Утро следующего дня

Как только рассвело, пришло пополнение с «Острова», который мы передали четвертому взводу. Командовал ими «Нейтрон», который из-за своих очков и аккуратной бородки был похож на профессора. С ним был его друг – «Шустрый», который ушел в «Вагнер» за два месяца до своего освобождения из зоны, и уже тут получил конторский жетон как свободный человек. Я собрал их в доме и сделал мини-собрание музыкального творческого коллектива.

– Вчера из-за нескольких распиздяев погиб мой боевой товарищ. Погиб, потому что он забыл, что тут война, а не курорт. Поэтому мы не сидим в подвале, который могут закидать гранатами. У нас два входа в дом, и поэтому у нас должно быть две фишки. А тот, кто будет ковырять пальцем в попе, будет наказан. Спим в доме, не снимая вооружения. У вас будет всего пару секунд, чтобы собраться после пробуждения и вступить в бой, и поэтому нам тут нельзя раздеваться.

Они молча слушали меня и кивали с серьезными лицами.

Объяснив им политику партии, я лег в доме и проспал три часа. Когда я проснулся, убитый мной пограничник лежал во дворе в одной форме. Все остальное с него было снято и по-братски разделено между участниками группы. Рядом с ним лежал еще один пограничник, которого они притащили из голубятни. Он был сильно посечен осколками от гранат, которые я вчера прокидывал туда и, видимо, вытек за ночь. Бойцы успели раздеть и его. Тот, в которого попал я, был убит в живот. Мне повезло, что я попал в него в кромешной темноте, стреляя на звук.

ТРОФЕИ 3-го ВЗВОДА 7ШО

В бою мы стреляли больше на подавление, чтобы испугать противника и подобраться к нему на расстояние броска гранаты. Прицельно стрелять получалось, только когда находишься в засаде. Когда всем все понятно, и вся местность поделена на сектора обстрела. Когда в твоем секторе появляется противник, ты прицельно бьешь по нему. В условиях боя приходится стрелять навскидку – целиться нет времени. И тут уже куда попадет. Обычно, когда мне удавалось стрелять прицельно, я стрелял в район паха. Моя задача была нанести врагу максимальный урон. Попадая в грудь, ты можешь убить или только травмировать противника. Пах – это стопроцентное поражение и выведение противника из строя.

– Держи, «Констебль».

«Мажор» протянул мне документы, телефон и реплику финки войск «СС», только с украинским трезубцем вместо свастики.

– Еще там есть что-то?

– Кровь. Две дорожки. Одна темная, а вторая алая.

– Венозная и артериальная. Тот, у которого алая кровь текла, возможно, тоже «двести».

Я подошел к голубятне и увидел мертвых птиц. Семь белых голубей лежали вокруг голубятни в разных позах. Кровь уже запеклась на их распотрошенных перьях. Я собрал их одного за другим и похоронил в воронке, которая была во дворе. Где-то рядом шли артиллерийские дуэли, раздавались взрывы и били минометы, но я не обращал на это большого внимание. Птиц, в отличие от врагов, было жалко, как и всех невинно погибших людей и животных на этой войне.

Храни дисциплину, и дисциплина сохранит тебя

Дом, в котором мы оборонялись с «Каркасом» всю ночь, был ухоженным и практически целым, за исключением пробитой крыши в одной из трех комнат. В доме совершенно не было женских вещей, и я предположил, что здесь жил одинокий самостоятельный мужчина преклонного возраста, судя по старым советским комнатам и отделке еще времен Советского Союза. По тщательно убранному огороду было видно, что хозяин готовился к зиме. В каждом метре этого участка отражались его личность и его характер. Это и была его Родина. В доме было много книг, которые были напечатаны в СССР. Серия книг «ЖЗЛ», десяток томов Герберта Уэллса в синем переплете и книги по уходу за голубями.

Я смотрел на то, как тут все чисто и просто устроено, и мне было грустно, как было грустно в Попасной, когда я ходил по квартирам в пятиэтажке, в которой мы жили. Здесь жил человек, и теперь от этой жизни не осталось ничего. Дом по улице Садовая 264 навсегда останется местом гибели трех наших бойцов, включая моего друга Артема, и двух украинских пограничников, приехавших сюда из Ивано-Франковска. Я попросил пацанов прикрыть их тела, и они накрыли их старыми советскими коврами, которые висели на стенах в каждом советском доме. Их документы с телефонами я передал с группой эвакуации в штаб.

