XVIII
Крепость мрака

Я ушла, едва тьма окутала Долину. Мы с Вонвальтом решили, что наш обман сработает лучше, если я появлюсь у монастыря ночью, словно сбежала под ее покровом. Некоторые из своих вещей я взяла с собой, понимая, что мне придется расстаться с ними по прибытии, а остальные отдала Вонвальту, и он сложил их в повозку Герцога Брондского.

Чтобы добраться до монастыря, мне нужно было покинуть Долину Гейл через северные ворота. Они содержались в плохом состоянии и были совсем не похожи на те, что стерегли реку Гейл и Хаунерскую дорогу. Когда я уходила, никто ничего мне не сказал. Как и во многих других городах, уйти из Долины было проще, чем попасть внутрь. Дождь закончился, ночь была ясной и холодной. Звезды ярко горели над моей головой. Обладай я познаниями в астрономии, я бы смогла назвать некоторые из них, но так лишь одна крупная звезда привлекла мое внимание – яркая точка, отличавшаяся от других красноватым оттенком.

Дорога к монастырю была хорошо проторена толпами людей, ходивших от него к раскинувшемуся внизу городу. В Империи существовало множество различных религиозных орденов. У некоторых, вроде саварских храмовников, была лишь одна цель – с помощью военной силы завладеть святилищами и клочками земель, которые находились в сотнях миль отсюда и которые Аутун пожелал сделать священными. Предназначение других же было в том, чтобы их члены просто проживали свои жизни в молчаливых раздумьях, не покидая своих монастырей и не разговаривая даже друг с другом.

Монастырь над Долиной Гейл служил домом одному из орденов святого Джадранко. Джадранко был канонизированным апостолом Креуса, и во многих храмах прихожане предпочитали поклоняться ему, поскольку Джадранко требовал самых минимальных почестей. Он был ярым последователем Глупца – полубога и одного из множества детей Немы и Савара, – роль которого заключалась в том, чтобы прямодушно говорить со всеми, вне зависимости от их титулов и положения.

Джадранцы не были строгим орденом. Они позволяли устраивать смешанные монастыри, где жили одновременно и мужчины, и женщины, хотя от всех требовалось, чтобы они приняли обет безбрачия. Еще им довольно часто позволялось покидать монастырь, в основном для того, чтобы купить продовольствие, раздать милостыню и похозяйничать в городском храме. Тогда я не знала об их ордене ничего, кроме этих расплывчатых сведений, однако они помогли мне отчасти унять волнение, которое я испытывала, подходя к воротам – а это сооружение было куда более внушительным, чем то укрепление, что охраняло северную часть Долины Гейл.

– Кто идет? – крикнул в смотровую щель ночной сторож.

– Та, кто ищет убежища, – произнесла я старинное воззвание.

Я услышала, как привратник негромко выругался, словно он часто слышал эти слова. Впрочем, возможно, так и было: многие могли поддаться соблазну и попытать удачу, чтобы на целый месяц заполучить ночлег и питание. Молчаливые раздумья и божественная скука были невысокой ценой за это. Я подозревала, что монастырь боролся с подобными наглецами, делая их жизнь невыносимой в этот первый месяц.

– От чего ты ищешь защиты? – спросил он меня голосом ряженого актера, два десятка лет исполняющего одну и ту же ненавистную ему роль.

– От моего нанимателя, – слабым голосом сказала я. – От Правосудия.

Щелкнул засов, и ворота распахнулись.

– Ты же его секретарь, – сказал привратник. Он был морщинистым стариком, закутанным в несколько слоев верхней одежды. Где-то под ней скрывалась изношенная ряса. – Он приехал по Хаунерской дороге, верно?

– Да, – сказала я. Мне не пришло в голову спросить, откуда ему это известно. Вести о прибытии Правосудия разносились быстро.

Старик прищурился, глядя на меня своими слезящимися глазами.

– Ты ранена? – спросил он.

– Я была ранена, служа ему.

– Ты выглядишь напуганной, девочка. Он поднимал на тебя руку?

– Нет, я… Он заставил меня участвовать в своих колдовских обрядах. Мы разговаривали с мертвецами.

Старик наигранно ахнул. Он тут же повернулся боком и махнул мне, чтобы я переступила порог.

– Заходи, дитя, заходи. Магистраты – грешный орден. Они играют с силами, издревле принадлежавшими Церкви. У мирян нет права говорить с мертвыми. Идем, идем, я сейчас же отведу тебя к обенпатре.

