II
Онежская волна валяла «Клевер» с одного борта на другой. Работяга-буксир поскрипывает шпангоутами, потрескивает продольными балками набора, но продолжает исправно стучать стареньким дизелем. На дворе конец сентября, погода вот-вот испортится — небо затягивают низкие свинцовые тучи, насыщенные дождевой влагой, короткие злые шквалы бродят по озеру. Рулевой не сводит взгляда с наветренных румбов, высматривая приближающиеся полосы ряби — чтобы в нужный момент повернуть судно к ней носом. По палубе метлой проходится дождевой заряд, брызги летят из-под форштевня — и всё, шквалик остался позади, а впереди проглядывает между серыми грудами облаков бледное северное небо…
Поезд пришёл в Петрозаводск рано утром, и уже через полчаса они были в порту, задержавшись на несколько минут у местного супермаркета. Там Казаков оставил почти все деньги, не снятые с карточки — они тебе ещё долго не понадобятся, уверял Серёга. Кроме тощей пачки наличных, внутренний карман куртки оттопыривался от полиэтиленового, тщательно заклеенного от сырости скотчем пакета с документами — паспортом, дипломом, военным билетом, трудовой и всем прочим, что никак нельзя было оставить в запертой квартире. Корочки эти, необходимые в той жизни, из которой Казаков бежал сейчас, сломя голову, будут, по-видимому, совершенно бесполезны там, куда он направляется.
Хотя нет, не совсем. Предстоит ещё устраиваться на работу в этот самый природно-исторический (или историко-этнографический, кто их разберёт?) парк, носящий многозначительное название Бесов Нос. Узнав, что ему предстоит поступить туда, и не кем-нибудь, а маячным мастером, Казаков изрядно удивился — разве для этого он оставил не слишком благополучную, но всё же устроенную московскую жизнь ради того, чтобы киснуть в этой забытой богом дыре? Но — выбросил из головы эти мысли, стоило только «Клеверу» оторваться от петрозаводской пристани и выйти на большую воду. Ветер — сырой, стылый, пахнущий рыбой — наполнял его грудь, палуба мягко покачивалась под ногами, холодные брызги то и дело хлестали по лицу… честное слово, он едва сдержал слёзы, когда подумал — сколько же лет он был лишён всего этого? Да, пожалуй, с тех самых пор, как пропал Серёга, то есть года с 1994-го — поездки на Кипр и прочие морские курорты не в счёт, разумеется…
Собираясь, но упаковал самые нужные лекарства в коробку — получилось что-то очень уж много. Ну, а как иначе, если вот-вот стукнет шестьдесят?Серёга, однако, отсоветовал брать их с собой — вот увидишь, говорил он, всё это тебе не понадобятся. А рвать надо не только с прошлыми занятиями и привязанностями, но и с прошлыми недугами. После некоторых колебаний Казаков согласился — решаться так решаться, и будь что будет…
Оксане он тоже звонить не стал. Когда Серёга осторожно осведомился — есть ли у Казакова в Москве женщина? — он лишь скривился и неохотно признал что да, есть… но пусть здесь и остаётся. А он ограничивается посылкой СМС-ки с коротким, ничего не объясняющим прощанием.
Так что — пёс с ним, с отсутствием комфорта, доставки на дом и прочих благ цивилизации! Тягучие, липкие нити, пытавшиеся удержать его, затянуть назад, лопались одна за другой — и с каждой Казаков испытывал прилив сил, словно сбрасывал с плеч, с души сдуру взятый на себя груз — и теперь освобождался, наконец…
На работу, в останкинскую студию он ничего не сообщил — ограничился тем, что набрал Олега Мартьянова, предупредил, что сегодняшняя запись не состоится — и попросил передать, чтобы на него больше не рассчитывали. Ничего криминального в этом не было — студия по жадности директора-владельца работала исключительно по «серой» схеме, без договоров и трудовых, и даже зарплату стали переводить на карточку а не выдавать в конвертах всего года полтора назад. Значит — никому он ничего не должен, а что теперь упомянутому директору придётся спешно искать замену, чтобы не сорвать плотный график озвучек — ну так это ведь не его, Казакова, проблемы, верно?
— И вот здесь ты собираешься меня оставить? — Казаков скептически озирал близкий берег и каменистый мыс, на котором белела свежей краской башенка маяка. — Получше местечка, что ли, не нашлось?
