Опять и снова

В марте у нас должно было уйти на дембель сорок человек, которые честно отвоевали свое. В основном это были самарские головорезы, которых нам прислали в декабре. Сроки у всех были от пятнадцати и выше. Это были достойные бойцы, которые и составляли костяк взвода. «Вьюга», «Тоска» и еще четырнадцать человек самарских. Помимо них уходило еще двадцать пять человек, и мы очень сильно проседали по людям. Пополнения брать было неоткуда, и командир принял решение, в обход руководства, вернуть меня и моих сорок бойцов на передок.

– «Констебль», я вас возвращаю на позиции, – вышел на меня командир. – Бери своих бойцов и езжайте назад в Бахмут. Никуда не лезь. Личный состав нужно сохранить. Вы на случай, если противник пойдет на прорыв.

– Принято.

Я был рад, что нас возвращают обратно в связи с окончанием контракта у большого числа бойцов. Я подозревал, что командир сделал это в обход командира отряда, чтобы закрыть нами образовавшуюся дыру в личном составе, но спрашивать ничего не стал. Главное, что мы остаемся в знакомой мясорубке, а не лезем в незнакомую.

Собрав вещи, мы погрузились на мотолыгу и выдвинулись на передок. По дороге я заехал к своему другу «Сезаму», чтобы узнать новости и перекинуться парой слов. Он так и продолжал нести свою важную службу в своем царстве продовольствия и боеприпасов.

– Какие люди! Тебя что обратно?

– Угу. Говорят, Бахмут без меня никак не взять. А у тебя тут что нового?

– Да все, как обычно. «Малолетка» тут чуть нас не подвел под дружеский огонь, прикинь?

Я приготовился слушать, потому что рассказы «Сезама» не бывали короткими и неинтересными.

– Посадил его за руль, и погнали мы в Зайцево бойцов забирать. Наших забрали и РВшников. Всех с одного места. Все в кузове – и «двухсотые» и «трехсотые» – и погнали назад. Пару человек в салоне, а остальные в кузове. А там не видно ничего. Воронки эти. И тут нам навстречу машина, и мы чуть в нее не встряли. А он, знаешь, что делает?

– Ну?

– Вылазит и на своем донецком языке говорит им:

«Ну шо вы, хлопцы? Не видите чи шо?»

«Сезам» округляет свои восточные глаза, пытаясь произвести на меня впечатление.

– Прикинь? А этот в машине, смотрю, уже автомат передернули. Быстро вылажу и начинаю орать им:

«Мы из “Тройки”! “Тройка” мы!»

– Повезло.

– Я к этом балбесу поворачиваюсь и меня, конечно, понесло: «Ты че, – говорю, – дебил? Какое “шо”? Какие “хлопцы”?». А он глазами хлопает. «А шо?», – говорит. Дебил, блядь. Такая вот история.

– Значит, был в миллиметре от смерти ты? Чудом спасся?

Мы попили кофе с печеньем, я попрощался со своим старым приятелем и выдвинулся дальше.

По приезде на базу я доложил «Горбунку» о прибытии, и они с Ромкой отправили меня к «Горохову», во второй эшелон обороны, прикрывать оголенные фланги. Я со своими бойцами занял позиции в «частнике» в сорока метрах от украинских позиций на стыке с нашим четвертым взводом седьмого отряда. За две недели, которые меня не было, наши взяли улицу Мариупольскую и методично продвигались дальше к центру города.

«Горохов» был худощавым и жилистым мужчиной тридцати пяти лет. Он был не очень заметен, но всегда выполнял поставленные перед ним задачи. Особо не светясь, он просто хорошо делал свою работу. Я сменил его группу, и мы пошли с ним осматривать заминированные позиции и растяжки, которые они поставили. Передок был близко, поэтому нужно было сохранять бдительность. Несмотря на приказ командира никуда особо не лезть, случиться могло всякое.

– А что это за руины? – спросил я «Горохова».

– Так сюда «Змеем Горынычем» попали. Хотели правее, но что-то пошло не так. Мы тут корячились, всю ночь таскали им эту взрывчатку, а они промазали.

– А это что за дворец бракосочетания? – спросил я, заметив грандиозный почти целый дом.

– Да хрен его знает. Можешь сходить посмотреть. Там внутри фотки с их президентом.

– С нынешним? – удивился я. – Богач жил какой-то?

– Нет. С другим каким-то. Я не разбираюсь. Пацаны сказали, что президент на фото. Ну давай, Констебль! Я дальше выдвигаюсь, – попрощался он и пожал мне руку.