Я знала, что стоит упомянуть сеанс, и меня тут же впустят. Также во многом мне помогло и то, что я была хорошенькой молодой женщиной. Я ничуть не сомневалась, что старому вонючему попрошайке было бы незамедлительно отказано. А по реакции привратника я почувствовала, что мое появление стало для их ордена чем-то вроде дара судьбы.

Ощутив прилив смелости, я переступила порог и последовала за привратником внутрь. Мы поспешили пройти по крытой галерее, окружавшей аккуратную квадратную лужайку. По ее краям росли подснежники и другие зимние цветы. В иных обстоятельствах я бы остановилась, чтобы полюбоваться цветами и насладиться умиротворением, царившим в этом простом саду, но привратник поторопил меня. Мы вошли в монастырь – в комплекс зданий, пестривший разнообразными архитектурными стилями, от примитивного драэдического до современной неманской готики.

– Сюда, входи, – сказал он, указывая на крепкую деревянную дверь.

Привратник суетливо повел меня по лабиринту теплых, тускло освещенных каменных коридоров, пока наконец мы не дошли до покоев обенпатре. Мы остановились у двери.

– Ты должна говорить с ним почтительно, – резко сказал привратник.

– Конечно, – ответила я.

Старик постучал в дверь. Мгновением позже послышался громкий, властный голос обенпатре, велевший нам войти.

Ночной привратник открыл дверь и ввел меня внутрь. Приемная была обставлена небогато и вмещала в себя лишь стол и несколько книжных полок. Единственной данью уюту здесь был жарко растопленный очаг.

Сам обенпатре напомнил мне лорда Бауэра – простой, непримечательного вида, с седыми волосами, седой бородой и жирным брюшком. Он сидел за столом и в тусклом свете свечей разбирал какие-то бумаги. В моем взвинченном состоянии мне казалось, что он смотрел на меня как хищник на добычу, но на самом деле, скорее всего, в его взгляде было лишь любопытство. Он был одет в темно-пурпурную рясу, подпоясанную белым шелковым поясом.

– Кого ты привел ко мне, брат Уолтер? – снисходительно спросил обенпатре.

– Это секретарь Правосудия, ваше превосходительство, – сказал ночной привратник, которого, судя по всему, звали Уолтер. – Она оставила его, потому что тот занимался темным колдовством. Она ищет убежища.

Обенпатре посмотрел на меня. Мне показалось, что он чуть сощурился, но, возможно, у меня просто разыгралось воображение.

– Неужели? – спросил он. – Как тебя зовут, дитя?

– Х-хелена, – сказала я, притворно запнувшись.

– Просто Хелена?

– Седанка.

– Хелена Седанка, – сказал обенпатре. Он снова повернулся к привратнику. – Благодарю тебя, брат Уолтер. Можешь оставить ее со мной.

Привратник поклонился и прошаркал прочь из комнаты. Тяжелая деревянная дверь гулко захлопнулась. Мое сердце заколотилось. Я пыталась убедить себя, что обенпатре не заподозрит меня сразу же, но мое тело было не переубедить. Я начала потеть.

– Ты выглядишь напуганной, дитя, – сказал обенпатре. – Тебе нечего бояться. Это место богослужения и молитв. Нигде в Империи ты не будешь в большей безопасности. Подойди, садись.

Он указал на деревянный стул, стоявший перед его столом. Я уже видела такие раньше – Вонвальт называл их стульями «посиди и отвали», потому что они были настолько неудобными, что посетитель не мог усидеть на них слишком долго. Я подошла и села. На мне все еще был надет плащ, и мне стало очень жарко.

– Ты просила у нас убежища? – спросил обенпатре.

Я кивнула.

– Тебе знакомы законы церкви?

– Я… не знаю, – сказала я, спохватившись. Мне не хотелось, чтобы ему показалось, будто я готовилась прийти сюда.

Несколько секунд обенпатре молча разглядывал меня.

– Законы церкви гласят, что всякий, ищущий убежища, должен получить его на месяц. Однако и из этого правила есть исключения. Скажи мне, Хелена, ты не изменница?

Я энергично помотала головой.

– Не убийца?

Снова тот же ответ.

– Ты отрекалась от Учения Немы?

Я помотала головой в последний раз. Казалось невероятным, чтобы кто-нибудь, виновный в любом из этих преступлений, признался бы в них в подобных обстоятельствах, однако позже я узнала, что по законам церкви наказанием за ложь при прошении убежища была смерть.