Сергей покосился на собеседника. А ведь тот неискренен –нет в нём ни следа отвращения к онежскому пейзажу, которое он изображает. Не очень-то даже и старается — в голосе знакомые по той, прошлой, жизни интонации, ясно указывающие, что на самом-то деле имеется в виду нечто прямо противоположное сказанному. Нравится ему здесь, вот что — но положение обязывает. И приходится демонстрировать эдакий интеллигентский скепсис, заимствованный из восьмидесятых — когда они, по младости своей и недомыслию принимали подобные штучки за свидетельство широты ума и независимости личности. И неважно, что Сергей видит его насквозь — ноблесс облидж[1], хоть ты тресни!
Вообще-то, отметил в который уже раз Сергей, Казаков стремительно возвращался к манерам их общей молодости — и не заметно что-то, чтобы он этому противился. И хорошо бы это относилось не только к словесной иронии и неистребимому, демонстрируемому по любому поводу скепсису. Да что там –он словно моложе делается, хотя до Зурбагана с его воздухом, словно насыщенным чем-то, исключающим посторонние, принесённые извне недуги (замечено, услышано от мастера Валу и проверено на себе!), ещё очень далеко. Вот что значит вырваться из привычной обстановки, из осточертевшей рутины, отнюдь не способствующей как душевному, так и физическому здоровью…
— Угадал, именно здесь. Вот на этом самом мысу. Видишь, рядом с маяком домик смотрителя — там ты и поселишься! Только сначала заглянем кое-куда — ненадолго, недельки на полторы-две. Отдохнёшь, погреешься на солнышке, заодно и научишься кое-чему полезному. В море, опять же, искупаешься — там оно, считай крымское, или даже средиземноморское, как на каком-нибудь Капри.
На Капри, как и вообще в Италии Сергею бывать не приходилось — в отличие от Казакова, посетившего в конце восьмидесятых Венецию в качестве руководителя подростково-студенческой делегации. Но хорошо помнил, как тот же максим Горький сравнивал средиземноморский климат и море именно с крымскими — да и итальянские пейзажи Айвазовского крепко засели в памяти.
— Это в Зурбагане вашем, что ли? — недоверчиво спросил Казаков. Сергей спрятал усмешку — ему была понятно происхождение этой недоверчивости.
— Там, где ж ещё? А ребята пока приведут маяк в рабочее состояние — электрику подлатают, дизель наладят, ещё кое-что по мелочам… Опять же — надо тебе показать, как там всё устроено. На Бесовом Носу, я имею, не в Зурбагане.
— Да, с ним и так всё ясно. — пробурчал Казаков. — Жопа мира, хотя и довольно живописная — сейчас, осенью. Но я представляю, как тут зимой…
— Не хуже, чем на Валааме. — отпарировал Сергей. — Монахи сколько веков там живут — и заметь, без всякого электричества! А тебе меньше года тут предстоит провести, считай, испытательный срок. Вот увидишь, тебе даже понравится. Прикупим двустволку или там карабин нарезной — будешь зайцев по снегу стрелять, их на Бесовом Носу немеряно. В Зурбагане есть лавочка оружейная — знаешь, какая там роскошь по витринам да прилавкам! Бронза, стволы гранёные сталь, ремни из тиснёной кожи, ложи палисандровые — чисто стимпанк!
Смысл этого термина, очень популярного в двадцать третьем году и почти неизвестного в 1994-м, Сергей уже успел усвоить. Правда, «зурбаганский стимпанк» имел ярко выраженный оттенок произведений Александра Грина и выглядел — во всяком случае, в той своей части, которую успел разглядеть Сергей — куда симпатичнее миров наскоро пролистанных «Машины различий» Уильяма Гибсона, или пановского «Герметикона». И, конечно, лавка «Варфоломей Гизер и сыновья. Товары для охоты и путешествий», что на улице Полнолуния -он нисколько не сомневался, что тамошний антураж сразит старого друга наповал. Был когда-то в их словесных играх такой обязательный элемент: персонаж снаряжается для путешествия в другой мир, тщательно копается в оружейных каталогах (их роль выполняли, как правило, иллюстрированные справочники Александра Жука «Пистолеты и револьверы» и «Винтовки и автоматы», тщательно расписывали походное снаряжение… Теперь это предстояло Казакову в самой, что ни на есть, реальности — и Сергей даже немного завидовал старому другу.
