Дела военные

На следующий день группы пошли штурмовать дальше.

Я сидел и смотрел, как они штурмуют, и корректировал их по рации. Володя руководил всеми операциями, а я был командиром на передке. Один из неопытных бойцов подкрался под самое окно дома и замешкался с усиками гранаты и не смог сразу забросить ее в окно. Пока он возился, из окна высунулся ствол и сверху выпустил очередь. Одна пуля попала в него, и он упал. Командир его группы, молодой бурят с позывным «Брейлик», попытался помочь и прикрыть, чтобы он мог выскочить, и был убит.

– Блядь! – вырвалось у меня. – Да как же так?

– Убили, – констатировал факт смерти «Пегас».

«Брейлика» было очень жаль. Он был классным парнем и был богом гранатомета. Научившись стрелять из него у «Горбунка», он стал использовать его с огромным мастерством и удовольствием. Он мог выскочить на «открытку» и навскидку закинуть термобар в окно со значительного расстояния. Откуда у него брались силы было неясно. Роста в нем было максимум сто шестьдесят сантиметров и никакой особой мускулатуры. Даже став командиром группы, он не перестал самостоятельно выполнять роль гранатометчика. Он, как и все буряты, воевал отлично.

Я грустил и злился одновременно на то, как глупо погиб хороший человек и боец. Он рисковал своей жизнью сотни раз, всякий раз выходя из боя живым и невредимым. И вдруг, как будто исчерпав лимит своего везения, вот так просто упал мертвым. В этом была величайшая несправедливость войны. Всякий раз, когда на моих глазах происходила такая смерть, во мне нарушалось доверие к миру и становилось понятно, что здесь нет никаких любимчиков судьбы. Нет никакой справедливости и исключений не будет. Ты можешь погибнуть в любой момент, не взирая на везение и все свои заслуги. Все происходило как в сериале «Игра престолов», где любой герой мог умереть без объяснения причин.

В этот момент пришел Леха «Магазин». Он по-прежнему руководил группами подноса всего необходимого. В его задачи входило прокладывать новые логистические пути к отодвигающимся позициям на передке.

– Здорово, «Констебль»! Как думаешь, где лучше проложить дорогу? – с улыбкой обратился он ко мне.

– Я не знаю! – сорвался я на него. – Я всего второй день тут, и за это время постоянно что-то происходит. Погиб Артем, погиб «Брейлик». Я не знаю, где тебе лучше прокладывать дороги! – сливал я на него свое напряжение.

Я понимал, что Леха мой друг. Что я сейчас не прав.

Но ничего не мог с собой поделать. Крик стал какой-то естественной и, казалось, единственной возможностью коммуникации. Чувств было так много, и они так часто менялись от отчаяния до безразличия и от злости до апатии, что их некуда было девать. Леха разозлился, но не стал ругаться со мной и просто ушел.

«Ну и хрен с тобой, “Магазин”!» – подумал я, понимая, что просто не потянул напряжение после госпиталя.

– Извиниться бы нужно… – подал слабый голос мой психолог.

– Не могу! Может, после.

В это время группу, которой командовал «Шот», зажали в одном из домов, занятых ими, и он начал паниковать, как это часто бывает с необстрелянными бойцами.

– Нас зажали! По нам лупят со всех сторон!

– «Сексшоп» – «Констеблю»?

– «Констебль», он «Шот», – вышел на меня «Горбунок».

– Пока он моросит, он «Сексшоп», – ответил я, пытаясь разрядить атмосферу. – «Сексшоп», доложи обстановку? Кратко и без истерики. Кто палит? Где?

«Шот» успокоился и обозначил дом, в который они заскочили, обнаружив слева от него мощный украинский укреп, из которого их и поливали из пулемета и автоматов. Я вышел на «Горбунка», и он навел туда наши АГС, чтобы поддержать эту группу. Минометы в такой ситуации из-за сильной погрешности мы использовать не могли, чтобы не зацепить своих. Ребята «Горбунка» подавили укреп, и группа «Шота» продолжила движение.

Пробившись практически вплотную к «Общежитию», мы стали поливать его из всего, что было в арсенале. Наши бойцы по обыкновению расстреливали его из гранатометов, по нему отрабатывал танк, который складывал верхние этажи, выкуривая оттуда снайперов и пулеметчиков. Володя скоординировался с «Пятеркой», и благодаря совместным усилиям они заскочили на позицию с тыла и выбили оттуда оставшихся украинцев.

