Ночью Макс несколько раз вскакивал в испуге и, затаив дыхание, вслушивался в темноту: ему всё казалось, что он пропустил звонок от напарника — тот самый звонок, после которого выясняется, что где-то снова убили целую семью.

Всю среду они объезжали владельцев конюшен, советуя им покрепче запирать дома. Большинство благодарило за предупреждение, но находились и те, кто встречал их неприветливо.

Лишь в четверг, под вечер, они закончили обход по списку и вернулись в управление.

— Надеюсь, от всего этого был хоть какой-то толк, — проворчал Бёмер, когда машина свернула на парковку перед президиумом.

— Для себя я, по крайней мере, кое-что понял: отдыхать на ферме не поеду никогда в жизни. И куплю целый ящик мухобоек. Похоже, теперь я не выдержу у себя дома ни одной из этих мерзких тварей.

В оперативной комнате следственной группы стояла непривычная тишина: большинство команд всё ещё работало на выезде. Хильгер и Хаук, не вставая из-за столов, продолжали координировать маршруты коллег.

— Восемь дней, коллеги.

И Бёмер, и Макс вопросительно посмотрели на Верену Хильгер, стоявшую у их столов.

— Уже восемь дней ничего не произошло. Может, всё это всё-таки было не зря.

— А может, где-нибудь уже лежат трупы, просто их ещё не нашли.

Хильгер отмахнулась.

— Ну перестань. Хоть немного оптимизма. По-моему, это в любом случае хороший знак.

— Я всё ещё думаю, что Фиссман перечислил нам эти варианты, потому что сам не уверен. Кто знает, может, и убийца тоже?

Бёмер взглянул на Макса так, словно тот только что сморозил глупость.

— То есть убийца не знает, кого убить следующим?

— Да. Фиссман ведь без конца твердит о каких-то знаках, которые видит он, но не видим мы. А если убийца видит те же знаки — и на этот раз они для него недостаточно ясны?

— Хм… Я по-прежнему считаю, что Фиссман просто хотел показать, что может держать нас на расстоянии и морить голодом до информации. Но ладно. Всё возможно. Давай ещё раз съездим к нему, поговорим. Вдруг проговорится, если его немного запутать. Заодно и господина профессора ещё раз прощупаем.

О разговоре с Лёйкеном пришлось забыть: его не оказалось на месте — заместительница объяснила, что он уехал по делам. По её словам, несколько дней назад он распорядился, чтобы в его отсутствие никто не разговаривал с Зигфридом Фиссманом, однако, на её взгляд, ничего страшного не случится, если к пациенту их проводит она.

Макс её уверенности не разделял, но предпочёл промолчать.

Доктор Мойрер повела их другим путём, не тем, которым раньше водил Лёйкен. Когда Бёмер это заметил, она объяснила, что с тех пор, как у Фиссмана появился компьютер, он почти всё время сидит у себя в комнате, где аппарат и установили.

Даже любимые газетные вырезки он теперь разбирал там, а не в общей комнате, как прежде. Туда он выходил разве что посмотреть новости или подслушать разговоры других пациентов, чтобы потом сделать пометки.

Комната Фиссмана была около трёх метров в ширину и пяти в длину, так что место для дополнительного стола с монитором там нашлось без труда.

Когда они вошли, Фиссман раскладывал пасьянс, сопровождая игру громкими междометиями и руганью.

— Зигфрид, — окликнула его доктор Мойрер, когда он никак не отреагировал. — К тебе пришли.

— Нет времени, — отрезал Фиссман, не отрывая взгляда от монитора.

— Но у господ к тебе остались вопросы. — Она кивнула в сторону полицейских. — Я вам нужна?

Бёмер покачал головой.

— Нет, спасибо.

Фиссман дождался, пока врач выйдет, и только тогда заговорил:

— Да-да, вопросы. Нет времени на вопросы, нет времени ни на что. — Говорил он так быстро, что слова почти сливались. — Ничего не видел, ничего не слышал, уходите, до свидания.