— Тоже мне, Соколиный Глаз, гроза саблезубых сусликов… — буркнул Казаков. Видно было, однако, что идея с охотой ему понравилась. Сергей припомнил, как в 93-м, во время первого визита на Беломорье они расстреляли по большим чёрным бакланам не меньше десятка дробовых патронов — а когда попытались сварить добытую дичь, то оказалось, что эти то ли морские утки, то ли чайки по консистенции напоминают хорошо выдержанную подошву и воняют рыбой.
Нос «Клевера» ткнулся в низкий каменный лоб, возле которого покачивались на волнах лодки-дощанки, облезлая «Казанка» и надувной туристический катамаран со снятой мачтой. И ни одной «реконструкционной» посудины, отметил Сергей — ну да, фестивальный сезон закрыт, все разъехались по домам….
По палубе простучал башмаками Валдис — потащил с полубака на сушу узкие дощатые сходни.
— Эй, пассажиры! — позвал из рубки Врунгель, капитан буксира. — Прибыли, выгружайтесь!
* * *
Из записок Сергея Баранцева.
«…'Амбаркация» — так, кажется, военные моряки называют возвращение десанта на корабли? — прошла не так гладко, как было запланировано. Предполагалось, что нас заберут прямо из Москвы — точнее, с Клязьминского водохранилища, где мне уже случалось однажды появиться после прохождения Фарватера. В тот раз мне помог маячный буй, на который я с помощью мастера Валу настроил «астролябию». В этот раз планировалось нечто подобное — «Квадрант» в точно рассчитанный момент возникнет ниоткуда посреди акватории, где мы уже должны были дожидаться его на прокатной гребной лодке — а дальше, как говорится, дело техники. Вернее сказать — непостижимой магии Фарватеров, действующей, впрочем, не хуже хорошо отлаженного механизма.
Но — человек предполагает, а кто-то другой располагает. Я тупо не успел завершить свои дела к назначенному времени — когда мастер Валу в точном соответствии с нашими договоренностями пугал отдыхающих и любителей парусного спорта своим внезапным появлением посреди водохранилища, я всё ещё торчал в Петрозаводске. Отправляться в Москву, не решив проблемы документов смысла не имело — а латышу Валдису понадобилась на это почти неделя сверх назначенного им же самим срока. Нет, я на него не в обиде — уж больно сомнительные операции пришлось провернуть, — но факт остаётся фактом: я банально опоздал. И пришлось мастеру Валуэру возвращаться в одиночку, терзаясь нехорошими предчувствиями: а вдруг чересчур бойкий ученик всё же решил остаться в своём мире, наплевав на открывающиеся в Зурбагане перспективы?
Но к счастью, был и запасной вариант. Нет, не то, чтобы я изначально ожидал неприятностей, но ведь действия закона Мёрфи ещё никто не отменял, верно? Правда, вариант этот потребовал путешествия по железной дороге до Петрозаводска, а потом — ещё и через Онежское озеро, на «Клевере» (старина Врунгель, которому я отзвонился из Москвы, не подвёл, пригнал свою посудину) до Бесова Носа. Но в этом, пожалуй, был и своё плюс — во-первых, я успел довольно подробно рассказать своему спутнику что, собственно, его ожидает, а во-вторых — он –собственными глазами увидел место, где ему предстояло провести почти весь следующий год. Потому что мой план предполагал, кратковременный визит в Зурбаган — просто чтобы Пётр убедился, что всё это всерьёз и розыгрышами здесь не пахнет — после чего он должен был, пусть и временно, занять место смотрителя восстановленного исторического маяка «Бесов Нос». Нет, Маяка — именно так, с большой буквы — поскольку в дополнение к обычному маячному зеркалу, который как раз сейчас монтируют приехавшие из Петрозаводска техники, нам предстоит установить несколько отражающих пластин, не предусмотренных первоначальным проектом. Эти «апгрейды» (ещё одно словечко, отсутствовавшее в оставленном мной 1994-м!) как раз сейчас заканчивает полировать мессир Безант — владелец лавки редкостей и зеркальной мастерской, что в переулке Пересмешника, самой, наверное, загадочной улочки Зурбагана…
Так что — о ещё одной задержке и речи быть не могло. Мы условились с мастером Валу о том, что если не получится забрать меня в первый раз — он будет появляться на траверзе Бесова Носа в строго определённое время, с интервалом в неделю. И как раз такой контрольный срок должен наступить завтра — так что мы с Петром, переночевав и домике маячного смотрителя, позаимствовали с утра пораньше одну из лодок, покидали в неё наш багаж и взялись за вёсла. И — знали бы вы, какая гора свалилась с моих плеч, когда в утреннем тумане возник силуэт бригантины с распущенными парусами! «Квадрант» шёл наперерез нам, и с полубака приветственно тявкала Кора. Собака первой увидела меня — и теперь виляла хвостом-колечком, звонко, на всё озеро, радуясь долгожданной встрече.