На мою позицию вышел «Пруток», который ходил в подвал по своим делам. Это был бывалый боец, который воевал во взводе с самых первых дней и уже имел три ранения. Позапрошлой ночью я слушал его переговоры с «Горбунком». Тогда он со своей группой попал в крутую переделку, и я уже думал, что больше не увижу его. Но, как иногда это бывает на войне, мои предчувствия не сбылись. «Пруток» стоял передо мной живой и невредимый.

– Привет, «Пруток»! Как ты?

– Привет. Да вроде хорошо все. Бой только тяжелый был.

Я же после ранения в голову.

Он потрогал рукой висок.

– Когда брали тогда угол этот, где норы были у украинцев на западе, мне там в голову осколок прилетел.

– Да, я помню, Мы же с тобой виделись.

– Точно. Тогда мне повезло. Каска остановила осколок. Врач в госпитале, который голову резал, сказал: «Если бы не шлем, был бы “двести”». А так я даже сам вышел оттуда, на своих ногах.

– Слышал ночью, как воевали. Наверное, думал, что все, не выберешься?

– Да особо некогда думать было.

– Согласен. Мы с «Каркасом» в такой же жопе были.

Он слушал меня и спокойно покачивал в знак согласия головой.

– А у вас что там случилось? – заинтересовался я их ночным штурмом, в котором им удалось не просто выжить, но и обыграть украинцев.

– Да я после ранения был три дня в группе поддержки.

А после меня в группу на передок перевели, – обстоятельно и спокойно стал рассказывать он. – Командир группы неопытный был. Они там штурмовать пошли и погибли.

Он развел руками.

– Рацию вынесли и отдали мне. Вот я и стал командиром. Ну вот такие моменты.

– Да, я тоже командиром быть не собирался, – вспомнил я, как с подачи «Птицы» стал «комодом». – А с губой что?

– Пуля рикошетом. Там такое место неудобное. Нужно было проскочить перед калиткой и вот зацепило.

Он пошевелил губой и сморщился от боли.

– Но штурм этот надо было завершить. По ту сторону дома у нас тоже были остатки другой группы, которая, получается, начинала штурм этот. А мы уже шли на подмогу. Но это меня ранило еще до того, как я стал командиром.

– Я уже запутался, – потерялся я. – А ночью-то, что у вас вышло?

Задумавшись на секунду, он стал рассказывать:

– Мы шли штурмом на запад с моей группой. На конце квартала, как правило, занимаем дом и базируемся, чтобы ночь пересидеть и дальше. Слева, получается, по кварталу не было никого. Моя пятерка крайняя.

Я видел по мимике, что в его памяти прокручивается целое кино с участием его группы.

– Налево, получается, противник. Но мы не знали, на каком они расстоянии и где они. Мы забазировались. «Горбунок» мне дает команду занять круговую оборону и держать ее до утра.

У меня, получается, спереди, через дорогу, в квартале противник. И слева от меня противник.

– Как и мы тогда в полукольце. Надо же какое совпадение.

– Ночью на усиление присылают еще одну группу молодых. И мне командир дает указание: «Так как они молодые, провести эту группу на два дома влево в сторону противника. Показать, как забазироваться, и держать круговую оборону.

И все остальное».

«Пруток» остановился и, удивляясь самому себе, продолжил:

– И я в тот момент… Не знаю, я не дал приказ бойцам, чтоб вели. Я принял решение, с согласия «Горбунка», что отведу их лично.

– Самому делать надежнее. Я тебя понимаю.

– В общем, ночью я беру эту группу и начинаю вести их через зады – через огород. Возле нас стоял двухэтажный дом.

Я изначально командованию говорил, что, по-моему, там противник. Потому что он стоял спина к спине. Я слышал там шорохи вроде какие-то и разговоры. И когда я повел, получается, мимо этого дома, мы попали под жесткий обстрел. Все из-за сетки этой, рабицы, которая огораживала огород. Я, увидев издалека, где она была чуть приспущена и, соответственно, наступив на нее, переходил. Я шел первым, хотя было такое указание, что командиры идут последними. А за мной командир этой группы. Темно было, и я решил сам первым идти. И вот только перелезли через сетку и, видимо, они заметили и из пулемета с двадцати метров по нам стали стрелять.