Макс почувствовал, как в нём мгновенно поднимается злость. В ту же секунду он приказал себе сдержаться. И всё же в два шага оказался у Фиссмана за спиной и прошипел:

— Одного звонка хватит — и компьютера у тебя больше не будет.

Это подействовало сразу. Фиссман отдёрнул руки так, будто клавиатура вдруг оказалась под током, и так резко развернулся на стуле, что Макс невольно отшатнулся.

Фиссман заметил это и явно получил удовольствие.

— Упс, — ухмыльнулся он, но в следующую секунду лицо его снова стало серьёзным. — Плохой стиль. Очень плохой стиль.

— Что? — Макс уже снова овладел собой.

— Плохой стиль. Дать компьютер как плату, а потом забрать. Это плохой стиль. Я видел знаки, вы — нет. Теперь у меня есть компьютер. Без интернета бесполезный. Но всё равно мой. Забрать — плохой стиль.

— «Уходите, до свидания» — тоже, знаете ли, не образец хороших манер, — вмешался Бёмер. — Компьютер можете оставить себе. Но мы рассчитываем, что вы будете с нами разговаривать и отвечать на вопросы.

— Хи-хи. — На лице Фиссмана снова проступила безумная ухмылка. — Конюшня или нагота, нагота или конюшня. Кто знает, кто знает. Хотя нет, минутку — тут есть ответ. Я знаю. Вы — нет. Хи-хи.

— Вы ведь не можете с уверенностью сказать, кто будет следующим, верно? — Макс пытался вывести его из равновесия. — Вы кичитесь своим якобы знанием, красуетесь, а на этот раз сами не уверены. С таким подходом вам отсюда никогда не выйти.

Фиссман посмотрел Максу в глаза, и в его взгляде снова мелькнуло то жуткое, хищное выражение — холод, от которого сразу становилось ясно, на что способен этот человек.

— Всё, что я говорил, сбылось, — тихо и монотонно произнёс Фиссман. — Всё. Или нет? Хотите, я сейчас скажу, что ваша семья скоро умрёт?

Ледяной холод в одно мгновение разлился по телу Макса. Но за это короткое мгновение в его голове словно прокрутились сразу несколько плёнок.

Он увидел расчленённые тела, небрежно выброшенные, как мусор. Увидел истерзанное тело Дженни, её взгляд. С новой силой ощутил всю боль последних месяцев. И увидел лицо чудовища, виновного во всём этом.

И в то же время он смотрел в холодные глаза напротив, а реальный образ уже начинал сливаться с образом из памяти — будто в жутком морфинге.

В какой-то момент перед ним сидел уже не Зигфрид Фиссман, а…

— Сволочь! — услышал Макс собственный крик и бросился вперёд, врезавшись в Фиссмана.

Всё вокруг закружилось, мысли вспыхнули и тут же схлопнулись. Казалось, рассудок отступил, уступая место чему-то другому — тому, что уже не было способно на разумную реакцию. Макс почувствовал, как вцепился в противника, а потом чьи-то руки рванули его назад, соскользнули, снова ухватили и оттащили от Фиссмана.

— Прекрати немедленно! Ты что, с ума сошёл?

Бёмер. Да, это был голос напарника. Сознание Макса уцепилось за него, как за канат, по которому ещё можно было выбраться обратно к здравому смыслу.

И это сработало.

Макс сидел на полу в двух метрах от Фиссмана, который как раз поднимался. Бёмер присел перед ним на корточки и положил руку ему на плечо. Это прикосновение показалось правильным. Тёплым.

— Всё в порядке?

— Да… Думаю, да.

Бёмер выпрямился и протянул ему руку.

Макс ухватился за неё и с помощью напарника поднялся на ноги.

Фиссман снова сел и уставился на Макса, как змея на кролика.

— Что это было? — тихо спросил Бёмер.

