь фанзе у хунхузов. Не дай бог, чтобы эти твари с ними что-то сделали — тогда гарантирую, буду вырезать их до последнего.

Мысли мои скакали: вдруг сестёр уже увезли куда-то дальше? Одно дело, если держат на севере Китая — это один расклад, а если отправят вглубь, на юг или ещё куда — тогда поиск затянется, и времени уйдёт куда больше. Вот же и достались на мои седины приключения в XIX веке в теле юнцов. Путь впереди непростой, и чем ближе мы к дому, тем отчётливей я это понимаю…

— О, кого я вижу! Приветствую вас, дорогие мои! Сто лет, сто зим! — богатырским голосом встретил нас в Екатеринбурге коренастый купец Ефим Миров, обняв меня с братьями так, что едва кости не захрустели. Вот мы и добрались до столицы Урала, преодолев за это время огромные просторы европейской части Российской империи — позади остались Москва, Владимир, Казань, Ижевск, Пермь, Вятка, множество мелких станций и деревушек, а теперь вот нас встречает Урал.

Времени на раскачку не было: каждая минута на счету, ведь Машка и Санька всё ещё в опасности, а промедление — смерти подобно. Екатеринбургский купец Ефим Миров по меркам в жил в отличном по меркам 1893 года просторном деревянном доме с резными украшениями, где располагались парадные залы и жилые комнаты. Усадьба включала хозяйственные постройки: конюшню, каретный сарай и амбары. Ефим сам, как глава семьи управлял торговлей и делами, жена же его вела хозяйство, а дети получали образование для продолжения семейного дела. Такие как он люди всегда соблюдали традиции гостеприимства и участвовали в городской жизни. Купеческий быт был прост и понятен для любого русского человека, обладающего достатком и хваткой делового человека.

— Привет-привет, дорогой, — откликнулся Егор Кузьмич, хлопнув Ефима по широченной спине, — рады тебя видеть в добром здравии!

В Екатеринбурге задержались всего на один день: сделали закупки самого необходимого, бегло осмотрели фургон, который для собрал Анисим, ну а Ефим пригнал два таких под заказ с оказией из Прикуской за время, пока мы находились в Питере. Он мало отличался от того, что строили по нашим чертежам для дороги в столицу — та самая первая версия сейчас уехала в Тюмень вместе с приказчиком Ефима, а я бы, конечно, предпочёл ехать именно на ней. Но и этот вариант был доработан с учётом тех замечаний, что я высылал Анисиму на основании опыта прошлой поездки: окна чуть расширили, чтобы на случай нападения бандитов, путешествуя на фургоне из них легче было вести огонь. Сделали более комфортными спальные места, ну и по мелочи набиралось изрядно улучшений. Короче вижу невооруженным глазом, что Анисим растет в профессионализме. Ставь такой тарантас на хорошее шасси с надежным дизелем, и получим примитивный, но рабочий вариант автодома из будущего. Ефим не стал драть три шкуры за фургон, понимая в какой ситуации мы оказались с братьями, и взял ровно столько сколько ушло на его покупку в Прилукской, да перегон до Екатеринбурга. Мы же отблагодарили его, подарив перед расставанием наш ПР-92 с небольшим запасом патронов. Всё прошло в какой-то круговерти — толком и городом XIX века не полюбовались.

— Ну что, мальчишки, в путь! — бодро скомандовал Кузьмич, устраиваясь на облучке рядом с Лёхой.

Путешествие по Сибири началось по-настоящему: наш фургон покачивался на ухабах везя нас в малообжитые края, а за окнами мелькала уже не привычная европейская Россия, а суровая, дикая красота Урала. Здесь всё иначе: люди другие, природа другая, да и сам путь знаком нам по прошлому зимнему путешествию на фургоне, когда шел на полозьях. Теперь же — лето, и колёса скрипят, покачивая нас всё дальше и дальше на восток. История сибирского тракта наполнена болью тысяч каторжан, оптимизмом и верой в будущее переселенцев из малоземельных регионов страны и духом первопроходцев, это несомненно чувствуется здесь, на каждом шагу.