«Пруток» посмотрел на меня, как бы не понимая, как это тут так все получается на этой войне и продолжил:

– То есть два человека у нас сразу было «двести». Вот представь, мы проходим мимо дома… По ровной дороге прямой.

По «открытке». И по нам начинается огонь со всех сторон.

С пулемета, с автоматов. Кое-как мы успеваем… Я всем кричу команду: «В дом все!». Так забегаем в следующий дом, в котором я и должен был их закрепить. То есть группа эта молодая.

И у нас с собой не было ни гранатомета, ни пулемета. В основном, легкое оружие.

– А гранаты?

– Были. И вот мы, получается, полночи перекидывались с ними гранатами. А та группа остается у меня без связи – радиостанция-то со мной.

– Я, кстати, к вам вчера приходил, когда ты отдыхал.

– И вот мы всю ночь вели с ними перестрелку. Всю ночь мы держали, получается, с трех сторон оборону. Получается, сбоку дом был с противником, следующий был дом с противником, и через дорогу был тоже противник у нас. То есть в окружении были практически.

– Прижали вас, в общем.

– Потом командир мне дал приказ, чтобы я вылез с другой стороны и задами прошел к своей команде. Чтобы мы с двух сторон их задавили. Вот я до утра пытался, делал вылазки, но были они все неудачными.

– Храбрый ты мужик, «Пруток».

– Я через командира попросил сзади стоящую группу, чтобы кто на рации подошел и сказали моим. И вот мы с двух сторон по рассвету с согласования командира начали атаку еще раз плотную. То есть моя группа вышла в огород, и прям с «открытки» на свой страх и риск с гранатомета сделали пять выстрелов, чтоб хотя бы пулеметчиков подавить. Мы в это время с соседнего дома, получается, пошли в атаку.

Он посмотрел перед собой.

– Изначально были переживания и мысли тяжелые. Во – первых, я на свой страх и риск встал впереди, получается.

То есть пошел первым. Так как всегда по тактике, когда группа попадала под обстрел и, допустим, уничтожали кого-то, то первым уничтожали командира. И, чтобы рация не попала в руки противника, дали указание, чтобы командиры шли в конце. В итоге, знаешь, я был тогда командиром группы над молодыми – ну в голове это как-то все сработало на автомате. То есть при начавшейся стрельбе сразу и команды резко отдавал, и затягивал кого-то за шиворот во второй дом.

И дальше команда, чтоб затащить «трехсотого», который был у нас. Волнения было очень много, и было понимание. Во-первых, было переживание, чтобы не начали они штурм на ту группу, потому что та группа моя без командира и без радиостанции осталась. Вот, это одно. Второе: я понимал, что у нас боеприпасов, по-хорошему, было, что несли мы с собой – могло не хватить на хорошую атаку. И помощи от тех тоже я думал, что не будет. В общем, в голове у меня уже были мысли, что мы, возможно, не сможем даже продержаться до прихода подмоги, потому что я тогда был впереди всех и вокруг меня никого наших не было. Все были далеко, и через «открытку» их просто бы не пустили. Атаковать вчетвером дом, который знает, что мы здесь, против пулемета – без вариантов. Вылазить куда-то влево тоже. В общем, со всех трех сторон тоже были укропы. Не было возможности. И идти к ним в открытую, в лоб на пулемет… Сам понимаешь. Без тяжелого, без гранатомета, без пулемета, без таких вот оружий с собой. В принципе, были переживания очень большие уже.

«Пруток», заново переживая этот ночной бой, стал говорить эмоционально и сбивчиво:

– Когда «Горбунок» давал мне приказ ночью как-то эвакуироваться от этих ребят, которые здесь, как-то закрепить их, брать «трехсотого» и через «открытку» почти двести метров как-то зайти к своим, к группе. Соответственно, взять их и вместе начать корректировку и атаковать. И когда я начал вылазку, я понял, что и с третьей стороны по нам тоже стреляют. И, причем, немалое количество укропов. То есть без вариантов. Ну и я понимал, что, скорей всего, это будет крайний бой. Были переживания. Ну и старался это не показывать, потому что, сам понимаешь, молодую группу, которую дали – они были все обескуражены, в панике. Они были в ужасе, скажу честно. Как и командир их, они не понимали, что делать и как. Мне приходилось ими руководить и даже заставлять их выходить на «открытку» и закидывать гранаты туда, чтобы они, не дай бог, не начали атаку по нам с трех сторон.