Все передислокации происходили ночью, поэтому ориентировался я пока только по планшету. Нужно было дождаться утра и оглядеться на местности. Дом оказался частным нелепо разукрашенным владением. Принадлежал он какому-то олимпийскому чемпиону 2004-го года, который лично дружил, судя по фотографиям, с Ющенко. Мраморная отделка, лепнина и позолоченная роспись встречались в этом доме на каждом шагу. Цыганский стиль украинского дизайна «дорогхо-богхато» бросался в глаза своей вульгарностью. Гномики, фонтанчики и олени из гипса, декоративные растения и хай-тек отделка внутри должны были удивлять местных жителей своим великолепием, сразу показывая им, кто хозяин жизни в Бахмуте. На территории стояли огромные ели, каждый сантиметр которых был сильно посечен осколками.

Мы расположились в подвале, где находился спортзал, заложив окна и устроив из них бойницы. Дополнительно поставив несколько мин и растяжек, я расставил бойцов на фишки и сел слушать эфир. Недалеко работали наши группы, уже привычно используя тактику «вбивания клиньев» в оборону украинцев, которая заставляла их теряться. Ребята давили на них непрерывным перекрестным огнем и выдавливали, как пасту из тюбика, с занимаемых позиций. Украинцы сопротивлялись, но не долго проявляли особую стойкость. Ребята дали мне послушать анекдотическую запись перехвата переговоров украинских бойцов с их командованием во время нашего штурма. ВСУшники из территориальной обороны просили разрешить им отступление к «Олимпу» – их точке ротации – в связи с окружением пятьюдесятью вагнеровцами. На самом деле дом, в котором они сидели, перекрестно атаковали две пятерки. В результате они отошли, и наши заняли улицу, которую штурмовали.

Мое подразделение в основном занималось обороной и подносом боеприпасов. Я отправил одну группу к огромному мрачному зданию Артемовской швейной фабрики в помощь группе эвакуации и решил отдохнуть. Не успел я прилечь, как на улице раздалась короткая очередь, и все стихло.

– Я убил «немца», – вышел на меня фишкарь. – Заблудился, наверное. Выбежал из их дома и побежал в нашу сторону.

– Досмотрите его. И ксивы с телефоном принеси, – попросил я.

На передке по-прежнему была каша из ваших и наших. Мы штурмовали их рано утром и днем. Они пытались контратаковать нас ночами. Иногда наши группы и группы противника начинали штурм одновременно и сталкивались в жестоких перестрелках. Гранатомет по-прежнему оставался самым важным и грозным оружием, наряду с пулеметом. Бойцы уже перестроились и привыкли к городским боям, позабыв о боях в окопах. Жизнь шла своим чередом, и люди адаптировались к тому, что было актуально на данном этапе.

Мы долго не могли взять один дом царской постройки, который не удавалось сложить ни из минометов, ни танком, ни артиллерией. Дом был монолитом из красного дореволюционного кирпича и выглядел как Брестская крепость. Украинцы ловко простреливали из окон дорогу и перекресток и не давали нам продвинуться. «Горбунок» затащил крупнокалиберный пулемет на пятый этаж здания в километре от этого дома и стал подавлять огнем окна, не позволяя высунуться оттуда укропам. Пользуясь этим, бойцы штурмовой группы смогли закинуть в окна пару выстрелов термобара и взяли дом. Штурм каждой постройки приходилось продумывать, используя смекалку, фантазию и интуицию и вырабатывая, и сочиняя на ходу новые приемы. Свобода в достижении поставленных целей была коньком «Вагнера». Нашему командиру было безразлично, как мы выполним поставленную задачу.

– «Констебль», «Джунсон» «двести», – вышли на меня ребята из группы, в которой он был.

– Как погиб?

– Геройски. Ранили парня, он его полез вытаскивать и попал под огонь пулемета.

– Жаль старого, – сказал я.

И подумал: «Вина искуплена. Царствие небесное тебе, Джунсон. Человек без имени, сидевший по сто пятой статье УК РФ».

Целый день мы не могли добраться до его тела. Он лежал на простреливаемом участке дороги, и вытаскивать его сейчас означало рисковать жизнью бойцов. Из окна моей позиции было видно его тело, лежащее на дороге лицом вниз. Я смотрел на него и размышлял о его судьбе: о том, как он прожил и на что потратил свою жизнь, чтобы умереть в пятьдесят семь лет на улице Бахмута. Единственная утешительная, хоть и циничная, мысль, которая ко мне пришла, была мысль о его дочери, которая росла с осознанием, что ее отец постоянно сидит. Теперь ей выплатят пять миллионов, причитающихся за его смерть. Наверное, в его случае это было самое лучшее, что он мог для нее сделать, как бы цинично бы это ни звучало.

Ранним утром, когда еще не совсем рассвело, один из бойцов подполз к нему и застегнул карабин на бронике. Через полчаса мы подтянули его к забору и забрали на «Аид» к другим душам, которые ждали эвакуации домой и на общее кладбище ЧВК «Вагнер».