Глядя на всю эту пастораль, я припомнил нашу встречу с двумя влюбленными, что озирались на вокзале в Санкт-Петербурге — Анна Львова и Антон Кузнецов. Короче получился какой-то исторический детектив. Она молодая супруга купца второй гильдии, а он простой учитель в одной из гимназий Санкт-Петербурга. Анну выдали замуж по расчёту, и приходилось ей, по правде сказать, тяжко, и тут случилась любовь на стороне, да такая, что влюбленные решили бежать. Купец Львов же прознав про сие непотребство, направил в след своих подручных. Вот мы и за стали их в одной из подворотен Москвы, когда шли от вокзала к постоялому двору, что на Каланчевской площади. Антона крепко отоварили, а Анну в слезах тащили под руки, намереваясь вернуть так называемому «владельцу». Вот и пришлось немного «пошуметь», но без летальных исходов в этот раз, было лишь две сломанные руки. Ну и после мы дружно убежали с места, в надежде, что не попадем в околоток. По итогу знакомства сжалились и пятьдесят рублей ребятам одолжили, а то они рванули из Питера совершенно пустые и были в растерянности что дальше делать и куда бежать. Вот как чувствовал своей пятой точкой, еще тогда на вокзале в Санкт-Петербурге, что эта странно озирающаяся парочка еще повстречается нам в нашем путешествие по России.

Дорога в Забайкалье выдалась напряжённая: пришлось преодолеть внушительный путь по Сибирскому тракту, минуя такие важные точки маршрута как Тюмень — крупный торговый центр Сибири, Красноярск — ворота в Восточную Сибирь, Иркутск — административный центр региона, Енисейск — древний город на реке Енисей, а также множество мелких станций и населённых пунктов. Путь пролегал через суровые таёжные просторы, перевалы и долины, где путешественников на фургоне часто встречали почтовые станции и постоялые дворы.

В этот раз мы не стали тянуться за медлительными караванами, а гнали что есть силы — время уходило, а девочки были по-прежнему в опасности. Нам, братьям-близнецам, предстояло вызволять сестёр из лап хунхузов, и терять ни дня было нельзя. Конечно, рисков хватало: на этом направлении бандиты — не редкость, могли и отморозки напасть, и каторжники сбиться в шайку. Но нам повезло — серьёзных столкновений избежали, разве что пару раз пришлось отстреляться и отпугнуть беглых каторжан, сбившихся в небольшую ватагу, что попытались взять нас на испуг. Довольно часто на своем пути нам встречались большие и не очень купеческие караваны, в которых если выдавалась возможность можно было узнать последние новости. Честно, я даже удивился, что удалось пройти без больших потерь.

Финальной точкой этого сложного маршрута стал Нерчинский завод — важный опорный пункт на границе с Китаем, куда мы с братьями и Кузьмичом добрались, преодолев несколько тысяч вёрст по извилистым дорогам сибирского тракта всего за девятнадцать дней. Скорость передвижения вышла такой, потому как при каждом удобном случае мы меняли лошадей на станциях на свежих, а также регулярно подменяли друг друга на козлах, двигаясь часто даже в сумерках, и выдвигаясь в дорогу с первыми лучами солнца.

В итоге, второго июля 1893 года путь на восток, от Петербурга до Забайкалья подошел к логическому завершению, мы добрались до Нерчинского завода. Осталось совсем немного — около двадцати верст и мы будем в Прилукской. Здесь первым делом мы направились к поручику отдельного корпуса жандармов, исправнику Нерчинского завода Антону Семёновичу Свистунову.

— Добрый день, Антон Семенович, — сказал я, завидев знакомого поручика, который с округлившимися глазами смотрел, как из фургона выбираются Лёха с Никитой, а мы с Кузьмичом сидим на облучке.

— Кого я вижу! Неужто сами братья Горские пожаловали?

— Так и есть, Антон Семенович, — подтвердил я.

— Вы же наверняка в курсе тех событий, что произошли в нашей семье?