На бригантине — а что это именно бригантина, Казаков убедился сразу, не оставили ни малейший сомнений — кроме капитана, оказалось ещё трое матросов с боцманом. Не слишком много, чтобы управляться с не таким уж обширным набором парусов (Прямые фок, марсель и брамсель, гафельный грот с топселем, не считая положенного набора стакселей и кливеров) — так что капитан — мастер Валу, как представил его Серёга, — обменялся с гостями рукопожатиями, дождался, когда они закинут пожитки в отведённую им каюту и, скупо улыбаясь, приставил обоих к делу. Нет, он не стал загонять новоприбывших по лесенка-мантам на реи (чего Казаков в какой-то момент всерьёз опасался), а отдал под команду боцмана — невысокого, коренастого типа, сложением и манерами напоминающего жизнерадостного орангутанга, и столь же огненно-рыжего. Тот поприветствовал новых подчинённых длинной тирадой, из которой Казаков не понял ни единого слова, и быстро расставил их по работам — Казакова тянуть снасть, которую тот после некоторых колебаний определил, как грота-шкот, а Сергея — на полубак, управляться с летучим кливером.
Матросская наука показалась Казакову не слишком сложной — во всяком случае, поначалу, когда от него потребовалось тянуть концы, попадая в ритм, отсчитываемый боцманом на незнакомом языке, да крепить их на кофель-нагельных планках. Наверное, когда погода испортится, новоявленным палубным матросам придётся тяжелее — но сейчас всё было просто замечательно. «Квадрант» весело бежал в крутой бакштаг, четырёхбалльный ветер (согласно шкале Бофорта — удлиненные волны, испятнанные то тут, то там кучерявыми барашками) круто выгибал паруса, в порывах заставляя судно крениться так, что планширь чертил по воде, а бушприт то склонялся к самым волнам, то задирался выше линии горизонта. Казакову вдруг мучительно захотелось забраться в натянутую под бушпритом сетку — и любоваться форштевнем, с шорохом режущим воду, не обращая внимания на сыплющиеся дождём брызги. Он даже повернулся к Серёге, чтобы спросить позволения — но в этот самый момент капитан Валуэр оторвался от странного, напоминающего старинную астролябию приспособления из тёмной полированной бронзы и каркнул: «Пора»! Приготовиться, входим в Фарватер!
Все, кто был на судне, от этого слова напряглись, посуровели, а собачонка кора опрометью кинулась по трапу в каюту — надо полагать, уже знала, что это означает. Казаков покосился на Сергея — старый друг замер, вцепившись обеими руками в грота-шкот, на скулах его вздулись желваки, серые глаза налились тревожной сталью. Тогда он поискал глазами маяк на Бесовом Носу — но нет, ни зеркальных вспышек, ни таинственных огней, про которые рассказывал Серёга, описывая свои путешествия но Фарватерам, там не наблюдалось. Он совсем уже поинтересоваться, в чём дело и к чему, собственно, надо приготовиться — как вдруг вспомнил, что маяк пока не приспособлен к выполнению этой таинственной функции, а вход на Фарватер мастер Валу искал, видимо, как раз с помощью этой самой «астролябии». Казаков испытал мгновенное облегчение (всё же соображаю, рановато ещё говорить о маразме!) и тут его — их всех, вместе с бригантиной, собакой Крой и орангутаноподобным боцманом — накрыла тьма.
Органы чувств отказали все и сразу — словно при какой-то невиданной контузии, взрыва, только не гремяще-огненного, а непроницаемо-чёрного, напоенного ледяным холодом, отрицающим саму возможность жизни, тепла, света… Казаков не успел испугаться этой внезапно накатившей мертвенной волны — как она уже схлынула, отпустила, осталась за кормой, словно её и не было вовсе. Вместе с ней не стало ряби на онежской воде, Большого и Малого Гольцов плоских, одетых низким кривыми лесом нашлёпок на поверхности озера. Не стало свежевыкрашенной в белый цвет башенки маяка на каменном кончике Бесова Носа и даже серенького осеннего неба.
