Отложив телефон, он увидел перед собой мать. Сгорбленную сильнее обычного, придавленную тревогой за детей; глаза покраснели от слёз, седые волосы — тусклые, спутанные.

Уголки губ Макса невольно дрогнули. С того дня, как мать обнаружила в зеркале первую серебряную нить — а это было лет двадцать назад, не меньше, — не проходило и дня, чтобы она не нашла повода обмолвиться: она, дескать, уже старуха, и это, мол, видно невооружённым глазом по «седому вороньему гнезду» у неё на голове.

А краситься она наотрез отказывалась. Пустая трата денег — таков был её приговор. Даже подарочный сертификат на окраску у её парикмахера — подарок от Макса и Кирстен на день рождения несколько лет назад — она ухитрилась обменять на две стрижки.

Бережливой женщиной была его мать. Особенно когда речь шла о ней самой.

Корни этого уходили в первые годы её замужества — так однажды объяснил Максу отец. Денег едва хватало, чтобы обеспечить семью с двумя малыми детьми самым необходимым. Тогда-то она и научилась считать каждый пфенниг, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Привычка въелась в плоть и кровь.

И только когда речь шла о детях, мать, по мере сил, оставалась щедрой. Баловать их она не могла, и Макс слишком хорошо помнил то горькое чувство — когда у всех вокруг появляется новая модная игрушка, а у тебя нет. Но всё, что мать могла оторвать от себя, доставалось Кирстен и ему. Стаканчик мороженого — пусть и не в воскресенье. Пара новых ботинок — хотя старые ещё вполне можно было отдать в починку в третий раз.

Будни его детства складывались из вещей, на которые едва хватало, и тех, что были и вовсе недоступны. Последних было заметно больше. И всё же они были счастливы — пусть с годами многое и переменилось.

Макс хорошо помнил тот день, когда впервые осознал, что жизнь его меняется бесповоротно. Ему было лет одиннадцать, может, двенадцать. Однажды утром он стоял в ванной, посмотрел вниз — и вдруг обнаружил, что пол оказался заметно дальше, чем прежде. За короткое время он изрядно вытянулся.

И впервые в его ещё недолгой жизни у него явилась взрослая мысль: детство уйдёт от него с той же неумолимой быстротой, с какой удаляется пол под ногами. В последующие годы перемены посыпались одна за другой, и всякий раз Макс чувствовал: он теряет нечто, чего уже не вернуть.

Последний сочельник, когда они с сестрой сидели около шести вечера на лестничной площадке, не в силах унять дрожь в ногах, — пока наконец из-за закрытой двери гостиной не доносилось звяканье колокольчика: отец возвещал, что подарки уже лежат под украшенной ёлкой.

Последний раз, когда он играл с друзьями в безудержный «снежный бой», в котором не было на свете ничего важнее, чем угодить снежком в противника.

Последний раз, когда он, не задумываясь, во что превратятся брюки, прыгнул в грязную лужу.

Последний раз, когда он со слепой детской верой ещё был убеждён: в конце концов всё непременно будет хорошо.

И вот теперь, спустя долгие годы, он снова стоял на пороге, переступив который оставит позади ещё что-то важное. И Макс догадывался: на сей раз дело не ограничится одной лишь верой в собственные силы — в то, что он сумеет защитить сестру.

Он открыл глаза и попытался сообразить, размышлял ли всё это время или всё-таки задремал. Взгляд на будильник подсказал: пора в ресторан.

То, что Нойман до сих пор не вышел на связь, могло означать одно из двух: либо он и впрямь не заметил телефонного разговора Кирстен с братом и просто придерживался установленного им же графика, — либо именно сейчас наказывает её за этот звонок.

Макс отогнал эту мысль и поднялся.

Когда он вошёл в маленький ресторанчик, Пальцер уже сидел за столиком у окна. Заведение пряталось в переулке так укромно, что, не зная адреса, никто бы и не заподозрил здесь кафе. И всё же посетителей хватало — должно быть, всему виной уютная, почти деревенская атмосфера, которой зал был немало обязан тёмным деревянным балкам, делившим его на несколько ниш.

Пальцер кивнул и указал на стул напротив.

— Привет. Садись. Ну, как успехи?

Макс опустился на стул и пересказал свой визит к Патриции Келлер. Когда он закончил, Пальцер приподнял брови.

— Совсем не похоже на ту женщину, с которой я тогда познакомился. Разговорчивостью она, конечно, никогда не отличалась — это правда. Так она утверждает, что ни разу не отвечала на письма Алекса? Странно. Зачем тогда он рассказывает мне совсем другое?

Может, по той же причине, по которой уверял меня, что никогда с тобой не созванивался, — подумал Макс, но вслух произнёс:

— Потому что у него не всё в порядке с головой.

Макс заказал у официантки пиво и положил рядом меню, которое она сунула ему в руку.

— В отделе вовсю обсуждают: ты застрелил коллегу или нет.

Странное дело — эта новость задела его куда меньше, чем он ожидал.