Мы еще какое-то время посидели в тишине.

– Так что же привело тебя в Орден святого Джадранко?

Его тон смягчился, и он стал больше похож на монаха, а не на властителя. В стенах монастыря превыше него был только Император… и Правосудие Императора. Однако наша стычка с Вальдемаром Вестенхольцем показала, что даже у их, казалось бы, безграничной власти все же были свои пределы.

Я рассказала обенпатре легенду, которую мы придумали с Вонвальтом: что полученные мною в последние дни службы раны, как физические, так и духовные, стали последней каплей после месяцев сомнений. Отъезд Вонвальта на юг подарил мне удобную возможность сбежать. Обенпатре кивал и сочувственно хмурился, пока я пересказывала ему мою историю, и даже осмотрел мой раненый обритый висок. Но больше всего его заинтересовал рассказ о разговоре с мертвецом. Он не смог скрыть алчный блеск в своих глазах, когда я упомянула о нем.

– Расскажи мне побольше об этой магии, – сказал он. – Я, конечно же, слышал о ней почти все, от народных преданий до официальных докладов, однако сам никогда не видел, чтобы ее применяли. Ты знала, что однажды эта сила была священной, а не мирской?

Казалось, он задал невинный вопрос, как ученый человек, просто интересующийся этой темой. Но, как и многие неманцы, он был хорошо знаком с историей того, как власть перешла от религиозных сил к силам закона – и этот переход все еще не давал ему покоя, хотя и произошел полдюжины поколений назад.

– Я знаю о ней немного, – сказала я. Это было ложью лишь отчасти. Вонвальт рассказывал мне об истории способностей Ордена магистратов, но они казались мне такими же скучными, как и многие другие его лекции, и я мало что запомнила. То, что мне предстояло выслушать их еще раз, явно было местью свыше.

– Тебе, конечно же, лучше других известно, как сованцы гордятся своей системой общего права.

Я кивнула.

– Ты знала, что из двух голов Аутуна одна символизирует каноническое право, а вторая – общее?

– Конечно, – сказала я. Это знали даже трехлетние дети.

– Когда-то с мертвыми разговаривали только жрецы храма. Этот ритуал проводили лишь самые благочестивые и ученые священнослужители. Ритуалы были замысловатыми и продолжительными. Те, кто их исполнял, желали познать тайны загробной жизни, чтобы лучше служить и проповедовать массам. Они относились к этому делу… с глубочайшей почтительностью.

– Вы считаете, что теперь их проводят непочтительно?

Обенпатре фыркнул, мгновенно оскорбившись.

– Эти так называемые Правосудия. Они шатаются по провинциям и призывают духи усопших так, словно это какая-то игра. Им даже не хватает мастерства сделать это правильно. Чаще всего они получают лишь какую-то бессмыслицу.

На этих словах я слегка напряглась. Я подумала о том, с какой неохотой Вонвальт прибегал к некромантии; каким затравленным и изможденным он выглядел на протяжении нескольких дней после сеансов; скольких сил и страха ему стоило каждое применение этой силы. Сказать, что он применял ее бездумно, означало отойти от истины настолько далеко, насколько возможно. Что же касалось умения – действительно, в словах Грейвса не было почти никакого смысла. Но неужели служители и служительницы Церкви справились бы с призывом лучше?

– Это жуткое зрелище, – тихо сказала я.

Обенпатре повернулся ко мне, словно уже забыл, что я здесь.

– Не сомневаюсь. Допрашивать мертвых, как свидетелей на суде, – стоит ли удивляться, что они сопротивляются этому? Что духи загробного мира пробираются в трещины между мирами и заявляют о своем недовольстве? Скажи мне, прошел ли тот сеанс так, как должен был?

Я покачала головой.

– Нет. Готов поспорить, что в него вмешалась какая-нибудь темная сущность?

Я содрогнулась. Откуда он мог это знать?

– Да, – сказал обенпатре, глядя на меня. – Можешь не отвечать. Я вижу, как ты боишься вспоминать об этом. Но некромантия не должна быть такой. Она не должна вызывать ни страха, ни отвращения. Примененная грамотно, эта сила чудесна. Когда-то наши неманские старейшины наслаждались ею и той мудростью, которую получали. Правосудия же ведут себя как расхитители могил; они силой врываются в священные измерения и крадут все сведения, какие только могут.