Утром ко мне со своей позиции пришел в гости «Каркас», и мы сели разговаривать и пить кофе с сигаретами. Ничего так не сближает людей на войне, как совместно пережитый бой, в котором твоя жизнь зависит от того, кто рядом. Я рассказал ему что-то про себя, он мне рассказал, что он из закрытого города в Нижегородской области.

– Как он так погиб? – еще раз как бы самому себе задал вопрос «Каркас».

– Да очень просто: расслабились. Фишкари на расслабоне, остальные гасятся по подвалам. Заходи да закидывай их гранатами. Иллюзия тыловой позиции.

Мы помолчали, попивая кофе, почтив этим молчанием память Темы. Вроде бы ничего необычного, за исключением того, что мы были в Бахмуте и в трехстах метрах отсюда по-прежнему шли жесткие кинжальные бои. Командир прислал в штаб «Птицу», и мы с «Каркасом» выдвинулись в его сторону, чтобы отчитаться о ночном инциденте.

– С каждым погибшим из тех, кто приехал с тобой из Молькино, твои шансы тоже уменьшаются? – суеверно зашептал в голове вояка. – Остался ты да Леха.

– Тебе просто горько, что погиб твой хороший приятель, – сказал, сев в свое кресло, психолог. – Ты же знаешь, что процесс проживания утраты занимает какое-то время. Тебе нужно позлиться, чтобы продвинуться дальше к принятию.

– От судьбы не уйдешь.

– Ты просто не хочешь принять, что в мире есть неопределенность и нет никакого заранее известного плана.

Спор этот был давним и обычно ничем не заканчивался.

В этот раз он оборвался в голове так же внезапно, как и начался. Я стал считать тех, кто погиб, и тех, кто выжил на сегодняшний день, и, к своей радости, понял, что вторых больше в два раза. Но с каждым, кто уходил, рвалась невидимая ниточка, которая держала меня на связи с прошлой мирной жизнью.

Эти люди и наши совместные воспоминания не позволяли мне окончательно погрузиться в войну и стать тем, кем я не собирался становится.

– В городе все-таки воевать удобнее, – видимо, устав идти молча, сказал «Каркас».

– Согласен. Тут проще определять и сектора, и направление. И ориентиров миллион, – поддержал я беседу. – Вчера вот попали мы в полуокружение, и я точно передал, где мы.

А в полях поди найди ориентиры. Все елки одинаковые!

Я вспомнил случай с «Цылей» и улыбнулся и стал рассказывать его «Каркасу».

– Он как-то выходит на связь и говорит: «Там хохлы. Вот видите, там елка? Елка там! Вы что не видите елку?». Ему командир говорит по рации: «Это абрикос. Ты болван что ли? Ты только посмотри, сколько тут елок!».

– Так и спросил командира: «Ну вы чо не видите елку?», – заржал «Каркас». – Я представляю его лицо.

Когда мы подошли к переправе через реку Бахмутку, «Каркас» вспомнил, как они брали этот участок «частника».

– Вот в этом доме нас пулеметчик тогда зажал, головы не поднять.

Он показал на хорошо сохранившийся дом.

– Пришлось вон там, между стенками, протиснуться и в тыл ему зайти. И оттуда уже я его гранатами достал.

– Смотри-ка, он тут так и лежит, – сказал я и показал ему его старого друга, заглянув в окно дома.

– Почему, интересно, собаки первыми лицо начинают объедать? – философски спросил «Каркас», разглядывая мертвого.

– Черт его знает. Может, из-за того, что лицо открыто.

В штабе мы передали «Птице» видеозаписи об убитых пограничниках, дали пояснения о ситуации и ночном бое и сели отдыхать. Во второй раз за время пребывания тут я ловил на себе взгляды других бойцов, которые смотрели на меня как на приведение. В их глазах читалось удивление: «Ну надо же, выжили?». Мы сидели и пили кофе, когда я увидел, что ко мне идет уже попрощавшийся с нами «Птица».

– А трофейка где?

– Бойцы разобрали.

– Не хорошо это. Нужно все сдавать.

– Им «Контора» обещала, что все, что они добудут в бою, будет считаться законной военной добычей, – сказал я и посмотрел на него. – Мне приказ отменять?

«Птица» хотел что-то сказать, но сдержался. Я видел, что он недоволен, но он благоразумно не стал со мной качать за вещи пограничников.