— И как ставки?

Циничной нотки он сдержать не сумел.

— Понятия не имею почему… но кое-кто всерьёз верит, что это твоих рук дело.

— А чего от них ждать? Надеюсь, ты по-прежнему не в их числе?

Пальцер поднял ладони.

— Сидел бы я тогда здесь?

— Сегодня утром мне звонила Кирстен.

— Что? Алекс приказал ей с тобой поговорить?

— Нет. Он у неё обронил мобильник. Ей удалось поднять его с пола, и она нажала повторный набор. А это был мой номер.

— С ума сойти. И что? Удалось хоть какую-то зацепку дать?

— Нет, к сожалению. Её держат в каком-то подвале. Но похитителя она описала. Это Нойман.

— Без маски?

— Без.

— Чёрт.

Макс покачал головой.

— Это ещё ни о чём не говорит. Передо мной он лица и не скрывал — с какой стати ему прятать его от Кирстен?

— Тоже верно.

Официантка принесла пиво. Макс тут же осушил половину бокала.

— Знаешь, что сводит меня с ума? То, что я как подозреваемый в убийстве вынужден прятаться и не могу сделать ровным счётом ничего — только ждать, когда этот ублюдок позвонит и скажет, что мне делать дальше.

Пальцер задумчиво кивнул.

— Я этого, кстати, тоже не понимаю. Похищает твою сестру, мучает её, чтобы заставить тебя плясать под свою дудку, — а сам молчит. Мог бы, к примеру, потребовать, чтобы ты сдался полиции.

— Зачем? В бегах я выгляжу куда подозрительнее.

— И это верно.

Макс поймал себя на мысли, что Пальцер до сих пор не знает истинной причины его приезда в Кёльн. По отношению к человеку, который рисковал карьерой ради беглого подозреваемого в убийстве, это было, мягко говоря, нечестно.

Макс решил приоткрыть правду — но лишь настолько, насколько мог себе позволить, не рискуя тем, что Пальцер окончательно от него отвернётся. Эта игра в прятки была ему не по душе.

— Я хочу сказать тебе ещё кое-что. Не совсем правда, что я приехал в Кёльн по своей воле. Меня заставил Нойман.

Пальцер удивлённо поднял на него глаза.

— И с какой целью?

Макс выдержал его взгляд.

— Выпытать у тебя информацию.

Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза — пока Пальцер наконец не кивнул.

— Спасибо, что сказал. Поздновато — но всё же.

— Он пригрозил, что снова возьмётся за Кирстен, если я проговорюсь. Понимаешь, что выбора у меня не было?

Лицо Пальцера осталось непроницаемым.

— Понимаю. Но пойми и ты: я невольно задаюсь вопросом, что́ ещё ты мне не рассказываешь — из страха за сестру.

Макс знал: вот он, момент истины — самое время выложить всё. Но риск, что Пальцер после этого порвёт с ним, был слишком велик.

— Понимаю. Но это всё. Больше ничего нет.

Поразительно, как легко слетела с языка эта ложь.

— Ну хорошо. Так о чём ты должен меня выспросить?

— Он хочет знать, что ты о нём думаешь.

Пальцер коротко, лающе рассмеялся и прокашлялся.

— Извини, но это какой-то нелепый фарс. Он посылает тебя — человека, которого считает главным виновником своей посадки, — выпытывать у меня, единственного, кто хоть немного ему сочувствовал?

— Я уже говорил. По тому, как он отзывается о тебе, благодарности он не испытывает. Скорее считает виноватым наравне со мной.

Зазвонил мобильный. Макс выудил его из кармана и взглянул на номер. Бёмер.

Он указал на телефон и поднялся.

— Извини, это мой напарник.

Уже выходя из зала, он принял вызов.

— Алло. Есть новости?

— Ещё какие. — Тон, которым это было сказано, заставил Макса насторожиться. Что-то случилось.

— Что? Да говори же. Зацепка?

— Хуже.

Макс готов был закричать.

— Хорст, не тяни из себя каждое слово клещами. Что стряслось?

— Нам только что прислали запись. Анонимно — её получили «Кёльнер Рундшау» и «Кёльнер Экспресс».

— Запись?.. — У него возникло ощущение, будто кровь застывает в жилах. В голове замелькали самые безумные предположения. — Что на ней? Неужели… Кирстен?

— Нет. — Этот голос. Таким он напарника никогда не слышал. Таким… ледяным. Машинным. — Послушай сам.

— Хорошо.

Макс напряжённо вслушался. Сначала — шорох, затем щелчок, и наконец прозвучал голос. Нет, не просто голос — то самое глухое бормотание, которым Нойман уже два дня держал его в напряжении.

— Спрашиваю в последний раз — иначе возьмусь за твою сестру. Ты застрелишь Хильгер сейчас или нет?

Возникла пауза, и в ней, на заднем плане, послышался тихий всхлип.

— Хорошо.

Телефон едва не выскользнул у Макса из руки. Это, без всякого сомнения, был его собственный голос.

---

 

Отправить