Обенпатре умолк, поглощенный собственным гневом и сожалением о прошлом. Наконец он сказал:

– Правильно ли я понимаю, что ты не одобряешь того, как твой бывший господин злоупотреблял своей силой?

Я энергично закивала.

– Хм, – сказал он. – И правильно. Что ж, не бойся, дитя мое; в мире еще есть праведные люди, могущественные люди, которые, как я надеюсь, скоро вернут эти силы Церкви.

– Вы говорите о патре Клавере? – спросила я.

Обенпатре кивнул.

– Верно. Он – настоящий святой. Патре Клавер неоднократно чтил нас своим присутствием. И он желает восстановить Церковь Немы.

Я сильно встревожилась, но сумела это скрыть. Если монастырь уже занял сторону Клавера, то дело леди Бауэр, и без того запутанное, обещало стать еще более сложным.

– Что ж, – сказал обенпатре, и по его тону стало ясно, что наш разговор близится к концу. – Мы сделаем все, что сможем, чтобы смыть с тебя этот грех. – Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что обенпатре снова говорит о сеансе. – Он липнет к тебе даже сейчас, окутывает черным плащом. Я это чувствую.

Я содрогнулась.

– Помогите мне, – сказала я, и мне даже не пришлось притворяться. Я действительно не хотела, чтобы соприкосновение с загробным миром оставило на мне какую-нибудь порчу.

– Помогу, дитя, помогу. Меня зовут обенпатре Фишер. Тебе следует обращаться ко мне «ваше превосходительство». – Он встал и с мрачным видом прошел мимо меня к двери. Распахнув ее, он что-то крикнул в каменную бездну коридора. Я услышала приглушенный ответ, а затем поспешные шаги. Фишер вернулся в комнату, и за ним вошла юная девушка, одетая в белый рабочий халат и платок.

– Эмилия, это Хелена, – сказал он, представляя нас. Эмилия мельком посмотрела на меня, а затем снова уперла взгляд в пол.

– Здравствуй, – сказала она с хаунерским акцентом, быстро присев в книксене.

– Здравствуй, – ответила я.

– Эмилия покажет тебе монастырь и расскажет о наших порядках. Она сама не так давно прошла Испытания. – Какое-то время Фишер смотрел на меня, причем так долго, что мне стало неловко. Наконец он кивнул. – Что ж, хорошо. Да пребудет с тобой Нема, – сказал обенпатре и отпустил меня.

Эмилия проводила меня в мою комнату. Та представляла собой простую келью, тесную и каменную. Днем ее освещало единственное маленькое окно, а из мебели в ней были лишь койка и стол. На столе лежал свод Учения Немы. Книга была переплетена кожей и иллюстрирована цветными миниатюрами, и мне пришлось напомнить себе, что, несмотря на аскетичную обстановку, денег у этого монастыря было в достатке.

– Сейчас тебе уже поздно что-то делать или куда-либо идти, – сказала Эмилия. Она, похоже, была не из приветливых. – Так что лучше оставайся сейчас здесь и начни с завтрашнего утра.

– Каков распорядок? – спросила я.

Эмилия вздохнула.

– Я знаю, что меня тебе навязали, – огрызнулась я, поддавшись волнению. – Не нужно напоминать мне об этом подобными кривляниями.

Девушка уставилась на меня, выпучив глаза. Я тут же сообразила, что ее неприветливость была отчасти рождена страхом передо мной. Я часто забывала, какое внушительное впечатление сама производила на других. Невозможно провести два года, всюду следуя за Правосудием, и не перенять часть его повадок. Пусть кому-нибудь вроде обенпатре Фишера я и казалась мелкой сошкой, но в глазах моих сверстников и людей помладше я была столь же могущественной, как и Вонвальт в моих.

– Омовения начнутся на рассвете, – сказала Эмилия, сменив тон на чуть более дружелюбный. – Я за тобой приду.

– А потом?

– Молитвы, затем работаем до обеда.

– И что я буду делать?

Эмилия пожала плечами.

– Я не знаю. Скорее всего, тебе дадут черную работу.

Я немного помедлила.

– Ты тоже просила здесь убежища? – спросила я.

Она на миг смутилась, затем с вызовом сказала:

– Не важно, как я здесь оказалась. Важно, что я здесь.

– Хорошо, – сказала я. – Я бы все равно не стала думать о тебе хуже.

– Мне все равно, что ты думаешь.