Зато ветер стал сильнее — задул до шести баллов, точно в фордевинд, отчего «Квадрант» занесло кормой вперёд и едва не положило на подветренный борт. Казакову, как и всем остальным,, вмиг стало не до творящегося вокруг катаклизма — свирепый рык Валуэра перекрывал свист ветра возле втугую выбранных снастей стоячего такелажа; жёсткие концы рвались из рук, в кровь обдирая непривычные, чересчур мягкие для такой работы ладони московского интеллигента, да гулко хлопало над головой полотнище грота.
— Шкот! Шкот перекинь на другой борт! — заорал Серёга. Казаков очнулся и принялся распускать снасть. Огромный трапецевидный парус вот-вот готов был треснуть по шву под напором шестибалльного ветра. Гик (длинная, толстая жердь, удерживающая нижнюю кромку) едва не выгибалсяь, и теперь требовалось освободить его, дать упереться в ванты, снимая с дерева опасную нагрузку. Валуэр надсадно орал на своём языке, подгоняя зазевавшегося новичка — петлю шкота, как назло, закусило и Казаков, матерясь на чём свет стоит и в кровь сбивая измученные пальцы, высвобождал клятую снасть,
И вдруг всё кончилось — разом, вдруг. Неподатливый шкот петлями обвивал точёные дубовые нагели; бригантина выровнялась и шла теперь на ровном киле; матрос, резво вскарабкавшийся на грот-мачту, ловко притягивалк гафелю смотанный топсель. Ещё двое, разбежавшись по обе стороны от фор-марса, уперлись ногами в ниточки пертов и подбирали полотнище паруса к рею, крепя образовавшиеся складки кусками канатов, пропущенных, на манер завязок, сквозь парусину — как бишь их, риф-сезни? Да наплевать, потом у Серёги можно спросить, если понадобится… Казаков оторвал взгляд от окровавленных, ободранных пальцев и обозрел окружающее пространство.
А посмотреть было на что. Бригантину несло вперёд по прямой, как стрела, морской дороге — не по дороге даже, а по тоннелю, края которого, исчерченные строчками волн и испятнанные пенными барашками, сначала плавно, а потом всё круче и круче загибались вверх. Где-то там, в вышине они сливались с полосами облаков, летящих по вогнутому на манер трубы небосводу. И во всём мире не осталось больше ничего, кроме этой великанской трубы, ряби волн, переходящей в рябь облаков и заунывного свиста в стоячем такелаже «Квадранта».
— Мы на Фарватере! — крикнул прямо в ухо Серёга. Когда он успел подойти, Казаков не заметил. Теперь взгляд его был прикован к ослепительной точке, вспыхнувшей в дальней перспективе тоннеля, там, куда был уставлен бушприт бригантины. самом кончике бушприта. Точка разгоралась, то переливаясь всеми цветами радуги, то производя, подобно маяку, последовательные серии вспышек. Да это же и есть Маяк, сообразил вдруг Казаков — тот самый, Истинный, он же единственный, и прямо не него идёт сейчас «Квадрант»…
Раз поймав точку Маяка глазами, было очень трудно отвести взгляд — да ему и в голову не пришло делать такое. Всем своим существом Казаков стремился навстречу её острым, колючим лучам, а остальное мироздание, включая время (сколько его прошло — секунды, минуты, дни?), потеряло всякое значение — остался только этот неистовый, пронзающий всё существо свет.
Мир снова изменился — и снова вдруг. Вихревые стены вдруг отпрянули в стороны, разошлись гигантским амфитеатром и растаяли, открывая взору простор и изломанную линию недалёкого берега. Ветер как-то сразу стих — теперь он не завывал, а едва слышно посвистывал.
— Готово дело! — заорал Серёга. — Вот он, Зурбаган, гляди, приехали!
Ему ответил заливистый лай — собака Кора выбралась из своего убежища и, запрыгнув на крышу рубки, приветствовала высокое небо с бегущими в невозможной синеве барашками облачков, морской простор, широкая гавань, вся в лоскутках парусов. Лес корабельных мачт у невидимых отсюда пристаней — а за ними проглядывает белый, с черепичными крышами город, удобно устроившийся между двух сползающих к морю горных отрогов.
[1] французскийфразеологизм, по смыслу — «положение обязывает»