— Ещё бы мне не быть в курсе! Вон и Селиверстов после ранения отлеживается… — Свистунов тяжело вздохнул. Там как дело было: почитай все казаки за бандой очередных узкоглазых золотопромышленников погнались, те попытались слинять да полон увезти, но пленных удалось отбить, а хунхузов почти половину вырезали. Но не мало их ушло за кордон. А в это время банда Лю Чжэньго — человек пятьдесят — на Прилукскую, с двух сторон и навалилась. А в станице всего дюжина человек — кто ружьё может держать, остальные — бабы, дети да старики. В общем, постреляли они стариков и защитников, награбили знатно, а когда казаки вернулись из похода, было уже поздно: увели восемнадцать девчонок разных возрастов и десять парней — всех, кто по возрасту подходил да не смог укрыться…

— А Селиверстов как же? — спросил я.

— Так он ранение в походе как раз и получил, когда рубились полон отбивая, ногу крепко ему картечью посекло. Вот не знаю сможет ли теперь в прежней должности оставаться. — ответил поручик.

— Антон Семенович, а нет ли у тебя сведений про банду этого Лю Чжэньго? Может, известно, откуда он сам, где промышляет, да где его логово? Иначе как нам сестёр искать? — Да вы что, Горские, с ума, что ли, сошли? В Китай собрались⁈ Нельзя вам так рисковать. Это же бандиты, закон нарушают. А вы граждане Российской империи, да и малолетние ещё, не вздумайте даже!

— Антон Семенович, ты же нас знаешь, — встрял я.

— Раз уж мы решили вытащить Саньку с Машкой, значит, кровь из носа найдём.

— Этот узкоглазый Лю Чжэньго ещё пожалеет, что связался с Прилукской, — добавил Никита.

Свистунов посмотрел на нас, почесал свой гладко выбритый подбородок, вздохнул, махнул рукой и сказал: — Ладно, заходите ко мне.

Провёл он нас в свой кабинет, что всё так же находился в полицейском участке, разложил на столе карту:

— Вот, смотрите. Здесь эти бандиты переправились через Аргунь, дальше — уже китайская территория. Предполагаю, что они сейчас в деревне Байхэ. Могу, конечно, ошибаться. Был тут один китайский купец — на самом деле, контрабандист, с которым я сотрудничаю по части информации, выбора нет особо в общем. Так вот, он и передал мне весточку: Лю Чжэньго в последнее время держится именно там. Так что если девочек и можно найти, то скорее всего — в этом селении…— задумался он ненадолго и завис.

— Ох, сам не знаю, зачем вам всё это рассказываю. Вы ведь взбалмошные, рванёте куда угодно, вон дорогу в Забайкалье из столицы осилили за столь короткий срок, уму не постижимо!

Кузьмич только вздохнул и потер бровь: — Ох, Павел Алексеевич, если этим башибузукам что в голову втемяшится — их даже родная мать не остановит, не то, что мы с вами. Так что… как говорят в Одессе «будем посмотреть».

Ну, хоть что-то, мелькнуло у меня в голове. Информация от поручика Свистунова, конечно, не давала полной картины, но хоть какие-то ориентиры уже намечались. Да уж похоже, наши приключения в XIX веке только начинаются. Переглянувшись между собой, мы решили не тянуть до утра, а собираться в дорогу сразу — черт с ним, ночь переждём на ходу, всё нужное для этого у нас имеется, а терять лишний день после того, как мы гнали по Сибири без остановки, — роскошь, которую нельзя себе позволить.

На прощание Лёха вручил Свистунову наш ПР-92 — жандарм пришёл в неописуемый восторг, засыпал нас вопросами про столичную жизнь, а мы передали ему письмо от брата и небольшой свёрток. Не знаю, что там Павел Алексеевич положил, но видно, что что-то памятное: сначала хотел вручить чуть ли не чемодан подарков, но мы от такого счастья отбились, — в итоге вышел аккуратный свёрток, килограмма на два, не больше.

Июньские ночи коротки: темнеет рано, но и рассвет встаёт быстро. Мы, меняясь за вожжами, пережив утомительное путешествие по России, добрались до Прилукской уже через час-два после рассвета следующего дня. Как только въехали в станицу, сразу поспешили к своему дому. Картина там открылась знакомая: мать хлопотала в огороде, а из мастерской Кузьмича, расположенной на достаточном удалении от въездных ворот, уже доносились грубые мужские голоса и крики — и это ещё мы не успели даже въехать во двор нашего большого подворья, а уже чувствуется кипучая деятельность. Да и шум паровой машины ни с чем было нельзя перепутать.

