Днём им позвонил профессор Лёйкен. Он сообщил, что Фиссман сегодня в прекрасном настроении и готов с ними поговорить. Более того, у него, по словам профессора, есть нечто, что наверняка их заинтересует.

Они выехали сразу.

По дороге Макс пообещал, что будет держать себя в руках и сделает всё, чтобы вытянуть из Фиссмана сведения, которыми тот якобы располагал.

Через сорок пять минут они вошли в кабинет профессора Лёйкена. Тот поднялся из-за стола и шагнул им навстречу.

— Хорошо, что вы так быстро приехали. С Зигфридом никогда не знаешь, когда у него снова переменится настроение.

— Вы сказали, у него есть для нас информация? — начал Бёмер. — Вы представляете, о чём может идти речь? Он вам что-нибудь намекнул?

— Нет. Сегодня он в необычайно приподнятом настроении и сказал только, что хочет вам кое-что сообщить. Больше мне ничего не известно.

Бёмер уже повернулся к двери, но на пороге остановился и снова обернулся.

— Ах да. Прежде чем мы пойдём к Фиссману, у меня к вам ещё один вопрос. Он касается той пятницы, когда вас не было дома. Помните? Вы сказали, что спектакль, на который вы собирались с женой, оказался распродан. Верно?

— Э-э… та пятница… да. Да, верно.

Макс сразу заметил, как неприятен профессору этот вопрос.

— Хм… странно. Я навёл справки в театре. Мне сказали, что в ту пятницу зал был далеко не полон.

— Я… я этого не понимаю… — лицо Лёйкена заметно покраснело. — В каком именно театре вы наводили справки?

— А в каком были вы?

— Позвольте. — Профессор уже овладел собой. — Что это, собственно, такое? Допрос? Игра? Это просто нелепо. Вы не говорите, в каком театре справлялись, однако требуете, чтобы я подтвердил, тот ли это театр, где были мы. Кроме того, насколько я понимаю, вы пришли сюда говорить с моим пациентом, а не допрашивать меня. Так мы идём к Зигфриду? Или мне вызвать адвоката, чтобы он присутствовал при этом… разговоре?

Бёмер долго смотрел на Лёйкена.

Потом коротко кивнул.

— Идёмте.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — начал Макс ровным, доброжелательным голосом.

Фиссман снова сидел за столом и перекладывал газетные вырезки. Он смотрел на Макса лихорадочно блестящими глазами и криво ухмылялся, но не отвечал.

— Благодарим вас за готовность к сотрудничеству, — добавил Бёмер. — Мы ценим, что вы согласились поговорить с нами.

— Хи-хи, — захихикал Фиссман. — Готовность к сотрудничеству. Ну и смешные же вы. Я кое-что знаю.

Макс подошёл на шаг ближе.

— Именно поэтому мы здесь. Нам очень интересно, что именно вам известно.

— И что я за это получу?

Опять сначала, — подумал Макс.

Он вспомнил своё обещание Бёмеру и сохранил спокойный тон.

— Хорошо. Давайте договариваться. Что вы хотите за эту информацию?

— Хи-хи. Вы знаете. Не знаете, но знаете. Я сижу здесь уже четырнадцать лет. Хватит. Снаружи у меня ещё остались дела.

— Какие именно?

— Дела.

— Какие дела?

— Просто дела. Я хочу свободы.

— Это, к сожалению, исключено, господин Фиссман, — снова вступил Бёмер. — Здесь от нас ничего не зависит. Вы и сами знаете: такие решения принимает судья. Не мы. К тому же мы пока даже не знаем, пригодится ли нам та информация, которой вы располагаете.

— Вот как. — Фиссман отвернулся. — Тогда я ничего не скажу.

— Может быть, мы можем предложить вам что-то другое? — спросил Макс. — Лучшую еду? Двойную порцию десерта? Картины для комнаты?

Фиссман скрестил руки на груди и демонстративно уставился в сторону.

— Тогда предложите сами. Что-нибудь кроме свободы, — сказал Макс.