В штабе я встретил Ромку. После того, как я уехал в госпиталь, «Абакан» вел учет личного состава и работал на моей должности. Мы обнялись. Я был рад, что он находится здесь, где у него будет больше шансов вернуться домой к сыну. Ромка сильно переживал смерть Артема, с которым он сблизился во время поездок на ротацию. Артема любили, и всем было грустно от того, что он погиб. Мы не обсуждали это открыто. Тут было не принято обсуждать свои переживания по поводу гибели товарищей. Всем и так было понятно, что смерть – это плохо, и она может случиться с каждым. Подтверждений этому было сотни.

«Горбунок» спросил, что от меня хотел «Птица», и, узнав подробности, улыбнулся.

– Пока тебя не было, сидим мы с «Басом» в пятиэтажке, и тут на нас «Птица» выходит по рации. Говорит: «Мне нужно представить несколько человек на медаль “За храбрость” второй степени. Пиши позывные». Я в голове сразу прикинул человек пять пацанов, кто отличился реально. Говорю: «Не вопрос». А он мне: «Есть небольшое дополнение. Медали дают только Ашникам и Вэшникам. Кашникам медали не положены».

– И что ты? – улыбаясь спросил я Володю, зная его принципиальность.

– Сказал, что нет у меня таких и выключил рацию.

Я поделился с «Горбунком» своими мыслями по поводу того, что увидел на позициях, и выразил свое мнение насчет подвалов и фишек. Володя вышел в эфир и приказал всем группам выставлять по два поста и быть постоянно на связи. Мы понимали, что пацаны устали и начали пренебрегать правилами безопасности. Жалеть их было нельзя. Жалость в этом случае была равносильна смертному приговору. Нам нужно было подтянуть дисциплину. Это нужно было сделать, чтобы пацаны не расслаблялись от ощущения легкости побед.

На западе у нас была задача зачистить город до улицы Тургенева, которая, плавно поворачивая, переходила в Мариупольскую улицу. Внутри этого района оставалось двадцать пять кварталов, в каждом из которых было от десяти до тридцати домов. В среднем, пятьсот домов частной застройки и две промки с большими зданиями.

У нас было северное и западное направление, на которых мы расширяли плацдарм. Группы, которые работали на западном направлении, проходили через мою позицию. Для штурма мы выработали экономически выгодную тактику по захвату больших территорий в частном секторе. Кварталы тут состояли из квадратов и прямоугольников размером двести на триста и более метров. Мы делили длинную улицу на три части и вбивали клинья в позиции ВСУ с двух сторон и посередине. Развивая наступление и продавливая их оборону, мы расширяли эти клинья и начинали давить им на фланги. Украинцы, боясь, что их окружат, отходили назад на следующую линию домов, а нам оставалось зачистить оставшиеся между нашими клиньями дома. Тактика, придуманная ребятами, значительно снижала наши потери и позволяла двигаться быстрее, забирая частный сектор квартал за кварталом.

На следующий день мы без потерь взяли целый квартал. Не было даже раненных. Продвинувшись еще на квартал на запад, мы уперлись в общежитие, которое мы не смогли штурма-нуть с хода. Эта операция требовала координации с соседями и тщательной подготовки. Чтобы не сидеть на месте и не прокиснуть, я взял с собой «Кротона», и мы пошли на север, зачищать дома захваченного квартала, чтобы не оставлять у себя в тылу никакой опасности. Дома были относительно целыми благодаря тому, что их брали практически без помощи тяжелой артиллерии. Несмотря на все потуги, украинцы отступали. Да, они сопротивлялись и, порой, сопротивлялись отчаянно, но мы давили, и их дух ломался. Судя по шевронам, генерал Сырский, командовавший операцией по обороне Бахмута, напихал сюда сборную солянку высокомотивированных подразделений. Разных идейных бойцов, которые должны были умирать, но не сдаваться. Тем не менее этого не происходило. Наша гремучая смесь из добровольцев и заключенных была на порядок сильнее духом, и, несмотря на все их преимущество в западном вооружении, мы дом за домом, улица за улицей, квартал за кварталом выдавливали украинцев все дальше на север и на запад.

Мы осмотрели все дома и строения, и я отметил, что здесь жили достаточно обеспеченные люди. Дома были с хорошим ремонтом и обставлены современной техникой. В гаражах хранились хорошие велосипеды. По внутреннему обустройству и наличию имущества я на автомате составлял портрет жильцов. Где-то жили достаточно молодые семьи с детьми, где-то люди преклонного возраста. Для себя я отмечал, что примерно половину составляли люди до пятидесяти лет, а остальная половина – взрослые. Было жаль людей, которым пришлось уйти и бросить свои имущество и дома. Большинство книг в домах были на русском языке. Как бы ни называли эту войну, но она выглядела гражданской.