Мама, словно почувствовав приближение родных, выскочила из огорода и, как молодая, выбежала нам навстречу. Я спрыгнул с облучка, где до этого правил фургоном, а Никита с Лёхой вылетели из самого фургона следом. Мать сгребла нас в охапку, прижала к себе, и, не вымолвив ни слова, разрыдалась — то ли от счастья, что увидела повзрослевших и окрепших сыновей, то ли от того горя, что заставило её детей пройти такой путь через всю Россию — от Петербурга до Забайкалья. Было видно, что потеря Машки и Саньки, к которой за последние годы она привыкла как к родной дочери, сильно подкосила её: на лице появились тонкие морщины, которых не было, когда мы уезжали в Петербург.

Буквально через пару мгновений к матери присоединились Анисим с Олегом — оба бросились обнимать нас, чуть кости не переломали. Анисим — здоровяк еще тот, а Олег за это время заметно окреп, да и работа в мастерской добавила ему немало мужской стати, видать молотом помахать пришлось изрядно.

Я отлично помнил, что у Олега с Санькой начали завязываться отношения, и по письмам матери всё шло к свадьбе. Видно было, что, помимо радости встречи, на лице Олега — настоящая боль от утраты любимой, да и смерть матери сильно сказалась на нём. Анисим был искренне рад нас видеть, но прежде, чем заговорить, дал матери выговориться и выплакаться.

В этот момент из-за широкой спины Анисима появился дед Иван Матвеевич Горский, ковылявший к нам, опираясь на палку и попыхивая своей неизменной трубкой. Мы обняли старика, и у него на глазах блеснули скупые мужские слёзы.

— Что, хлопцы-путешественники, в баню-то пойдёте? — спросил дед.

— Пойдём, дедушка! Так гнали, что сил нет, — ответили мы.

— Почитай, чуть больше месяца назад только весточку вам отравили, а вы уже здесь. Я, грешным делом, думал, аж до конца лета добираться будете, — проворчал дед.

— Меняли лошадей на каждой станции, дед, и деньги не жалели. Но главное — Сашку с Машей нужно выручать как можно скорее.

— Это да, — закряхтел старый.

Дед пошёл проверять баню, а мать почитай сразу погнала нас туда с дороги. Когда спустя час мы с Кузьмичом и братьями вышли распаренные и чистые, во дворе уже был накрыт стол с простой, но вкусной деревенской едой.

За столом сидел и есаул Павел Михайлович Селиверстов — матушка сразу послала за ним, когда мы ушли смывать дорожную пыль с уставших тел, и он поспешил к нам не мешкая, хоть пока и не мог ходить сам: Анисим с Олегом привезли его на телеге и усадили в удобное кресло.

Мы сидели возле ставшего нам в этой жизни родного дома, и только теперь по-настоящему осознали: наш долгий путь от Санкт-Петербурга до Забайкалья наконец завершился, и, что самое главное, прошёл он удачно. Впервые за долгое время можно было хоть немного перевести дух.

Есаул расспрашивал нас о жизни в Петербурге, Анисим не отставал с вопросами, а мать, несмотря на все наши регулярные письма, всё равно ловила каждое наше слово. Но главным за этим вечером осталась тема нападения хунхузов на Прилукскую — того самого события, что случилось уже чуть больше, чем полтора месяца назад.

С есаулом обсудили все возможные пути поиска Лю Чжэньго, и он подтвердил: в селении Байхэ вполне можно попытаться отыскать следы Саньки и Машки.

Когда наши посиделки — полные и радости от долгожданной встречи, и горечи от смерти Анны, супруги Анисима, и боли по Машке с Санькой — подходили к концу, Селиверстов подозвал нас с братьями к себе. Он достал из-за пазухи большой лист бумаги, аккуратно сложенный в несколько раз, развернув его, внимательно посмотрел мне в глаза и ткнул пальцем в точку на карте…