И в то же мгновение лицо Фиссмана изменилось.

Весёлость и детское упрямство исчезли без следа. На смену им пришла внезапная, тяжёлая серьёзность. Глаза потухли, утратив прежний блеск, и в них проступило что-то холодное, опасное. У Макса по спине пробежал озноб.

— Вы нашли что-нибудь у жертв? Что-нибудь необычное? То, чему там не место? Цветок, например? Белую… лилию?

У Макса будто лёд разлился по жилам. Краем глаза он увидел, как мгновенно подобрался напарник.

— С чего вы это взяли? — хрипло спросил Бёмер.

И в тот же миг безумная ухмылка снова вернулась на лицо Фиссмана.

— Я знаю. А вы — нет. Так что там с моей платой?

— Посмотрим, что можно сделать, — сказал Макс, с трудом удерживая голос твёрдым.

Если им ещё требовалось окончательное доказательство того, что этот человек посвящён в подробности убийств, то сейчас они его получили.

— Но об освобождении не может быть и речи. Подумайте о чём-нибудь другом. Наверняка есть и другие вещи, которые вы хотели бы получить.

— Тогда свободный выход. Утром — наружу, вечером — обратно. У меня осталось кое-что незавершённое. Наружу, обратно, наружу, обратно.

— Нет. Это невозможно.

Фиссман поднял взгляд к потолку и почесал указательным пальцем за ухом.

— Тогда компьютер с доступом в интернет.

— Компьютер — да. Но без интернета. Зато с играми и разными программами, — предложил Бёмер и взглянул на профессора Лёйкена, который всё это время молча стоял в стороне.

Тот нерешительно кивнул.

Фиссман опустил взгляд на столешницу и на несколько секунд задумался.

— Хм… ладно. — Он выровнял несколько газетных вырезок параллельно друг другу. — Я вам кое-что скажу. Но усложню задачу: дам два варианта. Когда кто-нибудь снова умрёт, вы найдёте либо хлев… либо фотографии голых женщин. Много фотографий.

— Что? Что это значит? — голос Бёмера стал жёстче и громче. — Что именно вы называете хлевом? Конюшню? Курятник? Свинарник?

— Хи-хи.

— Чёрт побери, это может означать всё что угодно. И что, по-вашему, мы должны делать с такой информацией?

— А что, по-вашему, я должен делать с компьютером без интернета?

— Господин Фиссман, мы пообещали вам компьютер лишь в том случае, если вы дадите сведения, которые действительно помогут следствию.

— Я знаю. Я вижу знаки, а вы не видите ничего. Немного информации — за немного награды. Всё увидеть можно только за полную плату.

С этими словами Фиссман снова занялся своими вырезками и перестал обращать на них внимание.

В конце концов следователи сдались и вслед за Лёйкеном вернулись в его кабинет. Там Бёмер объяснил, что компьютер доставит один из коллег, как только на него установят тщательно подобранный набор программ. В том числе текстовый редактор — возможно, Фиссман захочет что-нибудь записать, а потом они смогут это изучить.

По дороге назад Макс вслух сформулировал то, что не давало ему покоя с той минуты, как Фиссман предложил им этот странный выбор.

— Мне кажется, на этот раз он и сам не знает, что произойдёт дальше. Он умён и потому прячет неуверенность за упрямством — просто потому, что не получает желаемого.

— А мне кажется, этот тип просто морочит нам голову, — отрезал Бёмер. — То, что он прекрасно знает, какая мерзость творится, он уже доказал белой лилией. Это знание преступника. А теперь этот ублюдок показывает, что может держать нас впроголодь сколько угодно.

Некоторое время они ехали молча, потом Бёмер спросил:

— Что ты думаешь о Лёйкене?

— Ты о театре? Он врёт. Это было видно ещё у него дома. Когда он заговорил о спектакле, взгляд его жены сказал больше любых слов.

— Возможно, стоит проверить его алиби на время убийств.