А я понимал, что они могут, зная и видя, сколько нас человек всего прошло группой. И понимая, что мы зажаты в кольцо. Нет-нет и заставлял их выходить и закидывать рывком, прикрывая с окон автоматными очередями, закидывать в сторону укропов. Приходилось постоянные делать попытки, вылазки, по которым получал огонь со всех сторон и возвращался опять к этой группе.

«Пруток» сделал паузу, вспоминая события.

– И вот командир принял правильное решение с утра уже. Вот дали подмогу, срисовали тактику…

Он выдохнул с облегчением.

– А до этого было страшно и, видя в глазах отчаяние у бойцов, когда четырьмя человеками против такого количества хохлов, против ихнего оружия, соответственно, укомплектованности и дронов… Нужно было поднимать дух и им и всему остальному. Когда дал «Горбунок» разрешение, он направил одного человека к моим с радиостанцией, и мы уже друг другу по радиостанции состыковались. Ребята тоже не побоялись – молодцы – выйти на «открытку» и начать стрельбу из гранатомета, чтобы чуть подразобрать этот дом со снайпером, с пулеметчиком, соответственно. А мы с этой стороны, по нашему договору, после четвертого выстрела… они отбегают, а мы с этой стороны просто начинаем атаку с открытой местности. Это было очень тяжело и страшно. Все там сначала отказывались. Потому что это безумие было на самом деле. Ну в итоге мы все сделали. Снайпера разбили. Все было в крови там. Мы заняли эту двухэтажку в этот день. Получил я, правда, благодарность от «Горбунка» как командира. Вот, это было так примерно.

– Да уж. Попадаем мы в замес тут, – попытался я разрядить обстановку.

Пока я слушал «Прутка», ко мне подошел такой же ветеран с позывным «Нейтрон» и терпеливо ждал, пока «Пруток» закончит свой рассказ. Только он ушел, он тут же обратился ко мне.

– Слушай, «Констебль», у нас пятнадцатого дембель.

Ничего не слышно?

– Нет. «Птица» за это отвечает. Думаю, на днях вам скажут.

Ребята, у которых вот-вот должен был закончиться контракт, становились нервными и переживали, что о них забудут.

– Ну, если услышишь, дай знать.

Не успел «Нейтрон» отойти от меня, как ко мне пришел еще один боец, который должен был уходить вместе с ним и еще парой десятков самарских, которые с достоинством отвоевали свое время.

– Братан, вот у тебя станция висит, как у командира группы?

Он посмотрел на свою рацию и кивнул.

– Ты слышишь все мои переговоры. Ты слышал, чтобы мне командир говорил что-то насчет тебя или других?

– Я все понял… – быстро сообразил он и хотел что-то добавить, но, увидев выражение моего лица, передумал и отошел.

Обычно, за пять дней до дембеля, в наш подвал приезжал «Птица» со списком убывающих, и их по рации подтягивали в штаб. Вместо них заводили свежих бойцов, а пацанов вывозили в Клиновое. В этом месте находилась перевалочная база, где боец превращался в гражданского. А вчерашний зек – в человека с чистой совестью. Там их осматривали и переодевали в гражданку. Выдавали кнопочный телефон, банковскую карту и отправляли на границу с Россией. Там ребята прощались и разъезжались по нашей необъятной Родине. Забирать с собой ничего не полагалось. «Бас» очень переживал из-за своей собаки «Девочки», которую он тут нашел и выкормил.

«Горбунок», когда это было возможно, оттягивал тех, кто зарекомендовал себя смелым и храбрым бойцом, на вторую линию, чтобы меньше подвергать их риску. На передке имели значение каждая секунда, каждый час и день. Ребята рисковали многие месяцы без перерыва, и было бы обидно потерять жизнь в последние недели. Раньше я со страхом размышлял о тех наших бойцах, кто после падения фашистской Германии был отправлен товарищем Сталиным на восток добивать Квантунскую армию. Я уверен, им было обидно, выжив в тяжелейших боях с немцами, ехать сражаться с Японией. Жаль, что об этом снято так мало фильмов.

На фото боец «Бас» и собака «Девочка»