Макс посмотрел на него.

— Пойдём отсюда.

— Всё в порядке?

В дверях стоял санитар и переводил взгляд с одного на другого.

— Что здесь за шум?

Макс покосился на Фиссмана, но тот по-прежнему молча сверлил его взглядом, даже не думая отвечать санитару.

— Ничего, — натянуто улыбнулся Бёмер. — Мой молодой напарник просто споткнулся о собственные ноги. Вот и всё.

По лицу санитара было видно, что он не слишком поверил, но в конце концов всё же кивнул и ушёл.

Бёмер выждал ещё мгновение, затем встал перед Фиссманом.

— Предлагаю считать, что этого разговора не было. Потому что если я передам, что вы только что угрожали убить — или велели убить — семью моего напарника, о выходе отсюда можете забыть окончательно. Ясно?

Наконец Фиссман отвёл взгляд от Макса и перевёл его на Бёмера.

— Ясно. Вы придёте снова. Конюшня или нагота, нагота или конюшня. Вы придёте снова. Тогда и поговорим о моей награде. До свидания.

И в следующее мгновение всё его внимание снова поглотил пасьянс.

Бёмер и Макс ещё попрощались с доктором Мойрер, разумеется, ни словом не обмолвившись о происшествии, и покинули здание.

— Похоже, ты очень хочешь, чтобы Горгес отстранил тебя от дела, да?

Макс непонимающе покачал головой.

— Ты разве не слышал, что сейчас сказал Фиссман?

— Слышал. Но ты всё равно не имеешь права, даже будучи вне себя, бросаться на пациента. И считай, тебе ещё повезёт, если Фиссман будет держать рот на замке. К тому же этот тип сидит в судебной психиатрии. Пусть угрожает сколько угодно — сам он никому ничего не сделает.

— Он угрожал не мне, хотя это было бы логично, а моей семье.

— Потому что понял: так он заденет тебя сильнее. Что, как видишь, и вышло.

Макс остановился.

— А если где-то на воле есть человек, который убивает по указке Фиссмана?

Бёмер тоже остановился и повернулся к нему.

— И как, по-твоему, этот человек получает от него указания?

— Не знаю.

Они уже добрались до управления и припарковали машину, когда у Макса зазвонил телефон. На дисплее высветился незнакомый номер.

— Бишофф, — ответил он.

— Привет, Макс, это Петра.

Поначалу это имя ничего ему не сказало, но в следующую секунду он вспомнил, кто это, и сразу насторожился.

— Привет, Петра. У вас всё в порядке? С Кирстен всё хорошо?

— Поэтому я и звоню. Нет, ей совсем нехорошо. Мне кажется, ты даже приблизительно не представляешь, насколько ей тяжело. И как сильно она боится.

Максу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного Петрой Швиринг.

— Почему? Случилось что-то ещё? Она дома?

— Да. И мне скоро надо возвращаться, она не знает, что мы с тобой говорим. Мы можем встретиться позже?

— Конечно. Где и когда?

— Вчера днём мы с Кирстен были в маленьком парке в конце улицы.

— Да, я знаю это место.

— Почти в самом начале, справа, там есть скамейка. Через час?

— Хорошо. До встречи.

Бёмер не выходил из машины и слышал разговор. Теперь он выжидательно посмотрел на Макса.

— Ну? Что случилось?

— Это была подруга, которая сейчас живёт у Кирстен. Я не знаю точно, в чём дело, но по голосу ясно: всё серьёзно. Я за неё очень беспокоюсь.

Петра уже ждала в условленном месте, когда Макс подошёл. Машину он оставил у обочины неподалёку от дома Кирстен, а дальше дошёл до парка пешком.

Он надеялся, что, увидев Петру Швиринг, вспомнит её, но этого не произошло.

Хрупкая симпатичная брюнетка, сидевшая на скамейке, показалась ему совершенно незнакомой. Когда он подошёл, она поднялась и улыбнулась.