— Обязательно. Но я всё думаю: зачем ему было звонить нам и указывать на Фиссмана, если он сам замешан? Без его наводки мы бы вообще не узнали о Фиссмане. Да и с самим профессором, скорее всего, никогда бы не познакомились. Зачем ему добровольно подставляться под подозрение — особенно если мы почти ежедневно с ним пересекаемся?

— Потому что, возможно, это часть его игры. Мы должны его знать, а он — быть вплетённым в расследование.

На несколько минут оба умолкли, погрузившись в собственные мысли.

Инстинкт подсказывал Максу, что Лёйкен что-то скрывает. И всё же он никак не мог представить профессора с мушиной маской на голове, хладнокровно кромсающего людей.

— Я всё думаю о той бедной девочке, Неле, — наконец сказал Макс. — Она сказала: «Да бросьте вы это. Вы же видите, что происходит. Он знает». Как думаешь, кого она имела в виду? Фиссмана? Похоже, он и правда что-то знает.

— Хм… — Бёмер провёл ладонью по бороде. — Но почему мы должны всё бросить? Тогда у него самого не осталось бы никаких шансов выторговать себе освобождение.

Они снова ненадолго замолчали, потом Бёмер предложил:

— Давай ещё раз попробуем поговорить с девочкой. Может, она всё-таки скажет что-нибудь, что сдвинет нас с места.

— Но ты же понимаешь… — начал Макс.

Бёмер примирительно поднял руку.

— Я целиком оставлю разговор тебе и буду держаться в стороне. Если ты решишь, что пора остановиться, мы сразу уйдём.

— Ладно.

Психолога они встретили в коридоре, ведущем к палате Неле. Она шла им навстречу с дымящейся кружкой кофе в руке.

— Добрый день, — сказал Макс, удивившись, что застал её здесь. — Вы находитесь при Неле круглосуточно?

— Нет, только днём. На ночные смены у меня есть коллега. По крайней мере, ещё несколько дней. А дальше будет видно, каково состояние Неле.

— Как вы считаете, можно попробовать с ней поговорить?

— Хм… — Они подошли к двери палаты и остановились. — Ей немного лучше. Но я не знаю, как она отреагирует на вопросы о той ночи.

— Это действительно очень важно, — сказал Бёмер.

— Хорошо. Но только если вы пообещаете быть предельно осторожными и немедленно остановитесь, как только я подам знак.

— Обещаю, — ответил Макс.

Когда они вошли в палату, Неле никак не отреагировала.

В отличие от их прошлого визита, она не смотрела в потолок. Девочка лежала на боку, лицом к двери, но взгляд её скользил мимо них, пока они медленно подходили к кровати.

— Здравствуй, Неле, — мягко произнёс Макс.

Он взял стул, поставил рядом с кроватью и сел.

— Мы решили заглянуть к тебе и посмотреть, как ты себя чувствуешь. Ты помнишь, кто мы?

Глаза девочки остановились на Максе, на несколько секунд задержались на его лице и снова ушли в сторону. У него не возникло ощущения, что она действительно его видит.

— Меня зовут Макс. А это мой коллега Хорст. Я хотел бы немного с тобой поговорить, если ты не против. Можно, я задам тебе несколько вопросов?

Никакой реакции.

— Я всё же попробую, хорошо? Когда мы приходили к тебе в прошлый раз, ты сказала: «Он знает». Ты можешь сказать, кого имела в виду?

Неле снова посмотрела на Макса, но теперь, похоже, действительно его заметила. Её глаза чуть сузились, однако она по-прежнему молчала.

— Ты помнишь, что сказала нам это?

Макс снова немного подождал, пока Неле молча смотрела на него.

— Тот, кто знает… его, случайно, не Фиссман зовут?

Прошло три или четыре секунды. Потом губы девочки дрогнули, и она что-то произнесла, но Макс не расслышал.

— Что ты сказала? Я не понял, Неле.

Когда её губы шевельнулись вновь, Макс наклонился так низко, что его ухо оказалось почти у самого её рта.

И тогда он разобрал:

— Человек-муха.

---

 

Отправить