Несколько секунд мы стояли в неловком молчании, пока наконец не стало ясно, что наш разговор окончен.

– Что ж, еще раз спасибо за то, что любезно помогла мне, – сказала я. – Я понимаю, что отняла у тебя время, и ценю твою помощь.

Она смягчилась, приняв мою смиренную благодарность, но ненамного.

– Тогда спокойной ночи, – сказала она.

– Спокойной ночи, – ответила я, и Эмилия ушла.

Я легла на койку и уставилась в потолок.

– Немино вымя, во что же я ввязалась? – спросила я у пустой комнаты.

Жизнь в монастыре неукоснительно следовала расписанию, и мне понадобилось всего лишь несколько дней, чтобы к нему привыкнуть. Мы вставали с рассветом, совершали kupaiyanne, то есть ритуальное омовение, слушали двухчасовую проповедь в храме, трудились. Мне, согласно моему положению, действительно дали самую черную работу: я чистила горшки и стойла, ухаживала за больным скотом и мыла полы. Затем мы обедали, снова работали, ужинали; потом наступало время молитв, и мы ложились спать. От «молитв», как выяснилось, было одно название – хотя считалось, что обитатели монастыря должны проводить это время в храмах или маленьких часовнях комплекса, на деле у нас было около часа свободного времени. Только в этот час мужчины и женщины монастыря могли встретиться друг с другом, так что большая часть прелюбодеяний совершалась именно тогда.

После того как мои первичные страхи рассеялись – что произошло довольно быстро благодаря монотонному повседневному распорядку, – я с большей уверенностью вошла в свою роль. Монахи и монахини много раз расспрашивали меня о моей жизни с Вонвальтом – в основном во время kupaiyanne или приемов пищи и вечерних молитв. Мне было больно лгать о том, как он якобы плохо со мной обращался, однако преувеличивать оказалось нетрудно. Все-таки я действительно устала проводить с ним все свое время и я действительно хотела покинуть его. Всякая ложь звучит убедительнее, если прорастает из зерна правды, так что я с легкостью уверила всех в том, как тяжела была моя жизнь. А уродливый шрам на моем обритом виске часто говорил громче всяких слов.

Я все время ощущала, что мне нужно как можно скорее выполнить мою миссию, и поэтому становилась беспокойной и легко выходила из себя. Еще я все время разрывалась между тем, чтобы побольше втереться в доверие и отвести от себя все подозрения, и необходимостью начать расследование заговора. От постоянного напряжения и переживаний я мало ела и плохо спала.

Брат Уолтер – старый монах, стерегший ворота той ночью, когда я пришла сюда, – беспрестанно следил за мной. Из всех обитателей монастыря он был самым недружелюбным. Он вечно ругал меня за якобы плохо выполненную работу или заставлял переделывать простейшие задания просто потому, что ему хотелось повредничать. Когда он не сверлил меня ястребиным взглядом через всю столовую, он прятался в дверях и нишах – якобы чтобы следить, как я работаю, – и плотоядно пялился на меня. Со времен Мулдау мне не приходилось сносить столько нежеланного внимания. Однако, как бы мне ни хотелось списать поведение Уолтера на омерзительную старческую похоть, я все же подозревала, что дело не только в этом – ведь он узнал меня в ту первую ночь. Было трудно избавиться от чувства, что за мной постоянно следят; впрочем, по отношению к брату Уолтеру интуиция меня точно не подводила, и я решила изо всех сил избегать его.

Вскоре я осознала, что больше не могу терять время на проработку моей легенды, поскольку соблазн просто остаться и продолжить жить размеренной уединенной монастырской жизнью стал почти непреодолим. Так что всего через неделю после того, как я попала в монастырь, и за несколько дней до середины Эббы, во время утренней работы я решила, что начну потихоньку задавать Эмилии нужные вопросы. Мы с ней сблизились, но я чувствовала, что она все еще подозрительно ко мне относится. В отличие от большинства монахов и монахинь, с которыми я разговаривала, она не верила, что я пришла в монастырь без тайного умысла.

– На Эббу устраивают что-нибудь особенное? – спросила я. Мы были в саду в одном из клуатров и вырывали сорняки из клумбы.

– В храме ночью будут проводить службу, но идти на нее необязательно, – ответила Эмилия, вырывая огромный клок сорной травы и швыряя его в плетеную корзинку, стоявшую за нами.

– Я, наверное, пойду, – сказала я.

– Как хочешь.