— Привет, Макс. Ты точно такой же, как на фотографиях у Кирстен.

Он пожал ей руку.

— Привет, Петра. Что случилось? Что с Кирстен?

Ему было не до вежливых вступлений — он слишком тревожился за сестру.

Петра указала на посыпанную песком дорожку, уходившую через несколько метров в сторону.

— Пройдёмся немного?

Макс кивнул.

— Из-за этого типа Кирстен совсем на пределе, — начала Петра. — Она почти не спит, вздрагивает от каждого шороха и почти ничего не ест.

— Но почему она мне ничего не сказала? Я же каждый день с ней созваниваюсь.

— Потому что знает: у тебя сейчас очень тяжёлое дело. Она рассказала мне, что ты расследуешь серию этих ужасных убийств. Должно быть, это настоящий кошмар, и она, конечно, понимает, как тебе тяжело.

— Да, но всё равно должна была сказать, если ей плохо. Он снова объявился?

— Да.

Петра вытащила из заднего кармана джинсов сложенный лист бумаги и протянула его ему.

— Это просто распечатка на обычной бумаге, но всё равно ясно, что это.

Макс развернул лист, остановился и уставился на снимок. Фотография была довольно зернистой, но Кирстен он узнал сразу: она сидела за столиком в ресторане, перед ней стояла тарелка, чуть дальше — блюдо с суши. Напротив сидел он сам.

Под снимком простым компьютерным шрифтом было напечатано:

В любой момент, когда захочу!

— Думаю, он хочет дать ей понять, что всё время рядом, да? — предположила Петра.

— Когда это пришло?

— Сегодня утром. Она сказала, что покажет тебе при случае, но я не знаю… Мне показалось, ты должен увидеть это сразу.

Решительным движением Макс сложил листок и убрал во внутренний карман куртки.

— Идём. Пойдём к ней.

— Она рассердится. Я сказала, что хочу немного погулять одна.

— Не рассердится. Пошли.

Когда Кирстен открыла дверь и увидела рядом с Петрой Макса, ей, очевидно, сразу стало ясно, что это значит.

— Значит, погулять, — сказала она и бросила на подругу укоризненный взгляд. — Вот это я понимаю — настоящая дружба.

— Именно, — сказал Макс и, пройдя мимо сестры, вошёл в квартиру. — Петра позвонила мне, хотя знала, что ты, скорее всего, рассердишься. Потому что переживает за тебя. И, по-моему, именно это и называется настоящей дружбой. А теперь — о тебе.

Он дождался, пока все трое окажутся в гостиной.

— Я не стану говорить, что думаю о том, что ты скрыла от меня, насколько тебе плохо. Но сейчас я сделаю несколько звонков, а завтра утром ты поедешь со мной в управление, и мы подадим заявление на неизвестного за систематическое преследование. Этой второй фотографии должно хватить.

На глазах Кирстен выступили слёзы.

— Не знаю, хочу ли я этого. Мне ведь придётся отвечать на тысячу вопросов. И наверняка очень личных, да?

— Кирстен, я не знаю, о чём именно тебя будут спрашивать коллеги. Но сейчас это не главное. Мы наконец начнём что-то делать с этим ублюдком. Ребята там отличные, и я совсем не удивлюсь, если они возьмут его очень быстро.

— Кирстен, Макс прав. Так дальше нельзя. Ты боишься, не спишь…

— Да ладно, хорошо, — отмахнулась Кирстен. — Я пойду.

— Кроме этой фотографии, он присылал тебе что-нибудь ещё, о чём я не знаю?

По тому, как сестра посмотрела на него, Макс сразу понял: да, что-то ещё было.

— Кирстен?

— Да… Вчера пришло ещё одно сообщение. Короткое. И, наверное, не такое уж важное.

— Что там было?

Она помедлила.

— Там было: «Передавай привет брату».

---

 

Отправить