IX — 3
— Хочется, перехочется, перетерпится. — лениво отозвался Пётр, закинув руки за голову. — Телескоп, даже такой, любительский — это тебе не бинокль. Его настраивать надо, а это дело долгое.
— Сам же говорил — мы никуда не торопимся!
Он помолчал с минуту, созерцая звёздное небо над головой.
— Ну… тогда просто неохота. Чего, спрашивается, домотался до человека, в самом-то деле? Четыре дня подряд вкалывал, как последний таджик Карло — то булыжники таскаю, то с цементом вожусь, то хрень эту железную ставлю. — он показал на возвышающуюся посреди площадки решётчатую башенку маяка.- имею, в конце концов, право на заслуженный отдых, или у нас тут крепостное право?
— Вкалывал он, надорвался… Думаешь, я не знаю, что ты к себе в пещеру аж четыре бочонка из погреба мастера Валу заныкал? А они, между прочим, не твои!
— Во первых, не четыре, а три: с ромом, коньяком и портвейном. А в-вторых — чьи они, твои, что ли?
— Чьи же ещё? — удивился я. — Раз дом мне в наследство отписан — то и всё, что в нём было тоже моё. Включая эти самые бочонки!
— Так ты ж их все колонии отдал?
— А ты и обрадовался, что теперь можно тырить?
— Не тырить, а пользоваться, как и все! — ответил он. И вообще, шёл бы ты вниз, а? Твоя сахарная вдовушка, небось, уже заждалась…
— Во-первых, не надо завидовать так громко. А во-вторых — ничего, подождёт до утра. Её там супружница нашего самородка приютила, всё никак не наговорятся…
Это была чистая правда. Каждый раз, оказываясь в Зурбагане, я уговаривал подругу отправиться со мной — и каждый раз она обещала подумать. И вот — решилась, и теперь вместе со мной наслаждалась здешними красотами — буйной тропической фауной, ослепительно-белым коралловым песком, испечёнными на палочках моллюсками… А ещё гламурными журналами с рекламой шикарного нижнего белья, невесть зачем взятые с собой женой мастера-кожевенника — и я уже заранее прикидывал, какой заказ придётся сделать Валдису, который завтра собирался возвращаться в Зурбаган, а оттуда — на Землю за новой партией переселенцев.
— Я ей обещал морскую прогулку вокруг острова. — сообщил я Петру. — Вот завтра с утра и займусь. А сейчас — тащи, чего у тебя там найдётся к коньяку? Не заставишь же ты своего лучшего друга в темноте карабкаться вниз, по узкой тропинке?
— Там перила повесили, верёвочные. — ответил Пётр. — специально для таких боязливых. А за коньяком сам сходишь, не барин. Он в дальнем от входа бочонке, возьми в доме кувшин и нацеди…
— А ты чем займёшься?
— Ребята снизу омаров принесли, наловили в лагуне. А может, и не омаров — эти помельче, и панцири синие, в крапинку… Но вполне съедобны, говорят — если сварить с лаврушкой, перчиком, укропчиком, будет форменное объедение.
— Ну, хорошо, убедил. Лимон-то у тебя найдётся, к коньяку?
— Обижаешь, начальник! — Пётр широко ухмыльнулся. — И лимон есть, и даже сыр — наилучший, из Зурбагана, спасибо Врунгелю. Так что ползи за коньяком, а я этих членистоногих пока на огонь поставлю. Ты, кстати, не знаешь, сколько их полагается варить?
— Понятия не имею. — ответил я и вслед за владельцем дома полез по лестнице с крыши. Внизу нас дожидалась, повизгивая и виляя хвостом-колечком, собака Кора.
…Нет, братцы, хорошо всё-таки здесь! Сущая благодать, так бы никуда и не уезжал…