Я притворилась, что с интересом ковыряюсь в сорняках.

– Что ты думаешь о брате Уолтере? – спросила я. Он был совершенно невыносим, а я пыталась свести наш разговор к чему-то похожему на сестринское зубоскальство.

Эмилия мимоходом безучастно посмотрела на меня.

– Ты о чем?

– О том, что… ну ты же меня понимаешь. – Я замолчала, сбитая с толку. Она наверняка понимала, что я имела в виду. Она не могла этого не понимать. Она же не была автоматоном. Не заметить его выходки было невозможно, и, хотя большинство мужчин смотрели на это сквозь пальцы, среди женщин у брата Уолтера наверняка сложилась определенная репутация.

– Нет, Хелена, я не понимаю, о чем ты.

– Я боюсь, что он меня недолюбливает. Он постоянно ругает меня, когда я работаю.

– Может быть, ты недостаточно хорошо работаешь?

Я удивилась тому, как сильно меня это задело. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не огрызнуться в ответ.

– А какие у него обязанности? – спросила я. – Он близок с обенпатре Фишером? – едва сказав это, я сообразила, что задавать подобные вопросы опасно. Такими вещами не интересовались просто так, особенно те, кто только пришел в монастырь и якобы желал остаться здесь на всю жизнь.

Эмилия снова посмотрела на меня с совершенно загадочным выражением на лице.

– Брат Уолтер – один из самых старших обитателей монастыря; конечно же, он близок с обенпатре Фишером. Я удивлена, что ты до сих пор не поняла, какие у него обязанности.

За этим снова последовала неловкая пауза, часто возникавшая в наших с ней разговорах. Однако на этот раз я решила докопаться до корня проблемы.

– Эмилия, я тебя чем-то обидела?

Ей это не понравилось. Я сразу же увидела, что от моего вопроса Эмилии стало стыдно. Ее щеки запылали.

– Ты ничем меня не обидела. Я не держу на тебя зла, – напряженно ответила она.

– Эмилия, да прекрати же ты на минуту рвать эти треклятые сорняки и посмотри на меня, – ласково, но с твердостью в голосе сказала я, как мать, пытающаяся выведать что-то у надувшегося ребенка.

Эмилия посмотрела на меня.

– Я хочу, чтобы мы стали друзьями, – сказала я.

– Тебе не нужна такая подруга, – ответила она. Она говорила тихо.

Я наклонилась поближе.

– Нужна, – сказала я. – Очень нужна. Я хочу понять, почему ты так сторонишься меня. Ведь нем… наша вера этого не требует, – сказала я, спохватившись. – Нам разрешается заводить друзей. Я видела, как другие занимаются и кое-чем посерьезнее, – прибавила я, пошевелив бровями. Я надеялась, что Эмилия улыбнется, но, к моему ужасу, она разрыдалась.

– Забодай тебя Нема, – сказала я, оглядываясь, чтобы убедиться, что рядом никого нет. К счастью, мы были одни; утро выдалось солнечным, хотя и немного прохладным, и до нас доносился лишь далекий шум Долины. – Теперь-то что?

Она ничего не сказала, а стала лишь яростно утирать глаза. Я потянулась к ней, чтобы положить руку ей на плечо, но она внезапно резко отпрянула.

– Прости! – сказала я, отдергивая руку. Мне оставалось лишь дать ей выплакаться. Я словно смотрела на то, как постепенно выгорает небольшой огонек. Уйти она не могла. Работа была обязательной, и, если бы кто-нибудь увидел, как хоть одна из нас покидает сад, нас бы наказали.

Вскоре она успокоилась. А затем, к моему изумлению, продолжила пропалывать сорняки, словно ничего и не произошло.

– Да ты шутишь, – сказала я, пораженно глядя на нее. – Ты правда не расскажешь мне, почему ты сейчас плакала?

– Будет лучше, если ты не узнаешь, – бесцветным голосом сказала она.

– Эмилия, – негромко сказала я. – Что происходит? Что с тобой случилось? Неужели кто-то…

– Пламя Савара, да замолчишь ты уже?! – рявкнула она.

Настал мой черед отпрянуть. Какое-то время я смотрела на нее, но она столь решительно игнорировала меня, что у меня не осталось выбора, и я вернулась к моему клочку земли. Мы закончили работу молча, и, когда колокольный звон позвал нас на обед, она вскочила на ноги и убежала в сторону столовой, прежде чем я успела спросить у нее что-либо еще.